Болеро

      Дни в Венеции летели незаметно, ибо, несмотря на всю скрытую распущенность этого города, праздность здесь порицали. Мистер и миссис Ли были заняты решением вопроса с созданием семейного портрета. По этому случаю в город пожаловала падчерица миссис Ли — Луиза и её новоиспечённый супруг — Джеймс Морли.       В доме разом прибавилось шума и суеты, и Парис с Эйдном предпочитали находиться в саду, где Ли мог спокойно работать над бумагами, а Роззерфилд — выполнять заданные ему уроки по танцам.       — Лучше тяни носок и выпрямляй ногу в колене, — не глядя, сказал Эйдн, перекладывая желтоватые листы бумаги на столике в две стопки.       — Вы даже не посмотрели, а уже говорите, — фыркнул Парис, но ошибку всё же исправил.       Они находились в саду, в очередной раз сбежав в скопления розариев от бесконечных сплетен Луизы и разговоров миссис Ли на тему проклятого портрета, но всё равно их голоса доносились с веранды, где дамы устроились пить чай и болтать о жизни. Ярко светило солнце, поя знойным теплом тяжёлые бутоны и молодую зелень, а посему мысль о сидении дома сама по себе представлялась унылой до абсурда.       — Я нюхом чую, когда ты начинаешь халтурить, — отозвался премьер, извлекая из кармана изумрудного жилета часы на цепочке, и, посмотрев на время, окунул перо ручки в чернильницу, после чего продолжил писать.       — Что вы там всё время пишете? — спросил юноша, и подойдя, заглянул Эйдну через плечо.       — Так… нудная рутина. Банковское дело: кое-какие документы по финансовым вложениям, — скупо пробормотал он, не отрываясь от занятия.       — Разве вы заняты в банковском деле? — удивился Парис.       — А ты думал, я живу в достатке, лишь являясь балетмейстером? — ухмыльнулся тот, — Все в моей семье связаны с банкирством. Я же этим занимаюсь лишь по финансовым соображениям. Цифры и нудная писанина для меня слишком скучны, чтобы питать любовь к ним.       Парис пожал плечами и вернулся к упражнениям. Лучше не мешать, а то ещё ошибётся.       Ему надоело отрабатывать новый элемент и юноша решил повторить «перетекание». Так он про себя называл плавные переходы из одного положения в другое. Это успокаивало, и Эйдн ворчать не будет, потому что одновременно оказывалась нагрузка на мышцы ног и тренировка равновесия. Постепенно Парис впал в какое-то приятное полусонное состояние. Возможно, было виновато весеннее солнце, которое в Венеции грело не хуже летнего в Англии.       Через неопределенный отрезок времени он услышал звяканье ручки об стол и облегчённый вздох Эйдна.       Премьер наконец закончил с работой и, выпрямившись, посмотрел на Париса, выполняющего a la seconde в сорок пять градусов. И всё-таки, халтурит. Снова делает эту цепочку элементов, позабыв о заданном. Но все же, та плавность, с которой он выполняет это упражнение, завораживает. Такой невыразимо прекрасный в своих белых одеждах, что по коже проходит озноб.       Наконец, почувствовав усталость в ногах, Парис прекратил «перетекание». Солнце стояло высоко и ощутимо припекало, так что в горле заскреблась лёгкая жажда. Заметив, что Эйдн откинулся на спинку стула, Роззерфилд беззаботно проронил:       — А, вы уже закончили… — он подошёл к столу и, налив из графина воды в стакан, опустошил его, — Здесь так жарко! В Лондоне наверняка все ещё в плащах ходят.       — Это же южный город, — пожал плечами Эйдн, — Лично я уже привык, хотя поначалу ощущал себя странно.       — Хотите сказать, что вам не жарко? — юноша поставил стакан обратно.       — Нет, ангел мой, — Ли как-то странно ухмыльнулся, после чего внезапно схватил его за руку. Англичанин охнул. Не успел Парис опомниться, как оказался у него на коленях, в объятиях, пленённый требовательным поцелуем в губы, — У меня озноб проходит при виде тебя, — прошептал он юноше на ухо, проводя рукой по чувствительной коже спины под свободной рубашкой и, стянув ткань с плеча, начал ласкать его губами.       — Вы что делаете?! Прекратите немедленно! — прошипел Парис. Обычно поцелуи Ли он воспринимал с удовольствием, однако сейчас, когда в нескольких метрах от них, за стеной из листвы розового кустарника, на веранде, сидели миссис Ли и миссис Морли, он не мог позволить себе вновь поддаться Эйдну, поскольку был уверен, что его возглас они прекрасно слышали.       — «Парис, Эйдн… у вас там всё в порядке?», — крикнула миссис Ли.       — Да, матушка! — едва сдерживая смех, отозвался Ли, с трудом удерживая Париса, который не оставлял попыток вывернуться у него из рук, — Че… чернильница опрокинулась!       — Ой, боже ты мой… Осторожней надо быть, — женщины вновь вернулись к беседе.       — Гнусный лгун! — чуть слышно прорычал Парис, прекратив тщетные попытки освобождения, — Вы вообще знаете такое слово, как «границы»?!. Если нас увидят…       — Нас не увидят, mon cher… — прижав к себе за талию, Эйдн целовал его в шею, проводя по ней языком и слегка прикусывая; тёплым прикосновением губ пробуждая и обостряя все дотоле спавшие ощущения.       — Н… — чуть было не застонав, Роззерфилд спохватился и зажал себе рот ладонью. Развязав и ослабив шнуровку на рубашке, Ли обнажил плечи и грудь юноши, а после — скользя устами, кончиками пальцев по коже, играя с сосками и томительно терзая их в жадном исступлении, вызвал дрожь в изящном теле.       — Вы… вы ужасны… а-ах… Вам что — нравится меня пытать?.. — шёпотом взмолился Парис, обнимая его за шею и зарываясь лицом в слабо пахнущие корицей вороные волосы, — Что, если… я не сдержусь и они… обо всём догадаются?       — Если ты не удержишься… — Эйдн коснулся соска горячим языком, проникая рукой под тонкую ткань штанов Париса, — Мне придётся завязать тебе рот, dolcezza mia. Это будет возбуждающе для меня, но не для тебя, — он улыбнулся, по-садистски ласково, и Роззерфилд в отместку укусил его за ухо. Что за дьявол!       — Ау… — Ли зажмурил один глаз и обхватил юношу под коленями, — Ну, ты сам напросился!       В следующую секунду Парис впился руками в плечи Эйдна, кусая губы едва ли не до крови, и содрогаясь от переполнявших его жарких, бешеных ощущений в области паха.       — Тише, дитя… Сейчас всё успокоится, — прошептал премьер, проводя по его щеке свободной рукой и откидывая назад свесившиеся на глаза волосы, касаясь кончиками пальцев пушистых ресниц на тонких веках и раскрытых в беззвучном крике губ.       Спустя несколько минут Парис наконец смог расслабить мышцы и буквально упал Ли на грудь, пытаясь восстановить дыхание. Тот с улыбкой лизнул палец и взяв со стола графин с водой, смыл с руки остатки спермы.       — Так-то, ангел мой, — он успокаивающе гладил Роззерфилда по голове.       — И з-зачем вы это делаете?.. — едва шевеля губами, вымолвил Парис, чувствуя почти мертвецкую усталость, и в то же время великолепную расслабленность с затихающими отголосками удовольствия.       — Мне нравится смотреть на тебя, когда ты сгораешь от желания… — Эйдн нашёл губы юноши и приник к ним, перебирая золотое руно волос на влажном лбу, — Ты становишься таким же восхитительным, как юный Дионис, как крепкое вино. Такой же ароматный и пьянящий, — мягкая, нежная улыбка не сходила с лица Эйдна, и Парис решил, что на этот раз простит ему дерзкую выходку, но сравнение с богом вина и разврата — это слишком.       — Я не настолько порочен, чтобы сравнивать меня с Дионисом, — сказал он, — Скорее уж это звание вам подходит.       — Но, помилуй, меня так не зовут! — тихо засмеялся Эйдн, — В отличие от тебя, mio angelo.       — Меня зовут Парис, а не Дионис, если вы ещё не забыли! — недовольно, стараясь говорить шёпотом, отозвался Роззерфилд.       — Я прекрасно помню твоё имя, любовь моя. Вот только Дионис в римской мифологии еще иногда именовался Парисом, а всем известный человек, носивший это имя, считался его прототипом.       — Вздор! — юноша вскочил на ноги и принялся быстро зашнуровывать рубашку, — Вы, верно, ошибаетесь…       — Не думаю. Парис и Дионис — один и тот же персонаж, — скрестив руки на груди, ответил Ли.       — Мои родители явно не знали этого аспекта, давая мне имя… — пробурчал Парис, наливая воды из графина в руку и протирая влажной ладонью лицо и шею.       — Возможно, — улыбнулся Эйдн, — Но, на мой взгляд, они не ошиблись.       — Это вам так кажется, с вашим неуёмным сладострастием, — отрезал тот.       — О, caro, если бы ты видел себя моими глазами, то так бы не говорил, — покачал головой премьер и, встав, расстелил на столе белую салфетку, после чего открыл чернильницу и выплеснул её содержимое на ткань. Парис ошарашенно посмотрел на его действия.       — Что вы делаете?       — Претворяю выдумку в жизнь. Мы же опрокинули чернильницу, — улыбнулся Эйдн.