Болеро

      Помимо занятий танцами были также уроки философии, географии, математики и языков. Для Париса это, в целом, было труднее, нежели физическая муштра, и когда он поднимался из-за письменного стола в библиотеке, у него голова шла кругом, по весу напоминая свинцовый котел.       — «Груз знаний — самый тяжёлый и самый полезный в мире», — обычно говорил в таких случаях Эйдн, с безжалостной улыбкой целуя его в макушку. На что Парис только фыркал и отправлялся спать, будучи совершенно измотанным морально. Он понимал важность образования, но Эйдн…       «Дьявол!», — думал юноша, засыпая.       Каждый вечер миссис Ли рассказывала о том, как они с Луизой и всеми остальными провели день:       — Сегодня какие-то энтузиасты подговорили гондольеров устроить лодочное плаванье наперегонки. Такое зрелище! Мы болели за красавца в шляпе с синей лентой, но он пришел вторым… — щебетала она, то и дело обращаясь за поддержкой к мужу и падчерице, — А после ездили к сеньору Марчелло, позировать для портрета. Господи, вы бы видели, какое великолепие сейчас появляется на холсте! Словно бы не на картину смотрю, а в зеркало! Мы пригласили его сегодня на ужин. Должен быть примерно через полчаса, — она посмотрела на напольные часы, которые показывали половину восьмого вечера.       — Что же вы такого сказали ему, матушка, что Мастер соизволил спуститься с небес своего искусства на нашу грешную землю и почтить нас визитом? — иронично поинтересовался Эйдн, отрываясь от чтения новелл Бокаччо, — Обычно он не любит появляться на публике и в гостях.       — Не дерзи! — пихнула его локтем мать, — Мастер Марчелло — художник, а это люди сложные, и потому не нам их судить. Да и потом, он сам не раз тебя звал в гости, но ты так и не соизволил посетить его палаццо. Чем ты лучше?       — Верно, верно… — пробормотал Ли, и Парису, сидящему на широком подоконнике у открытого окна, показалось, что губы его как-то напряженно скривились.       В отличие от Эйдна, он гораздо чаще встречался с Мастером. Первые два раза — на карнавале (причём, второй раз он его видел издалека), а третий — когда вместе с миссис Ли и Луизой был в городе. Ему нужно было купить несколько книг, которые Ли задал ему прочесть, а с дамами ему просто было по пути — они направлялись к мастерской портного, располагавшейся всего на пол-улицы дальше книжных прилавков. Парис уже расплатился за покупку, когда услыхал тоненький голосок Луизы:       — Сеньор Марчелло, какая встреча! Какими судьбами? — обернувшись, он увидел, что леди остановились, глядя на художника в тёмно-бордовой мантии. Тот с приятной улыбкой подошел и поздоровался. Его слуга — юноша лет двадцати с коротко стриженными волосами, тоже остановился, поставил на землю упакованные в бумагу громоздкие коробки.       — Мне пришлось оставить работу, дабы пополнить запасы красок. Однако тот цвет изумруда, что я приобрёл, ни в какое сравнение не идет с вашими глазами, сеньора, — и это не похоже было на лесть: у миссис Морли и впрямь глаза были необычайно насыщенного зелёного цвета.       — Ох, ну скажете тоже! — Луиза от смущения закрылась веером, а миссис Ли сказала:       — С нетерпением ждём новых работ, Мастер. Мы идём к портному, а Парис пришёл за книгами… к слову, где же он?.. — наконец, разглядев среди толпы подопечного, она помахала рукой, подзывая его, — Парис!       — А, прелестное дитя карнавала… — Марчелло слегка поклонился в ответ на аналогичное приветствие Париса, — Рад, что ты пребываешь в добром здравии.       — Благодарю, сеньор.       Они ещё долго все вчетвером простояли, разговаривая. Марчелло оказался прекрасным собеседником и создавал впечатление умного и, ко всему прочему, глубоко сведущего в искусстве человека. Также, его на первый взгляд усталый вид при длительном рассмотрении приобретал своеобразную красоту, придавая ему какой-то странный, аристократический шарм. Во время карнавала, когда снимались все условности, он носил в основном мантии, считая, что ниспадающие складки ткани смотрятся гораздо приятнее безликих сюртуков и даже ставших редкими камзолов. Непослушные вьющиеся волосы были как обычно собраны в косу; глаза янтарно-карего цвета. Ничто в нём не отталкивало, и Парис не мог понять, почему Эйдн реагирует на любые упоминания о Мастере так странно. Юноше нравился Марчелло. Было в нём что-то от мягкой теплоты Эйдна. Этим они явно походили друг на друга.       Марчелло прибыл с опозданием на десять минут.       — Здравствуйте, Мастер! Вы очень вовремя, — поприветствовала его миссис Ли, — Я рада, что вы приняли приглашение, — тот поцеловал женщине руку в знак признательности.       — Н-да, маэстро. Не слишком поздно, но и не ко времени, — хмыкнул Эйдн и Парису захотелось его больно толкнуть в бок. Какая муха его укусила?       — Эйдн! — прошипела его мать.       — А, друг мой, — улыбнулся Мастер, — Я вижу, с вами всё хорошо, раз ваш язык не утратил прежней остроты.       — Разумеется, Мастер, — сладко и одновременно ехидно улыбнулся Эйдн, — Вы как всегда крайне прозорливы.       Роззерфилд потёр переносицу двумя пальцами, едва сдерживаясь, чтобы не закрыть глаз ладонью от стыда за Ли. Видимо, у того в очередной раз помутнение рассудка.       — А… прошу в столовую. Все уже готово, — спасая положение, с лучезарной улыбкой сказала миссис Ли и, схватив Мастера за обе руки, повела его в нужную комнату, увлекая за собой остальных и не забывая одарить сына напоследок грозным взглядом.       Парис повернулся к Эйдну:       — Вы что творите?!       — А что я творю? — со странной улыбкой удивился он.       — Вы ведёте себя, как ребёнок! — стараясь говорить как можно тише, выпалил Роззерфилд, — Что такого вам сделал Мастер, что вы позволяете себе… — Эйдн внезапно протянул руку и зажал ему рот ладонью.       — Такие люди, как Мастер у меня всегда вызывали улыбку, — тихо ответил он, не давая юноше возможности для дальнейших возражений, — Поскольку убиваться в данном случае уже бесполезно. А жалость… нет на свете хуже чувства к человеку, чем это, — он отпустил Роззерфилда и направился в столовую, на зов матери. ______________       Последующие два часа прошли за оживленными разговорами. Парис же, озадаченный словами Эйдна, время от времени поглядывал то на него, то на Марчелло. Ли наконец-то вернул себя в рамки, а Мастер из них и не выходил, оставаясь всё таким же любезным и спокойным, с той же лёгкой манерностью, причем у Париса складывалось впечатление, что Марчелло и Ли связывают отношения давно знакомых людей, почти дружеские, хотя Эйдн держался очень официально, если не отстранённо. Но, сколько бы премьер ни ехидничал насчет Мастера, Роззерфилд понимал, что неприязни к художнику Эйдн не испытывает, скорее, нечто похожее на сожаление, и старается это скрыть за смехом.       Не единожды Парис ловил на себе взгляд янтарных глаз, и с каждым разом проникался всё бо́льшим чувством расположения к Марчелло. От этого человека прямо-таки исходила положительная энергия, сдержанное спокойствие. Словно тихая гавань. Эйдн же был похож на спящий вулкан: никогда не знаешь, чего от него можно ожидать. Разные и похожие одновременно.       — А что вы запланировали к работе после нашего портрета? — спросила миссис Ли, — Париса?       — Вполне возможно, — засмеялся Мастер, — Однако, как вы нетерпеливы, сеньора. Обычно я держу свои замыслы в секрете до их осуществления.       — Ну маэстро… — мать Эйдна подпёрла руками овальное лицо с едва заметными следами увядания, что, впрочем, не умаляло её зрелой прелести, — Окажите мне милость по старой дружбе — поделитесь своими планами. Мы жаждем узнать, что за шедевр последует после этого!       — О, сеньора, если бы я сам знал! — Марчелло покачал головой, а после посмотрел на Париса, — Но идея написать вашего друга весьма заманчива, — янтарные глаза сузились от улыбки, образовав в уголках мелкие морщинки, — Если, конечно, мистер Роззерфилд согласится.       — Парис? — позвала его Луиза и юноша перевёл взгляд на неё, — Ты слышал? Сеньор Марчелло хочет нарисовать твой портрет. Ты согласен?       — Я? — все выжидательно на него смотрели и Парис, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Эйдна, неуверенно кивнул: — Да… конечно. Почему бы и нет.       Беседы продолжались ещё довольно долго, и когда Парис, как и все остальные члены дома, отправился спать, то чувствовал себя до крайности утомлённым. Не хотелось ни о чём думать, но его по-прежнему снедал один вопрос:       — Скажите, что такого произошло с Мастером, что вы с такой насмешкой к нему относитесь? — не выдержав, снова спросил Роззерфилд у итальянца, останавливаясь возле своей комнаты.       Эйдн хмыкнул и ответил:       — Я тебе уже всё сказал. Я смеюсь, чтобы не жалеть. Доброй ночи, — он наклонился и поцеловал юношу.       Но тот удержал его за голову и, разомкнув губы, сказал:       — Ну нет уж, не уходите от ответа! Вы так и не назвали мне причины.       — Мастера сгубила красота, а тебя вскоре сгубит любопытство, если будешь так настойчиво лезть не в свои дела, — премьер открыл дверь и подтолкнул Роззерфилда в комнату, — Поэтому прекрати эти глупости.       — В таком случае вы прекратите вести себя, как испорченный ребёнок! — яростно отозвался Парис, цепляясь за дверной косяк, чтобы Ли не смог втолкнуть его в комнату,       — Вы думаете, ваши глупости не раздражают меня?! Ещё как бесят! И раз вы намерены продолжать в том же духе, я хочу услышать объяснение, чтобы в дальнейшем хоть как-то сдержаться и не надавать вам оплеух, когда вы в очередной раз начнёте издеваться над Мастером! — и прикусил язык, раздумывая, влетит ему сейчас за его чрезмерную откровенность или нет.       — Так ты не пойдешь спать? — словно не услышав его, спросил Эйдн.       — Нет! — упрямо глядя на Ли, ответил Парис.       — Что ж, прекрасно! В таком случае, я тебе помогу, — он вдруг подхватил его под колени и, закинув на плечо, зашёл в тёмную комнату и закрыл дверь.       — Да что вы себе позволяете?! Пустите! Немедленно! — возмутился Парис и почувствовал спиной удар обо что-то мягкое — его сбросили на кровать, — Не…- ощутив поцелуй в угол рта, Парис попытался увернуться, грубо толкнув Эйдна в грудь, но тот поймал его запястья и прижал их к постели.       — Ты не знаешь, на что злишься, caro… — прошептал он ему на ухо, коснувшись лёгким поцелуем щеки отвернувшегося в досаде и обиде Париса, — Иначе бы понял, что я желаю тебе только лучшего. И лучшее сейчас — ничего не знать… — его руки бережно и искусно скользили по отзывчивому телу, пробираясь под одежду и находя самые чувствительные области своего юного любовника. Парис ощутил, как его существо перестаёт ему подчиняться, с неистовой силой устремляясь навстречу этим порабощающим ласкам, после чего, охваченный волной ослепительного возбуждения, сдался, с досадой понимая, что его бунт сломлен, а губы уже сами собой раскрылись, предательски выдавая невысказанные желания, чем Эйдн тут же не преминул воспользоваться.       — Ах, негодник… станешь снова меня донимать? — с неохотой разорвав сладостно-глубокий поцелуй, Ли с соблазнительной, многообещающей улыбкой погладил его разгоревшиеся губы кончиком пальца, и Парис, решив отложить решение моральных дилемм на потом, взял его в рот, чувствуя приятный, неопределенный вкус кожи. Во мгновение ока все мысли, волновавшие его, стёрлись, канули в неизвестность под напором Эйдна.       — Не… нет…       — Прекрасно, caro… Будь моей музой, юный ангел… — горячие руки умело ласкали его и, несмотря на жуткие ночные тени на стенах, обещали рай, полный бесконечного наслаждения и сжигающих дотла поцелуев, — И забудь о нём… ____________       Пребывание в Венеции стало прекрасным отпуском после всех непрерывных тренировок и событий, произошедших в Англии, а также после карнавального выступления, оставившего в памяти Париса самые жуткие воспоминания. Ни один из своих страхов он не замечал так явно, как этот, но выступлений в ближайшее время не ожидалось, а потому юноша всецело погрузился в наполненную плеском воды, музыкой скрипок, мандолин и певучей речи атмосферу города. Хотя и почти не понимал итальянского, он любил бродить по городу и наблюдать за его жителями, смотреть представления уличных комедий дель-арте, как кукольных, так и в исполнении актеров театральных трупп.       Заходя в собор Сан-Марко, раз за разом он испытывал некое благоговение, глядя на строгие лики святых, взирающие на людей со своих исполненных золотом мозаик и арок.       Он и раньше видел эти взгляды миндалевидных глаз — в детстве отец каждое воскресенье водил его в церковь, учил исповедоваться и сам совершал этот обряд, чего Роззерфилд так и не смог оценить. Ему никогда не становилось легче от исповеди кому-то, кого он даже не видел из-за мелко зарешечённой стены церковной кабинки. Наоборот, юноше всегда становилось невыносимо больно, до слёз, когда приходилось рассказывать всё, что он совершил, хотя тогда это были сущие пустяки, детские шалости. Последний раз отец отвёл его в церковь незадолго до своего предательства.       — «Святой отец — хороший человек. Ты можешь ему всё рассказать, — сказал Кайл, — Он отпустит твои грехи».       Но Парис так и не смог выдавить из себя ни единого покаяния, несмотря на все успокаивающие уговоры священника сквозь ветхую решётку. Не было ощущения, что тебя кто-то услышит, даже Бог, в которого остаётся лишь слепо верить, не зная — существует он в действительности или нет. Тюрьма собственных мук. Исповедь, брошенная в равнодушную пустоту.       — «Дайте мне поговорить с вами лицом к лицу, святой отец, — прошептал тогда юноша, — Я вижу всего лишь тень. Дайте мне увидеть ваши глаза».       Но священник так и не вышел к нему. Отец же, исповедавшись, глядя на следы слёз на лице Париса, сказал:       — «Никогда не будь таким, как я, дитя моё. Учись у мира, у великих, чьё тепло души не отпустит тебя в минуты горя и даст свободу, когда ты будешь в ней нуждаться. Никогда не будь таким же, как я», — это полное муки и печали лицо на фоне расписанных ликами белых стен Парис запомнил навсегда. На тот момент он не понял, к чему отец сказал это, а после всего, что случилось в дальнейшем, юноша осознал: это были муки совести и горечи от преступлений, что отцу предстояло совершить в дальнейшем. И тот не хотел, чтобы его сын был таким же слабовольным трусом, как он сам. Как и все родители, Кайл Роззерфилд хотел уберечь Париса от повторения собственных ошибок и переступил через самообман. Это было проявлением любви, однако, забитой малодушием и страхом, отправившим сына на самое социальное дно, где, словно змеи в жертвенной яме, кишат всевозможные человеческие пороки. В итоге, как бы граф ни хватался за жалкую соломинку, смерть всё равно унесла его, оставив лишь вызывающие смесь презрения и глубокой печали воспоминания.       Парис вздохнул и вышел из собора на залитую солнцем площадь, заполненную людьми и стаями голубей. Теперь всё то, что ему пришлось пережить в Англии, то, что практически лишило его доверия людям, казалось кошмаром в жаркую, душную ночь. Разве это тёплое, ласковое солнце и искусная резьба на стенах, звук голубиного воркования и хлопанья хрупких крыльев может напоминать о сыром мраке убогих комнат? Всё это растворилось, будто сон…       Вернулся в палаццо он ко времени. Все, за исключением Эйдна, которого не было дома, собирались куда-то идти.       — О, Парис! Не переодевайся — ты идешь с нами, — сказала миссис Ли, поправляя перед зеркалом украшенную кружевными розами шляпку.       — Куда? — юноша остановился, удивленно смотря на возбужденную суету супружеских пар.       — К Мастеру. Сегодня он закончит наш портрет — ох, скорее бы! И я хочу, чтобы ты на него посмотрел своим свежим, незамутнённым взглядом. Мы-то его все дни напролет видим, и уже не знаем, где глаза нас обманывают, а где нет. _______________       Палаццо Марчелло было куда больше дома Ли, почти огромным, и в менее ярких красках, но с присутствовавшими в обилии колоннами и арками, подпиравшими своды потолка. Их нефритовую или бежевую округлую поверхность бороздили узоры и порой надписи на непонятном языке. Пол во всех помещениях был вымощен в шахматном порядке плитами из оливкового и коричневатого мрамора. Кое-где лежали ковры. Столы, накрытые вышитыми скатертями, стулья с мягкими спинками и прочая мебель не заполняли дом в большом количестве, оставляя много места, отчего казалось, что дом наполнен воздухом. Серебряные и золотые подсвечники, вазы из китайского фарфора, тяжёлые гобелены со сценами из древнегреческих и римских мифов на стенах… И картины. Множество совершенно роскошных полотен в богатых рамах. Хотя их и было много, они не завешивали все стены, как в галерее, лишь украшая помещение по мере их надобности. Мастерская художника находилась в самом конце палаццо, и потому Парис успел посмотреть множество комнат. Судя по красоте картин, их бесподобной живости, одного небольшого полотна было вполне достаточно, чтобы продав его, купить половину этих апартаментов.       Черноволосый слуга, которого Роззерфилд видел и раньше, привел их в мастерскую — на удивление пустую небольшую комнату, со стоящими у стены картинами. В ней, кроме большого мольберта, стола с красками и мягкой, обитой красным бархатом широкой скамьи на высоких витых ножках, больше ничего не было. Ничего, что могло бы отвлекать от работы. Марчелло, увидев их, отложил палитру и кисть и вышел навстречу гостям.       — Добрый день, Мастер. Мы пришли, как вы и назначили, — с сияющей улыбкой поприветствовала его миссис Ли, — Вы говорили, что осталось совсем немного…       — Да-да, конечно. Кое-какие нюансы, но, тем не менее, очень важные, — кивнул тот, вновь возвращаясь за мольберт со стоящим на нем большим холстом, — Рассаживайтесь, господа и дамы, прошу вас. Вы не забыли поз?       — Разумеется, нет, — отозвалась Луиза, присаживаясь на скамью, — Столько времени сидеть в одном и том же положении… такого у меня не было за всю мою жизнь. До самой смерти не забуду.       Художник засмеялся, продолжая работу.       — У меня уже такое было, — сказала мать Эйдна, — Много лет назад… Ах, вы тогда были ещё совсем юным, Мастер, но талант в вас, как и во всех гениях, уже бил ключом. Мальчик-Ботичелли, безумец, лишающий себя еды и сна ради окончания небольшого фрагмента на картине. Вы бы поберегли здоровье, милый друг. Мы хотим оставаться с вами как можно дольше.       — Ваша забота мне безумно приятна, сеньора, — ответил Марчелло, — Но искусство также притягивает, как и пьянящее вино, как дурман-трава. Мои желания и потребности обращаются в ничто в сравнении с этой великой силой.       — Будь по-вашему, — вздохнула женщина, поправляя складки на синем подоле платья, — Но не забывайте и о себе.       — Обещаю, милая леди. Кстати, вы и вашего юного друга с собой привели?       — Париса? — миссис Ли посмотрела на стоящего у стены юношу, — Да. Я попросила его после окончания картины взглянуть на неё, так сказать, свежим взглядом. Он ведь ещё не видел.       — Весьма разумно. Что ж, я думаю, завершение полотна займет не больше часа, прежде чем оно предстанет перед ясными глазами сеньора Роззерфилда. _______________       Марчелло не ошибся в расчетах. Действительно, не прошло и полутора часа, как он кинул кисть и палитру на заваленный красками стол и замер, смотря на завершенное творение. Роззерфилду показалось, что он даже перестал дышать — не шевелился ни один волосок выбившихся из косы на лицо волос.       — Парис, подойди, посмотри, — не отрывая взгляда, скользящего по полотну, Мастер поманил его рукой. Юноша отделился от стены и, пройдя к мольберту, встал рядом с художником.       — Скажи-ка, не видишь ли ты какое-нибудь несоответствие? — спросил Марчелло, обнимая его за талию и привлекая к себе, а также ближе к картине.       Парис судорожно вздохнул, ощутив тяжесть руки на своем бедре. Слишком, слишком похожи… Он посмотрел на картину, и у него перехватило дыхание. На него, словно из глубин чудесного зеркала, смотрели две супружеские пары — Ли и Морли. Точно такие же, как те, что сейчас сидели в мастерской, с выражением бесконечного нетерпения и радостного возбуждения на лицах. В каждом из ликов сквозила красота. Абсолютная красота. Взглянув на оригиналы, Парис только сейчас осознал, что и в них она присутствует, только хорошо скрытая, замаскированная эмоциями и потоками слов. Казалось, с глаз спала сонная пелена, и юноша наконец понял, что она существует на самом деле, что и её можно уловить даже в таком несовершенном существе, как человек. На портрете же она была более явной, обнажённой, и потому заметной. Это было тяжело осознать и уж тем более выразить словами.       — Это… прекрасно… — прошептал Парис, широко открытыми глазами глядя на полотно, — Я вижу это!       — Что ты видишь, милый ангел? — спросил Мастер, переводя взгляд на замершего юношу.       — Людей, имя каждого из которых — Абсолютная Красота.       — Ах, дитя, если бы я мог достичь абсолюта, я, наверное, умер бы от счастья! — засмеялся Мастер.       — Я и не утверждал, что имею ввиду Вселенский Абсолют, — возразил Роззерфилд, — Он недостижим, поскольку нет предела совершенству. Но мой собственный на данный момент — воистину.       — Вот это уже ближе к правде, — улыбнулся художник и, встав на ноги, убрал высокий табурет, — А теперь, господа, прошу вас. Смотрите, но руками не трогайте — краска сырая. Ему потребуется несколько недель, чтобы достаточно просохнуть.       И четверка со смехом и радостными восклицаниями столпилась возле картины, восхищаясь то тонкостью линий, то насыщенностью оттенков.       Когда же компания собралась уходить, Мастер сказал:       — Если мистер Роззерфилд не против, то я попросил бы его остаться — сделать наброски для портрета. Завтра у меня совершенно не будет для этого времени.       — Сейчас?! Мастер, вы разве не устали? — изумилась Луиза, — Вы же столько трудились над картиной… и сразу же новую?       — Леди, на самом деле нельзя устать от того, что по-настоящему любишь, — Марчелло с немного печальной улыбкой покачал головой, — Поэтому я предпочитаю не тратить время на праздное сидение в кресле или наблюдение за кружащейся в воздухе пылью. Отдохнуть я успею и в могиле, а познавать радость создания чего-либо нового предпочитаю сейчас.       — Ваша энергичность потрясает, — смущенно зарделась Луиза, немного задетая словами Мастера. Сама она обожала проводить по полдня в кровати, глядя на струящийся в окно солнечный свет, — Что ж, Парис, мы пойдем. Ты помнишь дорогу обратно?       — Да, — кивнул юноша, размышляя над словами Марчелло и немного потрясенный этой фанатичной преданностью своему делу. Вероятно, Мастер обладал колоссальной волей и терпением, раз мог дни напролёт заниматься таким трудоёмким делом, как написание картин.       Четвёрка вышла, и в мастерскую скользнул черноволосый слуга.       — Сальва́то, новый холст, — сделав знак, сказал Марчелло, — Средний, — Сальвато кивнул, вышел, и через несколько секунд вернулся с небольшим холстом. Марчелло осторожно перенес мольберт с картиной в угол и, установив новый, прикрепил к нему холст, — Если кто-то пожалует, скажи, что меня нет дома. Можешь идти, — слуга поклонился и ушёл, закрыв за собой дверь мастерской.       — Твоя скованность очаровательна, но я бы попросил тебя не робеть, Парис. Мне нужна твоя естественность и искренность, поэтому чувствуй себя как дома, — сказал Мастер, опуская широкую кисть в баночку с грунтовочной жидкостью и начиная покрывать ею холст, — Займи себя чем-нибудь, пока я не закончу приготовления.       — Хорошо, сеньор, — ответил юноша и принялся изучать мастерскую. Краски, палитры с намешанными в них порой совершенно немыслимыми оттенками, разнообразных размеров и текстур кисти…       Тут его внимание привлекли стоящие у стены и прислонённые одна на другую картины.       — Мастер, могу я взглянуть на ваши работы? — спросил Парис.       — Да, — ответил тот, продолжая методично покрывать холст грунтовкой. Юноша приблизился к заключенным в тяжёлые рамы полотнам и, сев на корточки, начал изучать их, осторожно облокачивая на свои колени, будто перелистывал одну за другой книжные страницы. Юноша сделал вывод, что Марчелло рисовал в основном человеческий облик, будь то обыкновенный смертный или бог древних мифов. Все персонажи были выписаны с неповторимым, непостижимым Парисом неземным изяществом, и одновременно являлись самим воплощением плотской, самой что ни на есть материальной красоты. Это почти насмешливое сочетание волновало чувства, вызывая непонятную бурю в душе. Перекладывая очередной изученный шедевр, юноша взглянул на следующую картину и не смог сдержать болезненного вздоха, почти вскрика. Ему показалось… о боже, конечно же нет! Ему на мгновение показалось, что на картине изображен он сам, но, приглядевшись, Роззерфилд обнаружил существенные различия, устранявшие иллюзию идентичности и оставляя лишь близкое сходство. На холсте было изображение ангела с лавровым венком на золотых волосах, облаченного в белоснежную тунику, оттеняющую жемчужно-нежный оттенок кожи шеи и изящных рук, тонкие пальцы которых перебирали ноты на тростниковой флейте, создавая неслышную божественную мелодию. Ангел стоял в яме, касаясь израненными ступнями чёрной земли, а вокруг него, не смея, или будучи не в силах причинить ему вред, ползали и извивались различные гады и пресмыкающиеся, образовывая плотное кольцо. На лице хрупкого существа лежала печать светлой немой печали, придававшей ему такую глубочайшую, невыразимую красоту, что сердце Париса сжалось от странной боли, словно он мог узнать или вспомнить что-то безумно важное, но не имел возможности в силу каких-то обстоятельств.       — Что с вами, дорогой друг? — подошедший Мастер отнял его прижатые к губам дрожащие пальцы и поцеловав их концы, потянул юношу вверх, заставляя встать на ноги и отвернуться от полотна, — Что тебя напугало?       — Простите… я… эта картина… мне на секунду почудилось… — заикаясь, пытался выговорить Парис, теряясь всё сильнее под ласковым взглядом художника, от которого ему становилось как-то не по себе, — Мне почудилось, что…       — Всё в порядке. Я это понял, как только увидел тебя при первой встрече. Тебя напугало сходство с этим херувимом в яме со змеями? — он улыбнулся и усадил Париса на скамью.       — Да, — признался Роззерфилд, — Но откуда…       — Это ангел, воплощенный моим видением любой зрительной красоты в этом мире, — сказал Марчелло, опускаясь, как прежде Парис, на корточки, и глядя на юношу тёплыми, словно жёлтый топаз, глазами. Он больше не нависал над ним с высоты своего немалого роста, и Роззерфилд почувствовал себя более свободно.       — То есть, таково ваше представление о красоте ангелов?       — Можно сказать и так, — кивнул художник, — Красота всегда была моей погибелью как в прямом, так и в переносном смысле. Никакая душевная красота не сравнится с физической. Если ты заметил, ни на одной из моих картин больше нет точно такой же жемчужной кожи, как у того ангела, а всё потому что я не смог повторно создать персонажа с точно такой же сущностью, как этот небесный посланник. Я просто не помнил этой сущности, поскольку рисовал его, будучи больным лихорадкой.       — Какой кошмар, — нервно хмыкнул Парис, — Ангел, сотворенный болезнью — не ирония ли?       — Нет, не ирония, — губы Мастера сложились в загадочную полуулыбку, — Ирония в том, что ты и этот херувим похожи как родные братья. Сын Адама, отмеченный той красотой, что я всегда воплощал в своих картинах, с кожей, источающей то же загадочное для меня сияние, что и тот ангел, когда оказался в тёмной яме, — он взял руку Париса и направил в пятно солнечного света, падавшего на красную обивку скамьи. Она, как обычно, словно впитала в себя сияние светила, — Видишь?       Тут в коридоре раздались возгласы Сальвато и чьи-то быстрые шаги. Резкий толчок. Дверь распахнулась и в мастерскую ступил Эйдн.       — Ну вот… Дьявол пожаловал за ангелом, — с лёгким торжеством усмехнулся художник. ________________       Эйдн возвращался в палаццо со смутным чувством озабоченности. Бумаги по работе, которые он отправил в Лондон Морису, вероятно, и не дойдут до адресата. Море было неспокойным, и с почтовым кораблём по пути могло случиться что угодно.       Зайдя в дом, он застал домочадцев в состоянии крайнего возбуждения. Хотя премьер почти догадывался, что они могли обсуждать: разумеется, семейный портрет, что должен был быть завершён сегодня, очередное творение человека, которого он когда-то любил вопреки всему, и которым восхищался, пока не понял, что тот стал потерян для него безвозвратно.       — Здравствуй, дорогой! Ты где был? Мы хотели, чтобы ты пошёл с нами к Мастеру, но ты снова сбежал! — обняв его, сказала миссис Ли.       — На почту ходил, — отозвался Эйдн, дёргая за шнурок на накидке. Эти разговоры о портрете его уже раздражали. Чудны́е существа женщины — могут обсуждать одну и ту же тему бесконечно, если она не сменяется какой-нибудь более насыщенной и вкусной вестью. Мистер Ли и мистер Морли тоже уже выглядели изрядно утомлёнными.       — На почту? Снова? Наверняка опять отправлял бумаги Джону Морису. Ох уж мне этот бородатый зануда! Я не переживу, если ты станешь таким же, Эйдн. Только через мой труп!       — Не волнуйтесь, матушка, это мне пока не грозит. Не по части банковского дела, — со смехом заверил её Ли, наливая в хрустальный бокал воды и опустошая его. На улице вновь собралась ужасная духота, а удушающий сирокко, то и дело набегающий с юга, обещал в ближайшие дни массовые недомогания и уйму недоразумений.       — Вот и прекрасно. Хотя жаль, что ты так и не смог увидеть того великолепия, что вышло из-под руки Мастера. Самый лучший период жизни картины — пять минут после её создания. Это просто невероятно! Даже Парис, не причастный к живописи, увидел в этом портрете нечто особенное.       — И что же? — не задумываясь, спросил Эйдн.       — Как же он сказал?.. А! Абсолютная красота! И я верю ему. Мастер всегда умел показать всё самое лучшее. Зря ты, Эйдн, так к нему…       — Погодите… Парис?! А где он сейчас?! — Эйдн, едва не поперхнувшись, уставился на мать. Та несколько растерялась, глядя на мгновенные перемены в лице сына, словно он испугался.       — Ну как… он у Мастера… Сеньор Марчелло попросил его остаться, чтобы сегодня сделать наброски для портрета. Завтра он уезжает… — договорить она не успела. Эйдн метнулся к двери и, хлопнув ею, исчез.       В гостиной повисла тишина, и Луиза спросила шёпотом: — «Что это с ним?». _____________       Тем временем, премьер сел в гондолу и назвал адрес.       — Прошу вас, как можно быстрее. Я очень спешу, — сказал он гондольеру, и тот ответил:       — Как скажете, сеньор, но быстрее своих сил я не смогу.       — А вы постарайтесь! — не выдержал Эйдн, и тот невольно вздрогнул, глядя на него.       — Ладно уж… — недовольно пробормотал гондольер, начиная активно грести веслом.       И действительно, они довольно быстро добрались до улицы, где находился дом Марчелло.       — Спасибо, — сказал Эйдн, быстро вкладывая плату в ладонь гондольера и, выскочив на землю, поспешно зашагал к палаццо.       — Эй! Сеньор, вы дали вдвое больше! — крикнул ему вслед гондольер.       — За двойную работу! — откликнулся Ли, после чего, не обращая больше ни на что внимания, поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Открыл ему слуга Марчелло.       — Хозяин дома? — спросил Ли.       — Сеньор Марчелло недавно ушёл в город, — залепетал тот, как-то сжимаясь под его слишком внимательным взглядом, — Я могу передать ему, что…       — Да ну? — ухмыльнулся Эйдн и, отодвинув барахтающегося парня, быстро пошёл через палаццо по направлению к мастерской.       — Что вы делаете?! Хозяина нет сейчас! — закричал слуга, следуя за ним по пятам. — Вы врываетесь в чужой дом!       Ли же казалось, что у него над ухом жужжит надоедливая муха.       «Марчелло — изысканный плод с червоточиной тщеславия, уже научился лгать друзьям?», — с горечью подумал премьер. Конечно же, он не устоит перед живым воплощением своих фантазий.       Не обращая внимания на причитания слуги, премьер дёрнул тяжелую дверь и зашёл в мастерскую. В этой комнате ничего не изменилось со времени его последнего пребывания здесь. Всё та же обстановка, всё та же скамья, на которой теперь сидел Парис, улыбаясь, словно солнцерождённый херувим, совершенно не подозревающий об истинных намерениях благородного господина, что в разметавшейся по полу бордово-синей мантии взирал на него с выражением самой добродетели. И уже держал его за руку.       Увидев Ли, художник торжествующе улыбнулся.       — Ну вот… Дьявол пожаловал за ангелом, — сказал он и, не отводя глаз, поднялся на ноги. Парис же в недоумении переводил взгляд с одного на другого, явственно ощущая, что что-то не так, — Я удивлен… Эйдн. Обычно ты не удостаиваешь меня своим визитом, хотя я не раз звал тебя.       — Думаю, ты сам понимаешь, Антонио — очень много работы, — ответил Ли. Ему не хотелось касаться этой темы в присутствии Париса, — Я пришёл за своим воспитанником. Он слишком задержался здесь и забыл о своих обязанностях.       — Обязанностях? — растерянно спросил юноша, — Но я всё сделал, что было задано.       — Парис, немедленно иди сюда! — сказал Эйдн, и с опозданием вспомнил, что этому юнцу нельзя приказывать, иначе он сделает всё наоборот. И верно: тёмные брови сошлись на переносице и Парис, вцепившись пальцами в скамью, процедил сквозь зубы:       — Нет.       — Парис, я не шучу. Иди сюда.       — Нет!       — Ты по обыкновению ведёшь себя, как варвар… — вздохнул Марчелло, беря Роззерфилда за плечи и прижимая к себе, — Неужели не видишь, что он не хочет? — но Парис, как отметил Эйдн, слегка отстранился, скосив глаза на художника. Ли знал, почему мальчик не хотел идти к нему — ворвавшись в мастерскую, он напугал его своим разъярённым видом, да ещё и разозлил приказным тоном. Разумеется, Марчелло казался ему более безопасным. Премьер постарался взять себя в руки:       — Парис, пожалуйста, иди сюда.       — Зачем?       — Так нужно. Я тебе после всё объясню. Обещаю, — добавил он, видя недоверчивый взгляд голубых глаз и яростный — карих.       Парис убрал с плеч руки художника и, поднявшись, подошёл к Эйдну.       — Пойдём. Хорошего дня, Мастер, — он закрыл дверь в мастерскую и почти мгновенно ощутил страх Париса и его напряжение. О нет, этого ещё не хватало…       Они вышли на улицу.       — Не бойся, — Эйдн коснулся мимолётной лаской его волос, — Я не причиню тебе вреда.       — Почему вы себя так ведёте?.. — ожесточённо прошептал Парис, поднимая глаза и глядя на него горящим от ярости взглядом.       — На то есть причины, — ответил премьер, идя по направлению к пристани.       — Так объясните уже, вы обещали!       — Ладно… — он подозвал гондолу и ступил в неё. Парис последовал за ним и, опустившись на мягкие узорчатые подушки, выжидательно уставился на Ли. Тот сказал адрес перевозчику, после чего повернулся к юноше:       — Тебе Мастер кажется сущим богом, не так ли?       — С чего вы взяли? — пробормотал Парис, в очередной раз не смея взглянуть в обсидиановую черноту глаз. Вопрос Эйдна заронил в него зерно сомнения.       — Мне ты никогда не улыбался так мечтательно и нежно, как ему, — ответил премьер, — Но сейчас дело не в ревности или чувстве собственности, а в твоей безопасности.       — Безопасности? — удивленно захлопал глазами Парис. Святая простота, — Разве Мастер представляет для меня опасность?       — Марчелло — талантливейший и образованный человек, но в одном он всегда был безнадежно глуп. Для него любовь — означает красота. Причём, красота физическая. Он считает, что настоящую, божественную любовь можно питать только к прекрасному телу. Что только люди, наделённые плотской красотой, избраны и любимы Богом. Однако, это не так. Любая прелесть когда-нибудь увянет, но что останется в итоге? Мастер — глубоко несчастный человек, наделённый даром создавать красоту, при этом сам являясь её рабом. Ему всё равно, что из себя представляет человек, как личность, если он прекрасен физически. Люди же, заурядные внешне, для него не имеют никакого интереса. Они некрасивы — и в этом вся суть.       — Но это же… безумие, — выдавил Парис, — Просто глупость! К чему все эти…       — К чему я тебя и подвожу, — промолвил Эйдн, — Не ходи больше к нему, слышишь? Красота погубила его рассудок в прошлом, а твоя…       — Неужели вы верите в то, что говорите? — глядя на него, как на сумасшедшего, сказал Парис, — Это Мастер-то безрассудный безумец? — ему не хотелось верить Эйдну. Разве человек, создающий что-то столь же прекрасное по своей чистоте, как сама Красота, настолько преданный своему делу, обладающий таким лучистым взглядом осеннего дня, может быть мерзавцем?! Гондола наконец причалила к площадке перед палаццо Ли.       — Парис…       — Довольно! Я больше не желаю вас слушать! Иногда мне кажется, что это вы тронулись умом! — выпалил Парис и, выскочив на сушу, скрылся в доме. Ли не последовал за ним, понимая, что это бесполезно. ______________       Последующие дни Эйдн старался незаметно присматривать за юношей, но постоянно держать его в поле своего зрения не получалось. Как на знаменитого балетмейстера в настоящем, и премьера в прошлом, на него накладывались различные нудные обязанности, вроде вечерних посещений палаццо известных людей Венеции. Было необходимо поддерживать хорошие отношения с влиятельными персонами. Как бы Эйдн не презирал в душе это вульгарное явление — «связи», но в реальности приходится часто переступать через себя, чтобы оставаться «на плаву», как любил говаривать его коллега Джон Морис.       Парис же с ним не разговаривал, более того — смотреть в его сторону не желал, и Ли в который раз уже подивился тому, как велико притяжение безумия. Безумный человек может внушить нормальному что угодно. Грань между ложью, фантазией и правдой тонка. Если человек верит в то, что говорит, пускай даже эти слова — ложь и заблуждение, другой ему хоть и отчасти, но поверит, поскольку искренняя вера в ложь в устах говорящего звучит почти как правда. ______________       Эйдн был поражен и встревожен, когда на одном из вечеров увидел Марчелло. С каких пор тот стал принимать приглашения на все эти светские собрания?.. Однако, вскоре он узнал, по какой причине Мастер оказался на приёме.       — Надо же, не ожидал тебя встретить здесь, — с беззаботной улыбкой сказал Марчелло, пригубив из тонкого фужера шампанского.       — Скорее уж я тебя, — ответил Ли, — Что же за повод такой, что ты выбрался в люди из своей драгоценной мастерской? Я думал, простые смертные тебя не интересуют.       — Ах, какой острый язык… держу пари, тебе доставляет удовольствие полосовать мое самолюбие своим ехидством, — хмыкнул художник, — Но, в одном ты прав: я пришёл сюда не ради этих людей.       — Ради кого же тогда?       — Я думал, ты умнее.       — А, ну конечно… И чем же я заслужил такую честь? — насмешливый тон никак не хотел оставлять Эйдна, хотя в душе ему было совсем не смешно. Глядя в тёплые карие глаза он не испытывал ничего, кроме горечи и сожаления. Гениальный художник и человек с искаженным до безумия мировоззрением. Треснувший алмаз. Нет, подпустить к нему Париса — значит убить его. А если точнее — убить обоих.       — Наверняка, ты ему рассказал свои байки о том, что я ненормальный, не так ли? — словно теряя логическую нить разговора, спросил Марчелло, глядя на взлетающие со дна золотистые пузырьки в фужере, — Выдал ему события моего прошлого?       — Нет, — ответил Эйдн, — Я не рассказал ему о том, что с тобой случилось, и что ты совершил. Но, клянусь богом, если ты только попробуешь…       — Итак, ты плавно перешел к угрозам, — непринуждённо засмеялся Марчелло. Боже, со стороны они наверняка смотрелись идиллически — словно кровные братья!       — Нет, Антонио. Я тебя просто предупредил, — ответил Ли, — Стоит ли в очередной раз говорить, что ты заблуждаешься, живя подобным образом?       — Нет, не стоит, поскольку это лучше, чем то, как я жил раньше. Я люблю его, Джино… И нечего морщиться, жалкий ты трус! Неужели ты думал, что сможешь сбежать от былого? Однако, я по-прежнему, по сей день влюблен в тебя… — он приблизился и, положив руку на облаченное в чёрный фрак плечо Ли, прошептал ему на ухо: — Все эти годы не проходило ни дня, чтобы я не вспомнил о тебе, мой ночной ангел. Лишь тот херувим на полотне скрашивал тот ад, в котором ты меня оставил… Вы всегда были моей погибелью, моей болезненной фантазией. Только о Парисе я узнал недавно, и до сих пор боюсь поверить, что он существует на самом деле. Я всегда мечтал увидеть вас вместе, ощутить тепло вашей кожи… — лаская, он провёл кончиками пальцев по шее Эйдна, — Вас: тьму и свет, мужчину и мальчика, ангела и демона, хрупкость и силу… — от тёплого дыхания по коже волнами прокатывался озноб, а безумие слов парализовывало и причиняло боль, — Ты не позволил мне нарисовать свой портрет, Джино. Наверное, поэтому ты так и не стал моим… — он отстранился и, проглотив остатки шампанского, тепло и сдержанно улыбнулся, но Ли стало просто жутко от этой улыбки, — Доброй ночи, друг мой, — он неспешно скрылся в толпе среди гостей.       «Боже…» — Эйдн привалился к стене и закрыл лицо ладонью, потирая глаза. Ему хотелось кричать и крушить всё вокруг в безграничном отчаянии. Почему, почему это случилось именно с Антонио?! Почему именно с ним — с его другом и гением?! Человек, обладавший редкой душевной организацией, которой сам не смог оценить, умеющий создавать красоту собственными руками и, в конце-концов, погубленный этой страшной силой, отнявшей его разум. Самая худшая участь из выпадавших людям, которую когда-либо приходилось видеть Эйдну. При этом он не мог ненавидеть или даже не любить Марчелло. Говорят, что любовь — тёплое чувство, но его любовь к Антонио всегда отзывалась кровавым вкусом на языке и нестерпимой болью где-то глубоко в груди. Такие чувства люди испытывают, когда умирает тот, кого они любили. Но, хуже всего было то, что Марчелло не был мёртв. Во вполне здоровом теле жила искалеченная душа. ______________       Со дня его последнего пребывания у Марчелло прошло четверо суток, и всё это время Парис не мог найти себе места. Раз за разом разговор с Эйдном прокручивался у него в голове, и всё больше юноше казалось, что премьер солгал ему. Ну не похож был Мастер на помешанного! Эти горящие незаурядным умом глаза даже близко не напоминали глаза безумца. И всё же… всё же. Он не знал, кому верить. Парису очень хотелось ещё раз увидеться с Мастером и поговорить с ним, узнать — действительно ли таким он видит мир, каким описал его Эйдн. Был ли он влюблен в Марчелло, юноша не знал. Единственное, что он испытывал к нему — это восхищение, и потому не делал поспешных выводов. Но в одном он был уверен точно — нужно было поговорить с художником, иначе не найти ему покоя. Париса измотала постоянная скрытность Эйдна, его туманные непонятные намёки и вечные уклонения от прямого ответа. Чего он добивается? Чтобы он — Парис, перестал восхищаться Мастером? Ревность? Вполне вероятно, но если уж на то пошло, то у Ли не было никакого права так себя вести. Он ему что — вещь бездушная, без голоса и разума, чтобы запрещать ему общаться с кем-либо? Чтобы там Ли ни говорил, но подобная позиция возмущала. Да и было попросту смешно. Нет уж, хватит!       Потому, когда Эйдн в очередной раз отсутствовал, и миссис Ли собиралась к Марчелло, дабы забрать у него портрет, Роззерфилд решил воспользоваться возможностью и отправился вместе с ней и её мужем в палаццо Мастера. Марчелло был в мастерской, где работал над небольшой картиной, вновь поражающей своей неординарностью: сидящая на кровати девушка с длинными бесцветными волнистыми волосами и цветком белого шиповника в руке. Безжизненно склоненная вбок голова. Несмотря на скудость тонов, в лице героини вновь светилась неземная красота. Чудесная нимфа. Мертвый, но вечно прекрасный цветок.       Мастер обрадовался их приходу. Поцеловал руку женщине и пожал её мужу, приветливо кивнул Парису. После короткой беседы супруги и пришедший с ними слуга дома Ли взяли картину, после чего, переговариваясь, вышли в коридор. Роззерфилд сказал, что догонит их и задержался в мастерской.       — Я тебя слушаю, Парис, — сказал Марчелло, убирая опустевший мольберт, — Ты что-то хотел?       — Да, — ответил юноша, — Мне нужно поговорить с вами.       — Вот как? — художник повернулся к нему, — О чём, милый ангел?       Париса не то что бы передёрнуло от этого обращения, но по спине прошёл озноб. Ангелом его всегда называл Эйдн и слышать это от кого-то ещё было странно. Впрочем, у Марчелло были свои основания.       — Я хотел спросить… В прошлый раз вы обмолвились, что никакая душевная красота не сравнится с физической. Вы это сказали всерьёз?       — Да.       — Не может быть! — задохнулся Парис.       — А что тебя удивляет? — улыбнулся Марчелло, — Разве ты так уж часто встречаешь по-настоящему красивых людей?       — Но, Мастер… — юноша подошёл к стоящим возле Марчелло на полу полотнам и сказал: — Ведь люди — не картины! Получается, что вам абсолютно всё равно, каков человек, как личность. Возможно, красивых людей не так много, но красота — вовсе не зеркало души.       — А вот тут ты ошибаешься, мой юный друг, — художник ласково улыбнулся, — Поступки человека накладывают отпечаток на его лик. У преступника и негодяя, как бы красив от природы он ни был, на лице всегда будет печать злобы. Его глаза будут мутны или неприятно блестящи. Мимические морщины ненависти прорежут лоб и положат линии возле рта, что сожмётся в гримасе жестокости. Разве это не сделает неприятным самое красивое из лиц? — Роззерфилд промолчал, невольно признавая правдивость этих слов. Но это было правдой лишь отчасти. Не все люди красивы настолько явно, чтобы читать по лицам их души. В этих словах определенно была доля безумия.       — А теперь взгляни на себя, — Марчелло коснулся рукой щеки Париса, — Юный и прекрасный, как херувим на службе у Христа. Лишь в глазах твоих я вижу недоверие — отпечаток чего-то неприятного, что тебе довелось пережить когда-то. Что бы это ни было, оно никогда не сотрётся из твоей памяти. А жаль… Но ты не причинял никому зла, — юноша похолодел. Теперь ему стало почти страшно.       — Вы… откуда вы…       — Откуда знаю? — негромко засмеялся Мастер, — Я же тебе всё уже сказал — красота говорит сама за себя. Из всех, кого я встречал на своем жизненном пути, ты и Эйдн были самыми прекрасными существами. Теми, с кого я всегда писал свои картины. В каждом из этих полотен… — он кивнул на картины, — …есть ваши черты: его блестящие локоны, и эти небесно-голубые, с легкой печалью глаза… — он провёл кончиками пальцев по лицу и нижней линии рта Париса, — Смуглая, с чудесным оливковым оттенком кожа и твои нежные алые губы. Мог ли я желать большей красоты, чем та, которой обладаете вы? Мог ли я желать кого-то больше вас?..       — М-Мастер… — выдавил Парис. Марчелло был близко. Так, близко, что веяло опасностью, — Вы забываетесь! — он сделал шаг назад, но упёрся в стол, а художник, опершись руками о столешницу по обеим сторонам от него, едва слышно сказал:       — Не бойся меня, херувим. Я тебе не враг, ведь это я тебя создал… — он наклонил голову и, коснувшись губами уха Париса, продолжил: — Тебя и Эйдна. Моих возлюбленных посланников Света и Мрака.       — Вы с ума сошли… — прошептал Парис, боясь даже шевельнуться. Эйдн был прав — не нужно было приходить. Недаром же одним из самых страшных грехов является непослушание — вот и пожалуйста. Что ему теперь делать, юноша не знал. Они были совершенно одни и дверь в мастерскую закрыта. В палаццо стояла тишина. Даже если его крики услышат, слуга, скорее всего, и пальцем не пошевельнет, чтобы что-нибудь предпринять. Тупик.       — Мастер, отпустите меня, — сказал он, — Не надо…       — Почему? Ты меня боишься?.. — Марчелло поцеловал его за ухом. Губы были на удивление мягкими и нежными и, вопреки всем ожиданиям, Парис почувствовал, что к безотчетному страху примешивается толика удовольствия. Но согласиться на это предложение было бы таким же безумием, как и поверить в то, что Марчелло действительно их создал. Это было просто невозможно.       Тем временем, художник, покрывая поцелуями его нос и щёки, расстегивая рубашку, добрался до плотно сомкнутых губ. Парис позволил ему поцеловать себя, но через мгновение понял, что совершает огромную ошибку. Каждое прикосновение было ему чуждо: чужие руки, чужие губы, чужой поцелуй. Когда его целовал Эйдн, он начисто забывал обо всём. Сейчас же юноша словно видел себя со стороны: безвольно прижатый к краю столешницы, с тревожно сошедшимися на переносице бровями, и прекрасно осознающий, какое самоотречение совершит ради жалких минут не то страха, не то наслаждения в объятиях сумасшедшего, которому абсолютно плевать на то, кто он такой, и что испытывает. Не это ли самоотречение каждый вечер совершают шлюхи в каждом из публичных лондонских домов?       — Хватит! — он попытался вырваться, но Марчелло схватил его за руки и повалил на стол.       — Что такое?! — глаза художника вылезли из орбит, несмотря на скривившую губы улыбку. Он протянул руку и, взяв из стоящего среди баночек с красками хрустального стакана металлический мастихин, погладил им щёку задыхающегося от ужаса Париса,       — Древние считали, что, нарисовав портрет человека, можно похитить его душу. Что же мне сделать, чтобы ты полюбил меня?! — юноша чувствовал, как холод металла без нажатия скользит по его коже, тем не менее больно царапая острыми краями, и едва удерживался от истошного крика.       — Нет!.. Пожалуйста…       — Нет?! Ты меня не любишь?! — он увидел, как резко побледнело лицо безумца, застывая посмертной маской всё сильнее с каждым мгновением, словно бы в грудь ему вонзился нож, — Так для тебя это была игра?.. — Парису показалось, что он тоже сходит с ума, когда увидел скатившуюся по меловой щеке Марчелло слезу. Он плакал! — Тогда ты умрёшь, жалкая, гнилая тварь! — внезапно, впадая в бешенство, заорал он, вцепляясь в горло Парису, — Лучше я сам тебя убью, чем видеть, как изуродует тебя жестокость! — Парис зажмурился, отчаянно хватая ртом воздух и зная, что сейчас в него вонзится лезвие мастихина. Красота! Всю жизнь это было его проклятьем. Сколько раз уже он страдал от неё! Каждый алчел его тела, как воды в раскалённой пустыне, мало интересуясь, что он за человек. Слепящая оболочка, заслоняющая душу своей материальностью. Разве это судьба людей, любимых Богом? Что ж, вот и его закономерный конец…       «Давай же, убей! Я тебе разрешаю, безумный сатир. Только быстрее…» — в душном безразличии подумал он, чувствуя, как разжимаются его пальцы, прекращая сопротивление, но, кроме странного грохота, ничего так и не произошло.       Открыв глаза и судорожно прокашлявшись, он обнаружил, что мастихин валяется на полу, а Марчелло больше не нависает над ним, а сидит у стены, каким-то остекленевшим взглядом глядя на… Эйдна. Господи, откуда он опять здесь?!       Художник что-то беззвучно шептал, шевеля губами и Ли, поспешно приблизившись, поднял его за плечи и, обняв, повёл к двери.       Пойдем, Антонио, — Парис был ошарашен. В голосе Эйдна не было и намека на гнев, злость или ярость. Только спокойствие. Почти нежность. Почти грусть.       — Я устал… Джино… почему она… она сказала… как она могла… Всё это ложь… я же… я же… о, прошу!.. — дрожа и обливаясь слезами, бессвязно шептал Марчелло всё с тем же стеклянным взором, устремлённым в пустоту.       — Знаю, Тони, знаю… Пойдем, тебе нужно прилечь, — они вышли в коридор. Роззерфилд услышал, как Эйдн что-то сказал, вероятно, слуге. Через минуту он вернулся уже один, и юноша почувствовал почти такой же страх от его выражения лица, как и несколько минут назад.       — Ко мне. Живо, — в этот раз Парис не посмел ослушаться и подошёл к Эйдну, хоть ноги его и не несли. Тот схватил его за руку и куда-то потащил. Не в сторону выхода из палаццо.       — Куда мы?       — Молчи и шевелись, идиот. Ты и так уже натворил дел, — ожесточённо бросил Ли, таща его через комнаты. Он толкнул очередную дверь и остановился. Они находились в небольшой сумрачной спальне, выдержанной в зеленоватых, малахитовых и коричневых тонах. Покрытые коврами мраморные полы. Витражные окна, по которым снаружи барабанил дождь. На кровати с балдахином, бессмысленными глазами глядя в потолок, неподвижно лежал Марчелло. Он был как никогда бледен, коса расплелась и непослушные волосы обвивали его шею и плечи, словно мёртвые змеи.       Парис невольно похолодел. Он мёртв? Но покрытая мантией грудь едва заметно вздымалась и опадала. Марчелло был жив, но… хорошо ли это?       — Оставьте нас, — сказал Эйдн испуганному слуге, и тот, с выражением тревоги на лице, поспешил ретироваться.       — А сейчас ты будешь делать то, что я скажу, — тихо промолвил Эйдн.       — Хорошо, — смиренно ответил Парис. Видимо, всё действительно серьёзно: последний раз Ли был настолько пугающим только когда убивал насильника своей матери.       — Иди сюда, — он взял Роззерфилда за руку и, подойдя к кровати, сел рядом с Марчелло, а после, склонившись над ним, прошептал:       — Антонио, ты меня слышишь?       — …слышишь, — с запозданием, едва заметно дрогнули эхом губы художника. Речь же была похожа на слабое дуновение ветра.       — Почему ты до сих пор не спишь? Ты обещал поспать, если я буду рядом.       — О… ост…       — Хочешь, я помогу тебе? — он не ответил, только мутный взгляд медленно переместился на лицо Эйдна. Тот ласково улыбнулся ему и, посмотрев на Париса, вдруг притянул юношу к себе за руку и тихо сказал:       — Поцелуй меня, быстро.       — Что?! — ошалел Роззерфилд, — Вы с ума сошли?!       — Так надо! Иди сюда.       — Но… — не слушая дальнейшие возражения, Ли рывком привлёк его к себе и, крепко стиснув за талию, впился в губы, слегка удивившись, что тот совсем не сопротивлялся; наоборот — как-то затихнув, обвил его шею руками и прижался к нему, словно испуганный ребёнок.       — Глупый, глупый ангел, — со вздохом прошептал он, увидев призрак слёз в глазах Париса, и поцеловал его в щёку, — Непослушное дитя. Я с тобой ещё поговорю позже, а сейчас послушай меня… — он быстро зашептал ему на ухо и Роззерфилд дёрнулся, ошарашенно глядя на него:       — Зачем?       — Подари ему свою любовь также, как дарил сейчас мне. Утешь его нежностью своих безобидных поцелуев. Он безумен, и этого не изменить, но мы можем ещё вернуть его в то же состояние, в каком ты его видел при первой встрече. Ты разбередил его раны, ты их и залечи.       — «Мог ли я желать кого-то больше вас?», — припомнил вдруг юноша слова Мастера.       — Именно, — кивнул Эйдн, — Слова сейчас не помогут — он едва ли нас слышит. Его разум в тумане, поэтому необходимо нечто большее, чем красивые речи. Нужно, чтобы он заснул. Тогда есть шанс, что он проснётся в более добром здравии.       Парис отстранился от Ли и, обойдя ложе, оказался по левую руку от Марчелло. Ему было страшно видеть неподвижные карие глаза, из которых ушло живое тепло, но он, забравшись на кровать, всё же приник губами к бледному челу художника, успокаивающе гладя и перебирая его длинные спутанные волосы. Эйдн же вновь склонился над другом и поцеловал его в губы, щёку, шею, что-то едва слышно говоря ему, касаясь бледной кожи так бережно, будто тот был из хрусталя.       Постепенно Марчелло словно стал оживать: веки и губы, ранее замершие, начали двигаться, а рука медленно обняла Эйдна за талию. Но он был тих и спокоен, словно безумно уставшее божество, безмятежно глядя на тех, кто согревал его лицо и руки, музыка чьих негромких голосов убаюкивала любые тревожные чувства и ощущения.       Его хрупко-непорочный ангел с солнечными волосами, лежащий рядом и обнимающий его за вытянутую на кровати руку. Его демон с неистово-чёрными глазами, смотрящий ему в лицо и касающийся холодной кожи губами, полными тепла, полученного в пламени Тартара.       Какими бы ни были разными, вместе они несли утешение его мечущейся, не находящей покоя душе, сплавляя её раздробленные части воедино в горниле Любви — «ты не один». С этим чувством художник закрыл глаза. _______________       Заметив, что Марчелло уснул, Эйдн поцеловал его в лоб и, осторожно переложив расслабленную кисть спящего ему на живот, встал с кровати. Парис тоже выскользнул из-под руки венецианца и, спустив ноги на пол, обулся.       — Вот и всё, идём. Больше мы сюда не вернёмся, — тихо и печально сказал Эйдн, пропуская юношу вперёд, после чего закрыл за собой дверь.       — Почему ты не послушался меня, ведь я же сказал тебе не ходить к нему? — спросил он, когда они уже сидели в гондоле, что плавно скользила в воде, по поверхности которой барабанили дождевые капли. У него уже не было ни сил, ни желания злиться от обуявшей его усталости и глухой, невысказанной горечи, которая всегда сопровождает потери. Парис, которого он прижимал к себе, скрывая под плащом от непогоды, пошевелился и ответил:       — Я не поверил тебе и хотел убедиться лично.       Гневная тирада, готовая было сорваться, застыла на губах у Эйдна. Как он сказал? «Ты»?!       — Ну и как, убедился? Доволен теперь? — фыркнул премьер.       — Более чем. Но я хотел у тебя кое-что спросить.       И снова «ты». Нет, он явно не ослышался. Даже признаваясь в любви, он обращался к нему на «вы». Что же случилось такого, что он вдруг поступился этим принципом?       — И что ты хочешь узнать?       — Сперва: как ты меня нашел? И тогда — на карнавале, и сейчас?       — Тогда я заметил тебя, когда ты выходил из гондолы, и пошёл следом. Я ушёл раньше тебя из дворца всего на какую-нибудь минуту. Чистая случайность, но она тебя спасла. А насчет этого случая… я знал, что ты попытаешься вновь увидеться с Марчелло и краем глаза приглядывал за тобой. Не застав тебя дома, сразу же отправился к нему.       — Ясно… — выдохнул Парис, — И ответь мне ещё на один вопрос… насчёт Марчелло… Когда я сказал, что не люблю его, он кричал что-то вроде: «Так для тебя это была всего лишь игра?!». После он заплакал. Почему? К чему он сказал это?       — Вот оно — вечное зло праведных побуждений: они всегда совершаются с запозданием… Я подумывал тебе рассказать, но не решился выдать эту тайну, — вздохнув, сказал Эйдн, — В тот момент он разговаривал не столько с тобой, сколько с образами из своего прошлого.       — Что ты имеешь ввиду? — нахмурился Парис. Премьер долго смотрел на него, словно раздумывая, говорить, или нет. Наконец, он промолвил:       — Как ты наверное понял, он был моим другом юности. Будучи натурой творческой и чувствительной, а потому влюбчивой, он боготворил одну девушку. Джоанна Аньелли. Она и вправду была прекрасна, но, как и большинство красавиц, горда. Антонио же никогда особенной красотой не отличался — сейчас он куда привлекательнее, чем был тогда, к тому же, происходил из небогатой, хотя и знатной семьи, потому она его и замечать не хотела. Но однажды, как ему казалось, его мечта осуществилась — она согласилась с ним встречаться. Однако, после раскрылось, что всё было обманом: она его не любила и лишь посмеялась над его чувствами, выставив на всеобщее посмешище. Игра с ним ей мнилась прекрасным развлечением для неё и её многочисленных друзей. Марчелло был убит подобным предательством. Честно говоря, я и не подозревал, насколько глубокими оказались эти проклятые чувства. Он не выходил из дома целый год. Все думали, что он тяжело болен. Единственный, кого он впускал к себе в комнату, был я. Но шло время, и он вроде бы оправился от потрясения. А после по Венеции разнеслась новость, что Джоанна мертва. Её бездыханное тело с изуродованным лицом нашли в одном из каналов. Я сразу понял, кто это сделал. И, когда спросил у него, он безропотно признался в своей виновности. Я знал, как больно ему было и решил сохранить всё в тайне, смирясь с осознанием того, что мой лучший друг стал убийцей. Но после произошло то, чего я ему так и не смог простить.       С момента того злополучного происшествия Антонио стал сильно меняться. Несмотря на свои юные восемнадцать (мне тогда было шестнадцать) он начал пить и вести разнузданный образ жизни. Я не узнавал его прежнего в том, кем он стал. На все мои увещевания он лишь махал рукой. Однажды я разозлился и мы даже подрались, но он так и не прислушался ко мне. Спустя некоторое время по Венеции пошли сообщения о том что нашли ещё трех девушек, умерших смертью, идентичной той, что постигла Джоанну. В бешенстве я припёр Марчелло к стенке, выпытывая, его ли это рук дело. С премерзкой улыбкой, которой я никогда раньше не видел на его лице, он всё с такой же лёгкостью сознался в преступлении. Наглец был пьян, и я ему не поверил, но на следующий день получил точно такой же ответ. Когда я спросил, «почему», он сказал, что они были недостойны своей красоты, и ему невыносимо смотреть, как их лица уродует та жалкая душонка, что сидит внутри столь прекрасного тела. Что лучше он убьёт их своими руками, оставив навечно прекрасными, с невинными лицами, без отпечатков порока. Тогда, глядя в его восторженно-беспредельные глаза, я и понял, что он лишился рассудка. После я старался не выпускать его лишний раз из палаццо, проводя с ним дни в саду и помещениях. Он много рисовал, гораздо больше, чем тогда, когда был ещё… здоров. Как это ни странно, но написание картин на него действовало благотворно, и сами работы становились всё лучше и лучше, обретая особый прихотливый смысл и красоту, словно он научился видеть то, что раньше для него было недоступно. Тогда из просто талантливого человека он превратился в гения. Рисуя, он был счастлив. Но без меня он почему-то не мог обходиться. Если я не видел его некоторое время, скажем, неделю, то, возвращаясь, узнавал, что Марчелло снова впал в прострацию. Ничего не ест, не хочет рисовать, не разговаривает ни с кем, просто сидит и смотрит в одну точку. Лишь с моим приходом он оживлялся. Почти всегда его первыми словами, которые я уже считал за приветствие, были: «Мой тёмный ангел». Как-то он захотел нарисовать мой портрет, но я не позволил ему, потому что знал, что скоро мне придётся его покинуть — возможно, навсегда. Не должно было остаться никаких напоминаний обо мне, чтобы Антонио не тосковал. Такое решение далось мне нелегко — это был бесчеловечный выбор, но он должен был научиться жить без меня. И перестать любить меня. Именно поэтому я так веду себя в его присутствии.       Я переехал в Англию вместе с матерью. Она не могла больше оставаться в Венеции от терзавших её жутких воспоминаний. По сути, я тогда находился меж двух огней: между другом-безумцем и матерью, почти скатившейся в ту же пропасть. И просто не мог позволить, чтобы её постигла та же участь, что и Антонио. Я и сам понемногу начинал сходить с ума, поэтому уехал. И вот, вернувшись этой весной, понял, что Марчелло не так уж и плохо адаптировался. Так неплохо, что мало кто заподозрит, что он не в себе. И раньше лишь единицы знали о том, что он тронулся умом, а сейчас и подавно никому в голову не придёт эта мысль — ведь он теперь Мастер… — Эйдн грустно улыбнулся, но Парису, глядя на это, стало почти физически больно, — …Своей образованностью он перещеголяет любого здравомыслящего. Но, как я вижу, твоё появление чуть было не стало роковым для вас обоих…       — Прости меня, Эйдн. Я и правда глупец, — Парис, подтянув колени к груди, смотрел на воду, плещущую о борта гондолы. Премьер поглубже надвинул на голову просторный капюшон.       — Это точно. Но, с другой стороны, не знай я Марчелло, возможно, и я бы до конца не верил, что он не здоров, — Роззерфилд молча поглядел на него и Ли спросил:       — Кстати, когда это ты перешёл со мной на «ты»?       Ответ был самый неожиданный:       — Когда окончательно уверился, что ты мой.       — А? — Эйдн удивлённо наблюдал, как Парис обнимает его за талию и, получше укрываясь плащом от дождя, прижимается к его плечу щекой.       — Мой, — он отвёл взгляд, опустив его вниз и скрывая за веером тёмных ресниц, — Когда меня целовал Марчелло, я не испытывал отвращения, но меня не оставляло ощущение, что все прикосновения были чуждыми. Всё было чужим… Тебя же я ощущаю, как самого себя, словно мы из одной плоти и крови… — и, видимо, сам испугавшись своих слов, Парис отвернулся.       — Вот глупый, — хмыкнул Эйдн, взъерошив ему волосы. Роззерфилд что-то пробормотал и закрыл глаза. На другом конце лодки слышался плеск весла гондольера, и только это помешало Ли поцеловать ангела, выдуманного Марчелло.