Болеро

      Спустя несколько дней их пребывание в Венеции подошло к концу. Парису было немного грустно покидать наполненный солнечным теплом город и возвращаться обратно в Англию. Лондон, должно быть, покажется ему ужасно унылым и серым в сравнении с этой обителью ярких карнавалов, где чудесные дворцы вырастают прямо из морских вод, а жизнь обитателей совершенно не похожа на то, к чему привык за свои немногочисленные годы Парис. К тому же, вспомнив Уолтера, он содрогнулся. Не от страха: то, что он успел пережить за одну лишь короткую поездку ни в какое сравнение не шло с выходками бледнокожего англичанина. Скорее, перспектива вновь оказаться в зоне террора воспринималась им как досадное, но вполне сносное обстоятельство.       Благодаря ветреной погоде уже через три дня корабельного путешествия он и Эйдн ступили на деревянную поверхность пристани в порту Лондона. Чета Ли осталась в Венеции, решив задержаться там до завершения периода карнавала.       Роззерфилд вдохнул пропахший рыбой и сыростью воздух. Вновь ощущение новизны, словно он здесь был последний раз не полмесяца назад, а в прошлой жизни. Мрачный город туманов… но, где, тем не менее, цветут прекрасные белые розы. _____________       Люси и остальные служанки их встретили крайне радушно, обрадовавшись ещё больше, когда Эйдн подарил каждой из них по небольшому сувениру — платку из настоящего венецианского кружева, которое считалось одним из самых красивейших в мире. Уолтер тоже был не таким хмурым, как до отъезда — вежливо улыбался, но оставался таким же холодно-сдержанным, как и всегда. Поэтому Парис даже предположить не мог, какие чувства тот испытывает на данный момент, и пылает ли по-прежнему враждой в отношении него.       «Не трогает меня и ладно», — подумал он, с этой мыслью успокаиваясь.       Со дня приезда из Венеции вновь началась размеренная жизнь: Парис продолжил постигать мастерство танца, также уделяя время остальным наукам. Однако, Эйдн примерно через два месяца объявил, что занятия с группой будут прерваны на неделю, ввиду неких непредвиденных обстоятельств. Ли стал подолгу пропадать где-то, возвращаясь лишь под вечер — страшно уставший и часто не в настроении. Как Парис подозревал, это было связано с семейным бизнесом, и не раз в поместье заявлялся Джон Морис — русоволосый бородатый мужчина пятидесяти лет, на глаза которому юноша предпочитал лишний раз не показываться. Ли рассказал ему, что это за человек и предложил уже трафаретную версию «далекого родственника», но Парис отказался. Ему не хотелось лишний раз лгать, да и сомнительно, что, зная нелицеприятные нюансы его прошлого, этот человек поверит в подобную чушь. Поэтому всё время пребывания банкира в гостях, с которым Ли что-то обсуждал, обложившись документами, Парис проводил или в балетном классе, где тренировался, или в комнате Эйдна, где читал, либо же просто спал.       Парис не удивился, в очередной раз услышав сквозь сон стук закрывшейся двери и ощутив, как слегка прогнулся матрац под весом опустившегося на него тела. Тяжёлый вздох.       — Устали? — не поднимая век, спросил он, отложив в сторону книгу, за чтением которой заснул.       — Да, — закрыв глаза, выдохнул Ли и обнял, притягивая юношу к себе, зарываясь лицом в золотые волосы на затылке, — Забавно, но не могу уже видеть Джона.       — Три ночи бодрствования… Вам нужно поспать, — пробормотал Парис и повернулся на другой бок, лицом к Эйдну, — Из-за переутомления у вас началась бессонница, — несмотря на то, что Роззерфилд поступился принципом, на «ты» Эйдна он называл редко. Того требовал этикет и существенная разница в возрасте, к тому же, так было привычнее во всех отношениях — и для него, и для премьера.       — Я постараюсь, ангел мой, но обещать не могу, — Ли, не открывая глаз, слабо улыбнулся, будто во сне, и Парис, обречённо вздохнув, сел, перевернул его на спину и принялся развязывать шейный платок, расстегивать запонки на манжетах рубашки. В последнее время он часто этим занимался, зная, что иначе Эйдн так и пролежит всю ночь в повседневной одежде.       — Скажите, что случилось, что у вас вдруг возникло столько работы? — спросил Роззерфилд, распахивая жилет и принимаясь за пуговицы на рубашке, — Раньше такого не наблюдалось.       — Не наблюдалось бы и по сей день, если бы не возникли проблемы, — премьер открыл глаза и посмотрел на Париса.       — И что за проблемы?       -… Довольно запутанное дело, но суть в том, что один из крупнейших банков Англии нашел какие-то мифические просчеты в системе работы сети банков Мориса и теперь обвиняет его в мошенничестве в особо крупных размерах. Сейчас мы готовимся к ряду судебных процессов. Если не сможем доказать, что их обвинения ложны, то семейному бизнесу наступит конец. А в том, что они ложны — я уверен. Эти лицемеры просто опасаются конкуренции, заодно претендуя на наши ценные бумаги.       — Вот как… — промолвил юноша. Неудивительно, что у Ли такой полумёртвый вид, раз до суда дело дошло. Он расстегнул ремень на брюках.       — Благодарю, друг мой, дальше я сам, — сказал Эйдн, наконец поднимаясь и направляясь к шкафу. Парис же, зевнув, спросил:       — И как вы думаете, каковы ваши шансы?       — На победу? — Ли снял жилет и рубашку, и Парис, глядя на смуглую спину, подумал, что Марчелло был всё же прав, называя Эйдна «тёмным ангелом». В его своеобразной красоте была какая-то особенная гармония, присущая ангелу, но ангелу отнюдь не светлому, чья душа привыкла купаться в реке Ахерон, горьких вод которой успел хлебнуть и Парис, неизвестно лишь, в насколько губительном количестве.       — Каковы шансы на победу? — Ли надел свободную цельную рубашку и повернулся к Роззерфилду, — Я думаю, примерно сорок процентов. Неутешительно, но лучше, чем ничего. К тому же, мне придётся уехать на три дня в Оксфорд, где будет проходить судебное заседание.       — Три дня? Что ж, удачи. Желаю вам не расплавиться там. Говорят, в Оксфорде сейчас невыносимая жара, — не удержался юноша, не умаляя, однако, вежливого тона.       — Что ни в коей мере, как я погляжу, не сказывается на твоем английском темпераменте, — хмыкнул Ли.       — На что это вы намекаете? — возмутился Парис, смутно подозревая подвох. Он встал и прошёл к небольшому шкафу в углу комнаты, чтобы вернуть книгу на полку. В последнее время, мало видя Ли, он чувствовал смутную тревогу, однако не желал себе признаться в том, что скучает по Эйдну.       Тот облокотился о шкаф рядом.       — На то, что ты холоден, как полярная звезда в любое время года, — он собрал волосы Париса и, отодвинув в сторону, поцеловал сзади в шею, обнимая юношу за талию, — До сих пор могу лишь гадать, что заставит тебя до конца растаять.       — А что в вашем понимании значит «до конца»? — насмешливо отозвался Роззерфилд.       — Ты не стал рабом своей любви.       — Хотите сказать — вашим рабом? — Парис повернулся к Эйдну.       — А я твоя любовь? — хмыкнул тот.       — Не нарывайтесь на дифирамбы. Вы сами всё прекрасно знаете, — ответил юноша и стиснул в кулаке его рубашку у горла, — Но я не ваш раб, мистер Ли. И быть им не собираюсь.       — Не беспокойся. Я давно уже понял, что сделать из тебя тряпку невозможно, поскольку жизнь кое-чему уже успела научить тебя, мой юный господин… — Ли с томительной улыбкой поцеловал его, на что Парис с жадностью ответил, но, слегка увлёкшись, чуть было не прокусил премьеру губу.       — Ой-ей… и откуда у ангела такие острые зубы?.. — прищурившись, Эйдн облизал ее, убирая выступившую на царапине кровь, — Так скучал, что готов меня разорвать?       — Язык определённо ваш враг, — вздохнул Парис, невольно смутившись от того, с какой лёгкостью его разоблачили. Эйдн усмехнулся и, обойдя комнату, по очереди затушил все свечи. Помещение погрузилось во тьму, черноту которой лишь немного разгонял свет звёзд.       — Вы что делаете? Я же ничего не вижу, — сказал Парис, но ответа не дождался, — Эйдн? — из любопытства он вытянул вперёд руку, но увидел только её смутный силуэт на фоне окна.       — Какой же ты всё-таки беспокойный… — неожиданно совсем рядом раздался голос, а после Парис почувствовал, как его тело стиснули в объятиях, а ноги оторвались от пола.       — Что за… поставьте меня!       — Не размахивай так ногами, а то я тебя не поставлю, а уроню, — ответил Ли, пересекая комнату.       — Ведете себя, как грубый варвар!.. — разъярённо прошипел Парис. Он терпеть не мог, когда его так неделикатно хватали.       Посадив юношу на кровать, Эйдн прошептал, нависнув над ним:       — О, поверь, друг мой, с тобой я обращаюсь нежнее, чем с любой из женщин.       — Не повезёт же той женщине, что попадётся вам в руки, — нервно хмыкнул Роззерфилд.       — Об этом можешь не волноваться. Пока я не хочу никого видеть в своих руках, кроме тебя.       Радуясь, что Эйдн не может этого заметить, Парис улыбнулся, после чего обнял его за шею, привлекая к себе:       — Что ж… раз так, значит, теперь ваша очередь меня раздевать, мистер Ли.       На следующий день Эйдн собрался уезжать. Примерно без двадцати двенадцать пополудни к поместью подкатил экипаж в котором сидел Джон Морис со слугой, вернее, это была особа женского пола — белокурая женщина двадцати семи-тридцати лет, в скромном чёрном платье и накрахмаленном чепце.       — Добрый день, mon cher! — воскликнул он, выбираясь из экипажа и пожал руку вышедшему ему навстречу Ли, — Ты, надеюсь, уже готов к отъезду?       — Разумеется, особенно если учесть, что вы опоздали, — мягко укорил его Эйдн, жестом подзывая к себе дворецкого, — Уолтер, будь добр, отнеси багаж к экипажу, — тот кивнул и удалился, а хозяин дома вновь повернулся к банкиру. Тот поспешил оправдаться:       — Понимаю, я весьма похож на monsieur le mauvais sujet! — просто задержался в клубе. Сам знаешь этих повес из «Букингема» — забьют всю голову своими светскими сплетнями!       — Да, конечно. Regrettable malentendu…- с долей иронии ответил Эйдн и направился к экипажу, — Но нам, пожалуй, пора. Кстати, Джон, вы не представите мне вашу спутницу? — он кивнул служанке в знак приветствия головой и забрался в экипаж.       — Это мисс Сильва Нортон. Помогает мне поддерживать чистоту и порядок в доме. Самая ответственная и приятная среди всех тех разгильдяев, что я называю в доме прислугой. Кроме того, оказывается, она единственная среди них, кто умеет хорошо завязывать галстуки (этого я тоже не умею, потому и беру её с собой, как это ни странно)!       — Вот как? Я думал, в путешествие, где есть тяжёлый багаж, лучше брать мужчин, а не хрупких женщин, — поднял брови Эйдн, — А, Уолтер, наконец ты пришёл, — он подвинулся, освобождая место.       — Мой друг, мужчины порой так прозаичны в сравнении с женщинами… — засмеялся Джон, качнувшись от тронувшегося с места экипажа, — Что бы там ни говорили эти ученые скептики-женоненавистники, но женщина, если сильно пожелает, может заполучить любого мужчину. Такова уж их загадочная природа… — он улыбнулся служанке и та, покраснев до корней волос, отвернулась, усиленно разглядывая проплывающий мимо городской пейзаж, — …а против природы не возразишь. Исключениями могут быть разве что монахи в этих их ужасных сырых монастырях…       — Хозяин! — возмущенно воскликнула женщина.       — А что я такого сказал? Они полностью отгорожены от обыкновенной жизни, и я наслышан, что у них там за беспредел творится. Такое и Папе Римскому не снилось! — он засмеялся, слушая недовольное фырканье служанки, — Мисс Нортон — бывшая монахиня, потому так эмоционально реагирует, — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд Эйдна, — Теперь ты представь мне своего спутника.       — Это Уолтер Холлуэл, мой дворецкий, — сказал Ли, — Моя Память во плоти по части документации, и не только. Он незаменим для меня во многих областях.       — О, да, бумаги с тобой один на один лучше не оставлять, — подколол Морис, — А вы, Уолтер, должно быть, чистокровный англичанин?       — В двух поколениях. В остальном не могу быть уверенным, сэр, — коротко ответил тот.       — Зато я уверен — уж поверьте мне, мой мальчик! Пять поколений моих предков были рождены в Англии, и у меня, как и у всех них, в молодости была такая же благородная аристократическая бледность, как у вас.       — Ты считаешь, что признак чистокровности — бледность? — с улыбкой промолвил Эйдн, — По мне, так настоящего англичанина надо определять не по цвету крови, а её температуре.       — Что ты хочешь сказать? — не понял Морис.       — Вы все такие холодные и официальные, как… — и ойкнул: Уолтер, глядя в другую сторону, наступил ему на ногу.       — А молодой человек-то с характером, — засмеялся Джон, — Впрочем, смысл твоих слов я понял. Правдиво, правдиво… Однако, таков уж наш передающийся из поколения в поколение менталитет, а этикет обязан соблюдать любой уважающий себя человек.       Эйдн продолжал улыбаться, словно его сейчас пробьёт на хохот. Однако, та важность, с какой банкир говорил всё это, наверное, могла бы рассмешить и королеву. Извечная проблема светских людей — часто путают витиеватый пафос и глупую напыщенность.       — …Но, я удивлён, мистер Холлуэл. Вы так молоды, а уже исполняете обязанности дворецкого. Первый случай на моей памяти.       — Он молод, но умён и ответственен не по годам, — вздохнул Эйдн, — Сам не перестаю удивляться. И почти всё время молчит. Хоть бы что-нибудь сказал!       — Я же говорил вам — настоящий англичанин! Каждый из нас знает, что золото молчания дороже серебра слов!       — Несмотря на это, вы сегодня в ударе, Морис, и вот-вот переплюнете великого Демосфена, — сказал Эйдн, замечая, что у Уолтера раздражённо дёргается бровь. Пора было закрывать эту непонятно как начавшуюся тему, — А у меня ещё как назло разыгралась мигрень… — он демонстративно потёр кончиком пальца висок.       — Ох, мигрень… скверная штука, — сочувственно цокнул языком тот, — Тогда я, пожалуй, помолчу немного.       — Буду вам премного благодарен, — улыбнулся Эйдн. ______________       Остановились они в одном из уютных пансионатов Оксфорда, из тех, где кровати насквозь пропахли лавандой, букетики которой кладут под подушку, а на завтрак подают недозаваренный чай и яйца «бенедикт». Джон решил, что это прекрасное место, чтобы, как он выразился: «отдохнуть от опостылевшего идеализма и светских изысков». Когда путники выбрались из экипажа, на землю уже спустилась тихая ночь.       — Прекрасная погода, — прокомментировал Морис, оглядев тёмно-синее небо, усыпанное блестящими, словно хрусталь, звёздами, — Но я всё же рад, что мы не на море — это означало бы затишье перед бурей.       — Но мы не на море, Морис, — сказал Ли, — Потому волноваться вам не о чем.       — Твоя правда, Эд. Ну что ж — завтра у нас непростой день. Доброй ночи.       — И вам, Джон, и вам.       Следующий день, несмотря на солнечную погоду и не слишком досаждающую жару, прошёл в жуткой неразберихе, и из зала суда Эйдн с банкиром вышли совершенно измотанными.       — Дело принимает серьёзный оборот, мистер Ли, — тараторил адвокат, следуя за ним, — Я не ручаюсь, что мы выиграем дело. Судей, скорее всего, уже подкупили…       — Так найдите доказательства и дайте этому огласку! — огрызнулся премьер, — Подключите полицию, прессу в конце-то концов! Если появится угроза разоблачения коррупции, то они подутихнут. Им пятна на репутации не нужны. Вам платят не за пустую болтовню!       — Мы… постараемся сделать всё, что в наших силах… — пробормотал адвокат и, поманив за собой коллег, удалился.       — Господи, и эти идиоты называют себя юристами! — процедил итальянец, забираясь в экипаж и обрушиваясь на сиденье, — Да с ними мы не только дело не выиграем, но и прославимся как самые бездарные ответчики!       — Ладно тебе, Эйдн, не горячись, — миролюбиво сказал Морис, — Нет в этом мире безвыходных ситуаций, просто люди слишком ленивы, чтобы искать решения к ним.       — Два дня! До завершения судебного процесса два дня! И что мы успеем сделать за столь короткий срок?! Они понавешали на нас семь смертных грехов!       — Которые и сами доказать не могут, заметь, — воздел палец вверх банкир, — Потому не думаю, что нам следует так паниковать, тем более учитывая, что мы ничего подобного не делали.       — Ты думаешь, кого-то сейчас это интересует? — нерадостно усмехнулся Эйдн, с отсутствующим видом прислушиваясь к стуку конских копыт по мостовой, — Всем важна собственная шкура и плевать на справедливость.       — Здесь ты прав, однако, всё тайное рано или поздно становится явным. Любой обман раскрывается.       — «Рано или поздно» — понятие весьма растяжимое, не находишь? — заметил Ли. — Нахожу, но я всё же кое-что накопал на них. Ты помнишь? : примерно два года назад все газеты писали, что при перевозке в банк наших уважаемых истцов канула в неизвестность сумасшедшая сумма — два миллиона соверенов. Как думаешь — чьих это рук дело?       — Неужели их? — не поверил Ли. Джон многозначительно кивнул, — Откуда тебе это известно?       — Я знаком с человеком, который, в свою очередь, является другом истца. Так вот: однажды, когда мы встретились с ним в клубе, за бокалом хорошего вина, он случайно проболтался о том, что мистер К. недавно сорвал королевский куш на два миллиона. После того, как я, мягко скажем, удивился его словам, он спохватился и умолял не выдавать его. Мда… Ох и сложно же хранить такие весомые секреты…       — И ты молчал?!       — Как видишь, да. Мне не хотелось в это ввязываться. Но теперь, я думаю, небольшой шантаж не повредит. Нам повезёт, если они согласятся на нашу сделку — они оставляют нас в покое, плюс выигрыш в суде в обмен на молчание. Если же нет… Я сожалею только об одном — что придётся впутывать того бедолагу, как свидетеля… — Морис запалил трубку и закурил, — …мне он нравится. Славный малый, правда, не особо умный, — Эйдн промолчал, обдумывая полученную информацию.       — Значит, наша цель — найти в их отчетах… — он потряс в воздухе копиями документов, выданными в суде обеим сторонам, — …несостыковки? Что-то мне слабо верится, что это поможет.       — О, да. Я тоже уверен, что они подсуетились перед предоставлением документов суду. Поэтому я, как только мы прибудем на место, отправлю письмо в Лондон, а также вызову адвокатов и растолкую им суть дела. Нужно, чтобы они раздобыли нам больше информации касательно этого инцидента с пропажей денег. На шантаж пойдём, если ничего не успеем найти.       — А ты тоже бандит ещё тот, — усмехнулся Эйдн. Джон хрипло рассмеялся:       — Я уже прожил достаточно долго и могу себе позволить немного развлечься на старости лет. Это ты ещё молод и красив, дорогой мой друг, в отличие от меня. Я сейчас просто красив, — он рассмеялся собственной шутке, — У тебя пока вся жизнь впереди, потому тщательно следи за своей репутацией, она тебе ещё пригодится.       — Спасибо за совет, учту, — кивнул Эйдн, — Но, вернёмся к делу: наверное, мне следует сегодня ещё раз проверить наши отчёты?       — Можно конечно, если тебе заняться больше нечем, — почесав голову, пожал плечами Джон, — Но я бы на твоём месте получше изучил систему работы этого банка. У каждой из банковских систем есть хитрость, о которой наивные клиенты даже не подозревают. Кто, как не мы сможем это обнаружить?       — Да, действительно.       — Вот то-то же, друг мой, — обхватив получше пальцами трость, сказал банкир. __________________       «Скоро…»       Эйдн вздрогнул и открыл глаза. В комнате никого не было, а от горящего на фитилях свечей пламени по стенам плясали тени.       «Сон», — подумал премьер, потирая глаза. Он сидел в кресле, возле низенького кофейного столика с раскиданными на нём документами. Уснул за работой. Почувствовав сквозняк, Ли понял, что окно, раньше закрытое, распахнуто настежь. Снова — но на этот раз от лёгкого ветерка.       Закрывая, премьер увидел на раме след от сломанной щеколды и едва слышно вздохнул. В последнее время вокруг него происходила какая-то чертовщина. Сегодня утром он, в очередной раз запутавшись в тревожных снах, вскочил, как ошпаренный, испугав Уолтера, который тряс его за плечо, пытаясь разбудить, как с вечера и просил Эйдн. Холлуэл отпрянул и тут же, словно бы созвучно сумбурной ситуации, звякнув, распахнулось окно, хотя на улице стояло полное безветрие, свойственное раннему летнему утру. Что самое удивительное — окно было закрыто на затвор, но, как после обнаружил Ли, щеколда оказалась вырвана с мясом. Этот инцидент никак не желал укладываться у него в голове, вызывая смутное ощущение дискомфорта.       «Так, довольно! это уже паранойя! Полтергейстов не бывает!», — вернул себя в рамки премьер и, переодевшись, лёг спать. ______________       Следующий день в зале суда довёл до белого каления не только Эйдна, но даже Морис был потрясён той наглостью, с какой истцы несли абсолютную ложь, к тому же, адвокаты — замученные и не выспавшиеся вернулись из Лондона, где всё это время искали улики, ни с чем. Иного выхода, кроме как пойти на шантаж, не оставалось. Что и говорить, соперники были, мягко скажем, удивлены, что их оппонентам известны такие щекотливые подробности их тайной деятельности. На паническое блеяние в духе: «Вам никто не поверит!» и: «У вас нет доказательств!», был предоставлен найденный шустрыми адвокатами и привезённый из Лондона трясущийся от страха свидетель, которому Морис обещал полную безопасность в случае, если он даст показания. Сопоставив все «за» и «против», банковская организация приняла условия, пообещав, что суд склонится в их пользу.       Как ни странно, мошенники свое слово сдержали, и Эйдн с Морисом, на всякий случай ожидавшие подвоха, под вечер встали со своих мест в зале суда уже не разозлённые, а довольные, что наконец-то эта бесконечная бумажная канитель завершилась, и они легко отделались. ______________       — Ну что, друг мой, отпразднуем чудесное завершение страшной сказки? — подняв рюмку с коньяком, провозгласил Джон.       — Нет, я, пожалуй, такой крепкий напиток не рискну сейчас пить. Нам завтра предстоит долгая поездка и дурное самочувствие наутро мне ни к чему, — покачал головой Ли. Они сидели в саду. Обитатели пансионата то скользили по траве расплывчатыми тенями в свете фонарей, то громким смехом и разговорами нарушали спокойствие спящих в пышной листве птиц. Другие же, как и банкир с премьером, отдыхали за столиками.       — Удивительный ты человек, Эд, — хмыкнул Морис, — Один из немногих людей, которые хоть как-то ещё думают о завтрашнем дне… Кажется, таких ещё принято называть занудами, — добавил он. Эйдн рассмеялся:       — Ты умеешь испортить самый лестный комплимент, Джон. Однако, в чем-то ты прав: я пытаюсь думать о том, чем аукнутся мне в будущем действия, совершённые в настоящем, но это не всегда получается, и тогда ощущаешь себя полным кретином.       — Сейчас об этом вообще никто не задумывается, и потому то, что тебя это волнует — уже нонсенс небывалый, — поморщился банкир, — Лучше ты мне вот что скажи: что за парень этот твой дворецкий?       — Уолтер? — Эйдн удивлённо поднял брови, — А что с ним?       — Да… тут, понимаешь, какое дело… — Морис не то задумчиво, не то смущённо поскрёб ногтями подбородок, — Мне Сильва все уши прожужжала про этого Холлуэла и его распрекрасные глаза. Только вот я не понял — то ли с ними что-то не так, то ли наоборот — всё её устраивает. Сам знаешь: женщины — такие суетные существа, ничего толком не могут объяснить. Хотя, глазки и впрямь незаурядные: умные, зелёные — словно кошачьи. Сдается мне, что она на него закусила удила.       — Джон… только не говори мне, что ты ревнуешь, — усмехнулся Ли, — Он же ещё мальчишка, хоть и довольно взрослый. Ему ли с тобой тягаться?       — Так-то оно так, но всё же, будь добр, удовлетвори любопытство, — настаивал Джон.       — Да что про него скажешь?.. — пробормотал Эйдн, — Одно слово — странный. Хотя и сообразителен не по годам, но никогда не могу даже предположить, что у него на уме. Порой такое выкинет… — Эйдн вспомнил инцидент в день отъезда в Венецию и потряс головой, отгоняя воспоминания, — …что долго потом в себя приходишь. Но, как работник он незаменим. Прекрасно управляется со своими обязанностями. Большего я и пожелать не могу. Вот, в общем-то, и всё.       — Что ж… ясно, — задумчиво кивнул Морис, — А женщины любят непредсказуемых, а? Ну, ладно…       — Ох, да брось, Морис, уверен, он даже не смотрит в её сторону…       Поговорив с банкиром ещё полчаса, Ли поднялся к себе в комнату. Зажёг свечи в канделябре и, стянув шейный платок, глубоко вздохнул. Ему не верилось, что этот сумасшедший день наконец завершился и все проблемы на время отошли. Премьер лёг на кровать и, остановив усталый взгляд на изумрудной ткани балдахина, закрыл глаза.       Спустя какое-то время раздался стук в дверь.       — Войдите, — отозвался Эйдн, неохотно садясь и свешивая ноги с кровати.       — Надеюсь, я не разбудил вас, мистер Ли? — в комнату вошел Уолтер, держа в руках сверток в белом полотенце.       — Нет, всё в порядке, — ответил тот, — Что случилось?       — Господин Морис сказал, что вы не пьёте ничего крепче вина и просил передать вам от себя этот токай, — дворецкий прошёл к столику и, сняв полотенце, поставил высокую бутылку из зелёного стекла и прозрачный бокал на стол, — Просил проследить, чтобы вы выпили за… — он задумался, — …ах, вот: «чудесное завершение страшной сказки».       Эйдн насмешливо фыркнул. Джон неисправим.       — Ну, что ж, не стану его обижать, — он поднялся на ноги и, откупорив бутылку, наполнил красным, как кровь напитком половину бокала, — За чудесное завершение страшной сказки, — отсалютовав, он осушил его до дна и поморщился.       — Что-нибудь не так, мистер Ли? — со странной улыбкой спросил Уолтер.       — Странный токай… — пробормотал Эйдн, — Обычно он не такой горький. Наверняка, беднягу Мориса надурили и подсунули ему столовое вино, — то ли спиртное ударило в голову, то ли нервозность последних дней взяла верх, но премьер покачнулся и потряс головой, стараясь убрать секундное наваждение, — Похоже, я слишком устал. Нужно прилечь… — Эйдн вернулся к кровати и, приняв горизонтальное положение, почувствовал себя лучше.       — Нет, мистер Ли, — протянул Уолтер, — Это вас надурили… __________________       — Ч-что?..- помрачнев, проронил Эйдн и попытался подняться. От сильного головокружения он едва не потерял сознание, но почти сразу же всё прошло.       — Да бросьте, вы же сами всё слышали и уже наверняка поняли… — с лёгкой улыбкой, Уолтер своей обычной, упругой походкой подошёл к нему. Ли почувствовал, что бледнеет — глаза Холлуэла слабо светились в полутьме. Одновременно премьер понял, что его лихорадит, а ноги и руки не слушаются: пальцы слегка дрожали, теряли чувствительность и их покалывало, мышцы вышли из-под контроля. Кое-как подтянувшись, мужчина облокотился о спинку кровати, ощущая себя куклой с расшатанными винтиками.       — Что с вами, мистер Ли? Вы дрожите… — Уолтер сел рядом с ним и, взяв его руку, прислонился к ней щекой, словно большой чёрный кот, — Но вы всё же живы. Значит, я не совсем безнадёжен по части фармакологии.       — Ты… мне солгал! Что ты… подсунул?! — обливаясь потом, сквозь стиснутые зубы прорычал Эйдн. Холод уже уходил из конечностей и тело медленно согревалось, но его продолжало трясти от слабости и озноба.       — Что вы. Я не солгал вам ни на йоту, — Уолтер словно бы удивился, — Этот токай действительно от мистера Мориса, и я передал вам именно его слова. Только вот… я слегка усовершенствовал его подарок лёгкой наркотической настойкой мандрагоры.       — Ведьмак! — Эйдна пробил нервный, но совсем не радостный смех, — Так вот по чьей вине ломаются все рамы и снятся кошмары! Гнусный… Какого чёрта?! Что я тебе сделал?!       — Я прошу прощения, что сломал раму, — опустил вниз ресницы Уолтер, — Это вышло случайно, но ввиду последних событий мне стало нелегко контролировать себя. Но и это сейчас не важно, сегодня вы мне заплатите сполна… Не нужно прожигать меня ненавидящим взглядом, вы сами виноваты в том, что сейчас с вами происходит, господин Ли!       — Ты мне объяснишь, за что ты меня так ненавидишь, или нет? — Эйдн настороженно всматривался в совершенно спокойное лицо дворецкого и всё больше ему казалось, что все это дурной сон. Что Уолтер действительно…       Тот наконец отвёл свои пугающие глаза и, раскрыв ладонь премьера, которую всё ещё держал в руке, провёл кончиками пальцев в белых перчатках по линии жизни.       — Ненавижу?.. О, нет, мой милый учитель, я не питаю к вам ненависти. Это гораздо… гораздо хуже… — Холлуэл приблизил своё лицо к его, и, уже тише, продолжил: — Ненависть — щадящее чувство для сознания того, кто её испытывает. Я же люблю вас. Люблю настолько страстно, что почти ненавижу. И это щадит кого угодно, но не меня самого. Вы же, словно в насмешку, дали мне ложную надежду на ответное чувство. Теперь расплачивайтесь за это.       — Я… Я не понимаю…       — Тогда у вас действительно скверная память, мистер Ли, — выпрямившись, сочувственно произнёс Уолтер, — Вероятно, благовония в библиотеке в тот день помутили и ваш разум, — и продолжил, видя расширившиеся от нечаянной догадки глаза итальянца: — Да-да, тогда я всё почувствовал. Я уже тогда был влюблён в вас, но не позволял себе даже думать об этом, полагая, что вы меня не поймёте, и что ваши мысли даже не касались области подобных отношений. Однако, как оказалось, я ошибся…       — Да, тогда я действительно тебя поцеловал, — затравленно глядя на него исподлобья, выдохнул Ли, — Это вышло спонтанно. Но после жалел, что не сдержался.       — Конечно — кто же откажется попользоваться маленьким спящим греховодником?.. Лжец, сэр — вот вы кто, — хмыкнул тот, — После этого вы не раз испытывали ко мне вожделение, пытаясь это скрыть, впрочем, за отеческими безобидными поцелуями в лоб. Но меня не обманешь… Не будь я в вас влюблён, никогда бы не согласился стать вашим дворецким! — в раздражении от своих слов, Уолтер сдёрнул с рук перчатки и швырнул их на пол, — Однако, говорить об этом уже поздно, — он коснулся губами плотно сжатого рта Эйдна, проведя пальцами по его щеке, — Даже моему терпению приходит конец… — к удивлению Ли, руки на ощупь были совсем не мужскими, а нежными, будто у женщины или ребёнка. Со дня того инцидента в библиотеке, Эйдну больше не доводилось чувствовать этих рук, а, став дворецким, Уолтер, как и полагается, носил перчатки.       — Ты совершаешь ошибку, — сказал Ли, ощущая впивающиеся ему в шею губы, — Ты же знаешь, что после будем жалеть мы оба…       — Жалеть будете только вы, мистер Ли, — отстранившись ответил Холлуэл, — Мне же терять больше нечего. Между безумием и местью я выбираю месть, поскольку безумие — это дверь в пустоту.       Вдруг Эйдн понял, что что-то не так: по телу прокатилась тревожная дрожь. Уолтер поцеловал его в угол рта и прошептал:       — Не бойтесь, мистер Ли. Цветок богини Афродиты действует безотказно.       — Прекрати!       — И не подумаю, — в сладострастном предвкушении он прихватил зубами нижнюю губу Эйдна, а после, вытянув часть рубашки из брюк, скользнул рукой под неё, оглаживая тело.       Премьер, не зная, куда деваться, закрыл глаза. Казалось, что его связали. Всё, чем он пытался пошевелить, было сковано, и причина заключалась не в теле, а в мыслях. Разум был устал и туп, словно в тяжёлом опьянении. Эмоции же то затухали, то вдруг вспыхивали, подобно огням свечей. Перед глазами стоял едва заметный туман: оковы, оковы, оковы…       Ощутив в очередной раз губы Уолтера на своих, Ли вдруг испытал сильное желание поцеловать его, но, едва он попытался их раздвинуть языком, как Холлуэл увернулся, и, не отстраняясь, прошептал:       — Нет, мистер Ли. Забавно слышать отказ, неправда ли?       — Тварь… — откуда-то из глубины поднялась оглушительная, звенящая злость, и, подобно цунами, застлала ему глаза. Схватив за лацкан сюртука, Эйдн швырнул наглеца на постель, и, заглушая испуганный крик, впился в губы юноши поцелуем, срывая с него одежду. Он не пытался быть ни нежным, ни аккуратным, не испытывал потребности выразить любовь, даря мстительные, жестокие ласки и грубые болезненные поцелуи со вкусом крови из прокушенных губ и солёной влагой слёз, безмолвно стекающих по бледному лицу. Было лишь одно садистское желание — причинить боль.       Жестокость.       Вцепившись в каштановые волосы пальцами и дёрнув голову назад, он покрыл поцелуями шею, чувствуя, как дрожит под ним не то от страха, не то от возбуждения Уолтер.       Боль.       Мучительные стоны прорезают ночь.       Жестокость.       Тонкие пальцы, вцепляясь ему ногтями в спину, но теряя чувствительность, оставляют на коже неглубокие длинные царапины.       Боль.       Кончая, он лобзает уже бесчувственные и безвольные губы.       Раз за разом, бесконечное чередование двух компонентов одинакового цвета. Белый исчез и всё стало чёрным. _____________       Открыв глаза, Эйдн пожалел, что вообще проснулся. Раннее утро, бледное от едва поднявшегося солнца, бросало тени на стены и предметы.       Заставив себя не смотреть на последствия своего греха, Ли встал и оделся. Царапины на спине неприятно защипало от прикосновения ткани. Повернув голову, он всё же взглянул на Уолтера, и его слегка замутило от ужаса и отвращения к себе.       — «Неужели это сделал я?..» — юноша был похож на жертву изнасилования: на спящем лице не было ни синяков, ни царапин, но губы все сплошь искусаны и потрескавшиеся от сухости, с тёмной коркой запёкшейся на них крови. На тело же лучше было вовсе не смотреть: то, что ещё вчера вечером было кожей восхитительного молочно-белого оттенка, теперь представляло собой усеянное мелкими синяками и царапинами зрелище. К тому же, кое-где на простынях мужчина заметил кровь.       Взяв чистый носовой платок и намочив водой из стоящего на столике кувшина, Эйдн вернулся к кровати и сложив, накрыл им поврежденные губы. Иначе тот по пробуждении и рта раскрыть не сможет без боли.       Видно, почувствовав мокрую ткань, Уолтер нахмурился и, коснувшись её рукой, открыл глаза.       — Молчи, иначе кровь пойдет, — садясь на кровать у него в ногах, промолвил премьер.       — Даже если и так, вам ведь нет до этого никакого дела, верно? — прижав платок к губам и немного смочив их, сказал Уолтер. Эйдн промолчал, глядя куда-то в стену, и Холлуэл, кивнул: — Как я и думал, — медленно поднявшись, он оделся. Теперь о произошедшем напоминали лишь потрескавшиеся губы. Последними скользнули на руки перчатки дворецкого.       — Ваш экипаж будет готов через полчаса, — невозмутимым тоном доложил он, — И, не беспокойтесь, господин Ли — Парис об этом не узнает, — он закрыл за собой дверь.       Взяв со стола бутылку с токаем, Эйдн в ярости запустил ею в стену. ________________       Прибыли в Лондон они часам к четырем вечера. Переступив порог поместья, Эйдн с натянутой улыбкой кивнул встречавшей его прислуге и скрылся за дверью на первом этаже, ведущей к кабинету и спальне.       — Уолтер, что у тебя с… — Изабель, старшая горничная, что при встрече суетилась больше всего, очертила пальцем круг возле своего рта.       — Ах, это… — Холлуэл поставил чемодан на пол, — Не обращайте внимания. Мне от жаркой погоды часто снятся дурные сны, и, случается, кусаю губы.       — О… — кивнула та, — А то я уж подумала, что ты с кем-то повздорил.       — Уолтер, хозяин, кажется, не в настроении… — подойдя, тихо сказала Люси, — Он что — проиграл дело?       — Нет… — наверху раздались шаги и на лестнице показался Парис, вышедший посмотреть, из-за чего внизу расшумелись. Всё такой же красавчик, словно сошедший с картины на античную тематику. Его не берёт даже изнуряющий зной. Встретившись с ним глазами, Уолтер усмехнулся и приложил платок к губе, которая вновь начала кровоточить: — …просто мистеру Ли не понравился токай. ______________       Летели дни, а жизнь шла размеренно, своим чередом. Казалось, всё было как обычно, однако Парис стал замечать, что с Эйдном что-то не так. Он вроде бы был в хорошем расположении духа, также подшучивал над Люси за трапезой, но юноша нет-нет, да и замечал, что в определённые моменты взгляд премьера стекленеет, а лицо теряет эмоциональность, словно бы он погружался в какие-то размышления и разумом находился далеко от тех, кто его окружает. Порой это даже походило на рассеянность. Такого никогда раньше не происходило, и Роззерфилда это тревожило. Однажды вечером, когда Ли в очередной раз работал с бумагами, юноша, зайдя в кабинет, решился спросить:       — Ммм… Эйдн?       — Что? — не отрываясь от работы ответил он.       — Могу я кое-что спросить?       — Подожди минуту… — он дописал предложение и, поставив в нижнем углу листа свою подпись, отшвырнул, как обычно это делал, ручку, и, сняв пенсне, устало потёр глаза, — Я тебя слушаю.       — Что-нибудь случилось? — Парис оперся о край стола и скрестил на груди руки.       — А? — премьер вопросительно взглянул на него. — Ты о чём?       — Это я вас хотел спросить. Вы в последние две недели сам не свой. Горничные уже болтают что ни попадя, выдвигая версии от мигрени и до того, что вы кого-то убили.       — Глупости, да и только… — пробормотал итальянец, складывая бумаги и пряча их в кожаную папку, — Не думал, что ты веришь женским сплетням.       — Я верю в то, что вижу сам, — отрезал Парис.       — И что ты видишь? — хмыкнул тот.       — То, что вы себе места не находите по неизвестной мне причине.       — Грешники всегда себе места найти не могут. Им всегда есть о чём беспокоиться, и я — не исключение, — Эйдн как-то невесело усмехнулся, — Пойду, пожалуй, спать.       — Но… — начал было Парис, как вдруг где-то раздался душераздирающий крик. Наверняка, он был оглушительным, но доносился с другого конца дома.       — Что там такое?.. — Эйдн встал со стула и поспешно вышел из кабинета. Парис последовал за ним. Со стороны холла донесся быстрый топот. Дверь распахнулась и в коридор, вся в слезах, влетела Люси. Остановилась, едва не упав. Ли придержал её за руку.       — Хозяин!!!       — В чём дело? — Эйдн встряхнул, приводя в чувство, в панике бьющуюся девушку.       — Там… ______________       Они быстро, почти бегом, шли к ванной.       — Давно ты его видела? — бросил премьер, одну за другой распахивая двери и пересекая комнаты.       — Примерно час назад, может, больше… — всхлипнула Люси, — Но, почему?! Пресвятая Дева, что же будет…       — Помолчи и успокойся. Твои слёзы здесь не помогут, — раздражённо ответил Ли и, поднявшись по винтовой лестнице, зашёл в комнату. Там, возле ванны, на полу сидел Уолтер. Склоненная вниз каштановая голова и обмякшее тело не подавали признаков жизни. Белая рука с закатанным на ней рукавом рубашки по локоть утопала в воде. В кроваво-красной воде. А рядом, в лежащей на полу, словно плеть руке, покоился столовый нож.       При взгляде на это лицо Эйдна исказилось в ужасе. Быстро преодолев расстояние до ванны, он вытащил руку дворецкого из воды и, взяв за горло, прощупал пульс.       — Люси, быстро за лекарем! — рявкнул он, и та убежала. Премьер сдёрнул с шеи галстук и туго перетянул руку Холлуэла выше рассеченных на запястье вен.       — Дурак… — прошептал он, и Парису, застывшему в дверях, показалось, что в голосе Ли прозвучали едва сдерживаемые слёзы.       Взяв Уолтера на руки и ничего не говоря, он вышел из комнаты. ____________       Парис никогда раньше не был в мансардах этого дома, поскольку здесь располагались личные комнаты прислуги. Эйдн отнёс Уолтера в его комнату и уложил на кровать. Почти сразу же прибыл запыхавшийся и взбудораженный врач, до смерти напуганный причитаниями Люси, которая, словно тень, следовала за ним по пятам, беспрестанно подгоняя.       Оставив больного на попечение специалиста и служанки, все остальные вышли прочь. Старшие горничные, кроме Люси, которая вызвалась помочь доктору, взволнованно переговариваясь, удалились к себе, а Эйдн и Парис остались в коридоре с одним-единственным, но довольно большим окном.       — Он пытался покончить с собой… — прошептал Парис, стараясь прийти в себя, но мысль о том, что Уолтер мог умереть, не давала ему сделать это. И он не мог понять причину, — Почему он сделал это?.. — юноша посмотрел на Ли, который сидел на широком подоконнике окна, закрыв лицо ладонью. Он казался смертельно уставшим, словно из него разом выпили всю энергию и жизнь. В последнее время он всегда был таким.       — Вы что-то знаете, мистер Ли? — внезапно понял Парис и быстро подошёл к премьеру, — Вы знаете причину?!       — Замолчи!!! — вдруг крикнул Эйдн, заставив Роззерфилда отшатнуться, а после, уже тихо, добавил: — Прошу тебя, — он провёл рукой по смуглому лицу и зажал рот, глядя куда-то в деревянные половицы, — Прошу тебя… — Парис молча послушался и, сев на другой конец подоконника, принялся терпеливо ждать.       Спустя час дверь открылась, и к ним вышел лекарь. Он был уставшим, но всё же не таким напуганным, как вначале. Подойдя к ним, он сказал:       — Мистер Холлуэл очень слаб, но будет жить. Вы его вовремя нашли. Ещё бы полчаса и всё… — Эйдн и Парис вздохнули с облегчением, — Несколько минут назад у него начался жар. С ним сидит сейчас ваша горничная. Только у меня есть вопрос… — лекарь как-то странно взглянул на них, — Вы не знаете, почему ваш работник решил себя убить? Дело в том, что когда мы его переодевали в чистую одежду, то обнаружили на теле множество мелких, но уже практически заживших повреждений. Их даже горничная не заметила, но я все же врач, потому мне это бросилось в глаза…       — Мелкие повреждения? — переспросил Парис.       — Да, — кивнул тот, — Синяки, царапины, повреждены губы, словно их не так давно разбили, или… даже не могу ещё что-то предположить… Наверное, разбили.       — Вот как… — тихо сказал Парис, — Думаете, его избили?       — Даже не знаю, — развел руками лекарь, — При избиении были бы более крупные и серьёзные травмы, а это… Их много, но они мелкие и не угрожают жизни. Вот так. Я сказал вам на всякий случай, вдруг что-нибудь да прояснится. А пока, время от времени, следите за ним, и я сейчас выпишу вам рецепт укрепляющего отвара. Поите им три раза в день. Также посоветовал бы вам дать ему гранатовый плод и сырую говяжью печень. Он потерял много крови, а такая пища способствует восстановлению её уровня…       После, распрощавшись, доктор ушёл, а Роззерфилд и Эйдн зашли в комнату.       — Хозяин, — Люси, смачивающая в тазике с холодной водой полотенце, всхлипнула: — У него жуткий жар начался. Вдруг он умрёт? — она закрыла лицо руками.       — Прекрати немедленно, и не говори таких ужасных вещей! — одёрнул её Парис, — Лучше думай, что он поправится.       — Ваша правда, — вяло кивнула служанка и положила мокрую тряпицу дворецкому на лоб.       Уолтер был бледным, как полотно — одного цвета с сорочкой: щёки ввалились, а под беспокойно движущимися веками с чёрными ресницами пролегли тени. Вся его странная красота, казалось, пропиталась духом смерти и болезни. Так, отдав свою кровь раскалённым пескам, сгорает в пустыне цветок. _______________       Утром Парис сменил Люси, которая уже едва стояла на ногах от усталости.       — Оставь его на меня и иди поспи, — сказал он.       — Вы уверены, господин? — сонно захлопала глазами та.       — Ты вот-вот упадёшь. Слушай, что тебе говорят, — он забрал у неё уже затёртое усилиями полотенце и, посмотрев на него, добавил: — Но сначала принеси новую салфетку.       — Да, господин Парис, — устало улыбнулась она, — Минутку, — и, забрав полотенце, вышла из комнаты. Роззерфилд же в ожидании сел рядом со спящим Уолтером. Тот, видимо потревоженный голосами своих наблюдателей, вздохнул во сне, и Парису в голову пришла мысль, что никогда ещё ему не приходилось видеть Холлуэла настолько безобидным, как сейчас. Словно бы совершенно другой человек пытался его задушить в тот злополучный день. Даже обычное — не то слегка нахмуренное, не то коварное выражение — исчезло, и лицо, несмотря на болезнь, выглядело прояснившимся.       «Каким бы он был красивым, если бы не хмурился постоянно», — подумал Парис, забирая у вернувшейся Люси чистую хлопковую салфетку.       — Сейчас жар спал, но может начаться в любой момент. Тогда он начинает метаться, — уходя, предупредила девушка, — Следите за ним хорошенько, — она вдруг расплылась в улыбке, — Уолтер у нас необычный, поэтому я очень хочу, чтобы он вернулся, — горничная удалилась, и комната погрузилась в тишину.       «Необычный… — Парис перевёл взгляд на спящего, — Да уж, нормальным его не назовёшь».       Время шло, и Роззерфилд уже начал клевать носом, несмотря на чтение, когда почувствовал, что Холлуэл задвигался. Отложив книгу, юноша коснулся алебастровой щеки, и понял, что у того вновь поднялась температура. Намочив салфетку, он обтёр лицо и шею больного, и тут внезапно осознал, что больше не испытывает к Уолтеру неприязни, к которой был склонен ранее.       — Тшш… — немного растерянный, он погладил по волосам заворочавшего головой дворецкого. Как ни странно, но для него стало совершенно неожиданным искреннее желание помочь именно этому человеку.       Ближе к вечеру в комнату заглянул Эйдн. Он отвозил Морису законченную работу.       — Как он? — спросил премьер.       — Не совсем плохо, но и не хорошо, — устало выпрямляясь, ответил Парис, — Вечером, насколько я знаю, любое недомогание усугубляется, поэтому температура гораздо выше, чем с утра. Но к рассвету должно полегчать.       — Понятно. Иди, ангел мой, отдохни, — поцеловав его в затылок, сказал Ли, — Я сменю тебя.       — Но вы ведь тоже устали, — возразил тот, — Вас не было целый день.       — Если я от кого-то и устал, так это от Мориса, — усмехнулся Ли, — Не беспокойся обо мне.       — Ладно, — смиренно кивнул Парис, кидая салфетку в воду.       — Ты давал ему лекарство? — спросил Эйдн, усаживаясь рядом с Уолтером и тыльной стороной руки проверяя температуру на его лице.       — Да, но он сжимает зубы. Мне удалось дать совсем немного, — промолвил Роззерфилд, глядя на стоящий на столике возле кровати стакан с тёмно-бордовым травяным отваром, приготовленным Люси, — Пролил больше.       — Ясно, — пробормотал премьер, — Ладно, иди. Доброй ночи.       — И вам, — Парис ушёл.       — Ну-ну, тише… — Эйдн приложил холодную салфетку к пылающей щеке, — Упрямец, совсем не хочешь жить… Почему ты не пьешь? Давай попробуем? — он приподнял голову Холлуэла и приложил стакан к губам, но тот сжал их, ожесточённо нахмурившись. Ли вздохнул и, отставив лекарство, снова промокнул полотенцем лицо юноши, — Давай, Уолтер, не артачься… — он поглаживал потрескавшиеся губы, расслабляя, пока они не приоткрылись. Повторил попытку. На этот раз ему удалось, и Уолтер выпил почти половину, — Вот так… умница, — он опустил юношу обратно на подушку и поцеловал в щёку. Но тут же почувствовал, что на его руке слабо сжались тонкие пальцы. Уолтер, всё ещё находясь в забытьи, повернул голову и коснулся губами рта премьера. Тогда Эйдн осторожно, стараясь не повредить ещё хрупкую, едва зажившую кожу, поцеловал его в губы. Нежно и глубоко, как тогда, когда ему было всего пятнадцать. Очертив кончиками пальцев контур пахнущих травами уст, Ли отстранился и увидел что из-под полуприкрытых ресницами, мутных от жара зелёных глаз струятся тонкие дорожки слёз. Обняв юношу, и чувствуя, как тот обнял его в ответ, Эйдн прошептал:       — Прости меня, Уолтер. Я не заслуживаю твоей любви, и не смогу дать того, что ты хочешь. Ты достоин лучшего, а я только испортил всё… Помнишь, ты сказал, что ненависть — это щадящее чувство для самосознания того, кто её испытывает? — итальянец почувствовал слабое дуновение возле уха — губы Уолтера беззвучно шевельнулись, и продолжил: — Лучше ненавидь меня. Мне будет легче принять, что ты не хочешь меня видеть, чем знать, что ты испытываешь чувства, которые тебя ранят, и которые я не в силах оправдать, — он медленно отстранился и погладил Холлуэла по щеке, стирая мелькнувшую вниз по острой скуле слезу. Глаза юноши вновь были закрыты и он засыпал, сморённый температурой, но губы — раньше плотно сжатые, застыли в горькой, едва заметной улыбке. ________________       Прошло три дня. Как сказала Люси, жар, наконец, прекратился, и Уолтер даже разговаривал с ней несколько раз, но в основном почти всегда спал. Кое-что ещё радовало — теперь ему хотя бы не приходилось разжимать зубы, и в те недолгие минуты бодрствования он послушно пил лекарство, прописанное лекарем и ел — правда, очень мало, — но наотрез отказывался от граната.       — Не знаю, как заставить его съесть, ведь лекарь сказал, что обязательно. Хотя он уже почти в норме и выглядит хорошо. Думаю, завтра даже сможет встать на ноги, — закончила Люси с радостной улыбкой.       — А он не сказал, почему хотел убить себя? — спросил Парис. Та помрачнела.       — Нет, — покачала головой горничная, — Я пыталась узнать, но он молчит, только однажды сказал: «Безумие — это дверь в пустоту. Не надо было меня спасать». Я тогда жутко разозлилась. Однако, я так рада, что он выжил… — она вздохнула и посмотрела на Роззерфилда, — Но это — то, из-за чего он решил наложить на себя руки, его сильно сломало. И всё равно я верю — что бы там ни было, Уолтер справится. Он сильнее, чем кажется, верно?       Парис несколько раз заглядывал к нему, но Холлуэл спал. Он действительно уже не выглядел больным, и это несколько успокаивало. Однако, Парис ощущал, что нервы у него самого изрядно расшатались. В последнее время всё было настолько нестабильно, что порой ему казалось, будто он уже забыл те времена, когда не надо было ни о чём тревожиться. Как сказал Эйдн, грешникам всегда есть о чём волноваться. Похоже, и он уже нагрешил достаточно, раз не может унять разлада в душе.       Следующий день выдался ненастным, повисшим где-то между хмарью и дождём. Парис и Эйдн вернулись из корпуса, где проходил утренний урок классического танца с частной группой. В холле им встретилась Люси с подносом в руках. По стакану с бордовой жидкостью Парис понял, что она несёт Холлуэлу завтрак.       — Уолтер проснулся?       — Да, — кивнула она, — И не хочет почему-то пить отвар. Я случайно разбила первый стакан и ходила за вторым. Заодно и завтрак приготовила. Пойдёте со мной? Парис пожал плечами и они втроём поднялись в мансарды.       Уолтер действительно не спал.       Дворецкий сидел и, облокотившись о спинку односпальной кровати, неподвижно смотрел на тускло светящееся окно в противоположной стене. Всё в нём выражало глубокую, тотальную усталость, словно бы то, что он видел, ему давно уже надоело.       Услышав, что кто-то вошёл, он повернул голову в их сторону. На Люси он никак не отреагировал, но, увидев вошедших вслед за ней Париса и Эйдна, слегка изменился в лице, причем Роззерфилд не понял, что за эмоции отразились на нём в эту секунду.       — Ещё раз доброе утро, хандра! — радостно поприветствовала его Люси, проходя к прикроватному столику, — Тебя пришли проведать хозяин и господин Парис.       — Какая честь… — абсолютно бесцветным, наплевательским тоном ответил Уолтер, отворачиваясь и глядя куда-то в складки одеяла.       — Да что с тобой? Не с той ноги встал?! — возмутилась Люси, но её остановил Эйдн:       — Хватит, Люси. Всё нормально.       Служанка удивленно посмотрела на него:       — Хозяин?       — Ничего. Просто отнеси поднос, — покачал головой тот. Горничная, поставив на столик посуду, и с любопытством оглядев присутствующих, вышла из комнаты.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил премьер, подходя к кровати.       — Прекрасно, сэр.       «И правда — в чём дело?» — чувствуя, как накаляется с каждой минутой атмосфера, подумал Парис. На его памяти Уолтер никогда не разговаривал с Эйдном в подобном тоне. Образцовый дворецкий вдруг превратился в совершенно другого человека. Но, сейчас на Холлуэле не было перчаток. Неужели таков Уолтер-человек? Эта дерзость чем-то напомнила Парису его самого.       — Раз прекрасно, почему ты тогда не пьёшь лекарство? — Ли взял со столика стакан и протянул его юноше, — Будь добр, выпей, — тот пристально и молча смотрел на него. Пауза затягивалась. Роззерфилду, опершемуся о дверной косяк, даже показалось, что Уолтер впал в оцепенение.       — Уолтер, — позвал Ли и дотронулся до плеча, привлекая его внимание.       Через мгновение раздался громкий звон: отшатнувшись, Холлуэл ударил Эйдна по руке и выбил стакан.       — Не прикасайтесь ко мне!       Парис вцепился в дверной косяк так, что побелели пальцы. Он понял.       — Мистер Ли… можно вас на минуту?.. — отрывисто процедил он и вышел прочь. ______________       Не дожидаясь премьера, он прошёл по коридору и, спустившись на второй этаж, толкнул дверь первой попавшейся комнаты. Ей оказалась библиотека. Как и ожидалось, Эйдн его нашёл быстро. Ощутив спиной его присутствие, Парис спросил, подойдя к окну:       — Вы с ним спали?       — Парис…       — Спали?!       — Да.       Роззерфилд замер. Странно, но ему стало спокойнее. Собравшись с силами, он промолвил:       — Что — меня вам уже мало?       — Глупости. Я же говорил, что хочу видеть только тебя…       — Однако… Ваши действия идут в разрез с вашими словами, — с долей иронии ответил Парис, наконец поворачиваясь к премьеру лицом.       — Всё было немного не так, как кажется, — сказал Ли, садясь на подлокотник кресла.       — Вот как… Ха, ну да, знаю я, что «всё было не так»! — кивнул Парис.       — Я это говорю не затем, чтобы оправдаться, — покачал головой Эйдн, — А затем, чтобы ты не питал иллюзий в отношении этого.       — Я вас слушаю, — помолчав, сказал юноша.       — Всё произошло во время той короткой поездки в Оксфорд. Видимо, Уолтер давно уже хотел со мной переспать. Поэтому он подмешал мне в вино какую-то дрянь, — голос едва заметно дрожал, словно каждое слово давалось Ли с большим трудом, — После выяснилось, что это было некое наркотическое вещество. И… я… ни с того ни с сего разозлился. Сильно.       — Разозлился? Что значит ра… О, Господи, нет… только не говорите мне, что… — Парис слегка побледнел и, замотав головой, заходил по комнате, — Только не говорите мне, что вы его изнасиловали! Теперь я понимаю, откуда эти искусанные губы и синяки!       — Увы, но ничем другим я это назвать не могу, — ответил Эйдн.       — И вы так спокойно об этом говорите?! — ошарашенно воскликнул Роззерфилд. — Эйдн, я вас не узнаю! Я, конечно, знал, что вы жестоки с теми, кто вас любит, но кого не любите вы, и подозреваю, почему у вас возникло это отвратительное качество, но я и представить себе не мог, что возможно такое! Что вы настолько немилосердны к чужим чувствам. Разве вы не знали, что Уолтер любил вас все эти годы?!       — Знал, — коротко ответил Ли, стараясь не смотреть в яростно распахнутые голубые глаза, — Я сам виноват в этом, потому что когда-то дал ему ложную надежду.       — Даже так… — пробормотал Парис, — Стоит ли тогда говорить, что вы несёте ответственность за его чувства? Он поступил так из-за отчаяния. Вы же не захотели подарить ему и толики тепла, зная, что он не видит и не может видеть никого, кроме вас. Своими действиями вы сломали его окончательно, поэтому я не удивлен, что он решил умереть. Вы, несмотря на жизненные тяготы, наверное, до сих пор не узнали, что значит любовь, да ещё и неразделённая, иначе бы никогда себя не вели подобным образом!       — Каким именно… — зло процедил Эйдн, глядя куда-то в пол. Хотелось умереть на месте. О, да, этот юнец умел больно бить словами, но, что было хуже всего, так это то, что премьер понимал, что они правдивы.       — Вы бы никогда не стали встречаться со мной, — спокойно, уже без упрёка ответил Парис, подходя к нему, — Не отпустив предварительно его. Он и сейчас вас любит, вопреки своему гадкому поведению, и, готов поклясться — просто не знает, как выйти из этого заколдованного круга, — итальянец зажмурился при слове «заколдованный». Это и впрямь походило на дурной сон. Роззерфилд продолжил: — И вы, также как и он сам, ничего не сможете сделать, как это ни печально. Уолтер хочет вас ненавидеть и отчаянно убеждает себя в этом. Я могу его понять. Я тоже хотел бы вас возненавидеть сейчас. Однако, я не могу этого сделать.       — Почему?       — Потому что вы искренно раскаиваетесь и вам сейчас больно до безумия.       — Да откуда тебе знать — раскаиваюсь я или нет?! — едва слышно ответил Эйдн, — Ты всего лишь семнадцатилетний мальчишка, который и половины не знает обо мне!       — Того, что мне известно, достаточно, — сказал Парис, — По крайней мере, в том что касается ситуации с Уолтером. Вспышки некоторых крупных событий из вашей жизни уже дают разгадку вашим поступкам. Не хотел вам напоминать, мистер Ли, но вас, кажется, изнасиловали в детстве. Поэтому вы — хотите того или нет, так жестоко отталкиваете тех, кто хочет к вам приблизиться, но кого не желаете вы сами, и также не терпите, когда вас что-то заставляют делать против воли. По этой же причине вам нравятся мальчики, вернее, юноши — уже не дети, ещё не взрослые, не способные причинить вам вред. Эйдн… — он взял в ладони голову Ли и поднял её, заставив взглянуть премьера себе в лицо, — …ты сам уязвим, как дитя. Где-то глубоко внутри ты так и остался подростком, теперь — с долей опыта взрослого, ведь тебе всего двадцать восемь, — Парис обнял его за шею, — Поэтому ты не можешь оставаться равнодушным, как бы ни пытался это скрыть. Твои глаза всё равно покажут правду.       Ли немного вздрогнул, ничего не ответив. Когда-то тоже самое говорил он Уолтеру.       — Эйдн? — позвал Роззерфилд, слегка встревоженный его долгим молчанием.       — Ты и вправду ангел, — тихо прошептал он и, отстранившись, взял юношу за руки и поцеловал их, ощущая растерянность Париса.       — Я не ангел, — ответил тот, — Мне всегда есть о чём беспокоиться, — он высвободил руку и, откинув назад прядь с лица премьера, поцеловал его в губы, а после направился к выходу из библиотеки.       — Ты что задумал? — спросил Ли. Парис обернулся:       — Вы сами прекрасно знаете.       — Ты этого не сделаешь, — быстро сказал он, изменяясь в лице, — Ты не обязан это делать.       — Не будьте эгоистом, мистер Ли. Или вы видите другой выход? — Эйдн, закусив губу, промолчал, и Парис усмехнулся: — Вот то-то же. Да и потом, вы тут совершенно не при чём — это только моя инициатива. Поэтому прошу вас не вмешиваться, — дверь закрылась с тихим стуком, вновь погружая библиотеку в полутьму.       — Своя… Надеюсь, что это правда, — пробормотал премьер. _____________       Выйдя на лестницу, Роззерфилд встретил расстроенную Люси.       — Что случилось? — спросил юноша.       — Он отказывается, от всего отказывается, — пожаловалась она, — И не говорит причины. Когда он нагрубил мистеру Ли, я грешным делом подумала, что хозяин как-то связан с его… ну… попыткой. Но сейчас понимаю, что это не так, потому что он и со мной себя ведет также, — она вздохнула, — Наверное, Уолтер тронулся умом.       «А ты куда лучше, Уолтер, чем я думал. Не хочешь подставлять Эйдна», — подумал Парис и ответил:       — Глупости. Дай мне это, — он взял с подноса, который горничная держала в руках, относя нетронутый завтрак обратно, тарелку с гранатом, — Я пойду поговорю с ним.       — Вы уверены, господин? — неуверенно покосилась в сторону мансард Люси, — Он может выкинуть сейчас что угодно.       — Не беспокойся на этот счёт, — сказал тот, поднимаясь по лестнице, — Я его уже немного знаю.       Дворецкий, как и ожидалось, сидел в той же позе, в какой его застали утром. Только полуприкрытые глаза выдавали его усталость.       — Здравствуй, Уолтер.       — Что тебе тут надо? — не отвечая на приветствие, огрызнулся тот.       — Я пришёл к тебе, — сказал Парис, ставя гранат на столик. Холлуэл, наконец, взглянул на него:       — Зачем?       — Я хочу тебе помочь.       — Мне не нужна помощь, тем более…       — От шлюхи из борделя? — наклонив голову набок, закончил за него Роззерфилд. Уолтер прищурился, и юноша понял, что угадал, — Можешь сколь угодно оскорблять меня и пытаться ранить словами. Только самому тебе от этого легче не станет.       — Не понимаю, о чём ты, — промолвил тот.       — Понимаешь. Эйдн обошелся с тобой жестоко, в силу известных ему причин. Об этом я не имею права говорить — это не моя тайна. Но он не мог по-другому.       — Так он тебе рассказал?       — Нет. Но я сам догадался. И я понимаю, что ты не можешь его перестать любить даже после всего, что было.       — Не знаю, к чему ты клонишь, но я тебе ничего не обязан рассказывать, — отворачиваясь, отрезал Уолтер.       — Хорошо, — согласился Парис, — Но ответь мне только на один вопрос.       — Какой?       — Ты спал с кем-либо до Эйдна?       — Что?! — округлил глаза Уолтер, — Неужели ты действительно думаешь, что я стану отвечать?!       — Как я и думал: это была твоя первая ночь.       — Эй, может, не надо говорить за меня?!       — Ну так отвечай — да или нет! Спал с кем-то ещё?       — Да!       — Ну вот… — Роззерфилд с довольной улыбкой выпрямился, — Кстати, Люси очень просила тебя съесть гранат. Она крайне расстроена твоим поведением.       — Я не хотел её расстраивать, — ответил Холлуэл, глядя в складки одеяла.       — Прекрасно. Поэтому я прошу тебя — не надо умирать с голоду, съешь хотя бы немного, — Парис взял дольку граната и поднёс Уолтеру ко рту.       — Терпеть не могу гранаты, — с отвращением выдохнул он, отворачиваясь.       — Его надо съесть. Лекарства все отвратительны, однако ты их пьёшь.       — Не доставай меня. Я сказал — нет, — в звучавшем раньше пренебрежительно голосе появилась угроза.       Тот вздохнул, к удивлению Уолтера откусил немного от граната, и, вдруг придвинувшись вплотную, впился ему в губы поцелуем. Холлуэл на секунду оцепенел от шока, но тут же придя в себя, оттолкнул Париса.       — Какого чёрта?! — крикнул он, отплевываясь — проклятый гранат всё же попал в рот, оставив кисловатый привкус.       — Не первая ночь, значит? — Парис, с едва заметной улыбкой на карминных губах, приподнялся с кровати на локтях, — А реагируешь ты словно девственник.       — Да ты больной, — презрительно процедил Уолтер. Встав, прошёл по кровати к другому концу и сел. Свесив ноги, стал искать обувь. Помимо просторной рубашки на нём ещё оказались тёмные льняные штаны.       — Значит, ты не знал никого, кроме Эйдна?       — Зато ты, видно, многих, раз разбираешься в этом, — парировал Холлуэл.       — Нет. Я тоже ни с кем, кроме него не спал. Когда Эйдн привёз меня сюда, я был ещё девственником.       — Ты думаешь я поверю, будто, работая в борделе, можно остаться невинным? — хмыкнул Уолтер, — Да не смеши.       — Я пробыл там всего два месяца, — сказал Парис, — И отказывался выходить к посетителям. Поэтому мадам Баттерфляй меня била, — Холлуэл прекратил обуваться и посмотрел на него через плечо:       — Даже если и так, то как ты там оказался?       — Меня продал отец, крупно задолжавший одной влиятельной банде преступников. У него уже ничего не оставалось, кроме титула, передающегося по наследству. У меня был выбор: либо стать одалиской, либо в один прекрасный момент быть убитым. Я выбрал второе.       — Ты точно ненормальный, — пробормотал тот, однако было видно, что ему не по себе. Дворецкий выпрямился, собираясь уйти.       — Уолтер, — Парис поспешно придвинулся и обнял его за талию, удерживая, — Не уходи, выслушай меня. Это касается тебя самого.       — Ну.       — Многие люди, первая ночь которых прошла в жестокости, могут… бояться сблизиться с кем-либо в дальнейшем. Причём, разум тут бессилен. Пережитые в боли обстоятельства станут срабатывать, как инстинкт. Ты меня понимаешь? — Парис почувствовал, что юноша напрягся, — Поэтому, пока ещё воспоминания свежи, мы можем изменить представление о них…       — Что за чушь?! Даже не надейся переспать со мной! — насмешливо отозвался Уолтер, — Потому что я не позволю тебе даже прикоснуться…       — Ты уже позволил, Уолтер, — сказал Парис, теснее смыкая объятия, после чего положил подбородок Холлуэлу на плечо, — Я сейчас обнимаю тебя и ты боишься, верно?       — Да с чего ты взял?! — резко ответил тот.       — Ты дрожишь.       — Я не… — посмотрев на свои руки, он понял, что они действительно слегка подёргиваются. И сжал в кулаки, чтобы не видеть этого.       — Ты не узнал ни любви, ни нежности, Уолтер. Ты не знал никого, кроме Эйдна. Поэтому тебе страшно, — сжав его холодные руки в своих пальцах, сказал Парис, — Я же хочу помочь, и тебе придётся поверить, что я искренне этого желаю, потому что никак иначе я это доказать не могу.       — Я не языческий бог и мне не нужны жертвенные овцы. Тем более, ягнята, — Уолтер посмотрел на него, — Святоши вроде тебя меня всегда бесили. Да и потом: ты мне даже не друг, чтобы я мог позволить тебе нечто подобное.       — Так стань моим другом. Что тебе мешает?        Холлуэл опешил от такой наглости, глядя в проницательные голубые глаза.       — Ты совсем идиот? Как будто это так просто! — замотал головой дворецкий.       — На самом деле — просто, — ответил Роззерфилд, — Люди выдумывают себе преграды в отношениях, боясь за себя, выкраивая время, лишь бы как можно дольше прятать свою душу от окружающих. И я их не виню, поскольку нельзя доверять кому попало. Однако, иногда это просто связывает руки и ничего больше, — Парис прижался губами к его плечу, а после к шее, волнуя алебастровую кожу дыханием.       — Да какое тебе до меня дело?! Я же тебя ненавидел! — Уолтер попытался высвободиться из объятий тонких рук, чувствуя, что его загоняют в угол.       — Я не злюсь на тебя.       — Я делал тебе больно!       — Пускай.       — Я… хотел тебя убить.       — Да… — Парис поцеловал его в губы, прекращая поток аргументов. На этот раз Уолтер не стал вырываться, и Роззерфилд, не прерывая ласк, притянул его ближе, увлекая за собой и ложась на кровать.       Отстранившись через некоторое время, Холлуэл проскользил взглядом по лицу Париса: хрупкий, изящный, с золотыми в свечном свете волосами и большими, чуть затуманенными глазами. Прекрасный, как ангел с картины Рафаэля.       — Нет, я не могу, — прошептал Уолтер, отталкиваясь от кровати и садясь. Его неожиданно затрясло от чего-то, похожего на смех, — Не могу… Ты же… ты же ещё ребенок!       — Не больший, чем ты. У нас всего три года разницы, — сказал Парис, поднимаясь.       — Всё равно. Наверное, с такими как ты подобными вещами не занимаются. У меня ощущение, что я развращаю малолетнего.       — Ошибочное ощущение. Потому что на самом деле малолетний развращает тебя, — сказал Роззерфилд. Уолтер невольно фыркнул от смеха и Парис, поймав за подбородок, поцеловал его в губы, задев во рту языком.       — Иди ко мне, Уолтер… — прошептал он, развязывая галстук. _______________       Никогда бы раньше Парис не подумал, что будет испытывать наслаждение от близости с кем-либо ещё, подобное тому, что он чувствовал с Эйдном. Конечно, в объятиях Холлуэла он не ощущал себя настолько хрупким, как в руках Ли, но куда более существенные плюсы заставляли забыть об этом обстоятельстве: как и все юноши, Уолтер оказался страстным любовником, и, подобно всем англичанам, куда более нежным, чем Эйдн.       — А… ннн… — Парис выгнулся, кусая губы и комкая в кулаке простыни.       — Только не говори, что ты девственник. Не поверю, — опершись руками о кровать по обе стороны головы, сказал тот.       — Нет, но… а!.. давно уже…       — Давно не было? Ясно, — расшифровал Уолтер останавливаясь и, опустившись на локти, поцеловал Париса, чувствуя, как тот судорожно прижимается к его губам, — Обними меня за шею, так будет легче, — подсказал он.       — Да… — Парис обвил его руками, привыкая к начальной боли, но после его сознание медленно затуманилось. Он уже не мог думать, только чувствовать, проводя пальцами по коже Уолтера — удивительно шелковистой для мужчины; ощущая нежные прикосновения губ и влажного языка; зарываясь лицом и руками в густые, жёсткие каштановые волосы.       Уолтер же раз за разом целовал светловолосого мальчишку в поалевшие губы, всё ещё сохранявшие привкус граната. В сочетании со вкусом плоти, эта кислая и одновременно приторная смесь уже не вызывала отвращения, превращая в чистое исступление каждое мгновение ощущения этого вкуса. Холлуэла возбуждало то, как сладко изгибался этот нагло соблазнивший его юнец, чьё изящное тело, словно струна подчинялось любому движению рук. Глотая вместе с поцелуями чувственные стоны, он уже не помнил ни о чём и помнил обо всём одновременно. Плохие воспоминания обезболивались, заглушённые реальным наслаждением.       Он не знал, сколько времени прошло, но в комнате постепенно появились вечерние тени, сделавшие свечное пламя ярче. Последнее, что Уолтер запомнил, прежде чем его поглотил сон — как утомлённый и засыпающий Парис откинулся на подушку и, обняв его за талию, прошептал: «Чудесно…». ________________       — Хозяин, вы не видели господина Париса? — спросила Люси, поднимаясь по лестнице.       — Нет, а что случилось? — Эйдн только что вышел из библиотеки, где после ухода юноши читал, возвращая себя в равновесие, но, услышав бой часов, возвещавших о наступлении полуночи, решил идти спать.       — Да ничего особенного, — пожала плечами та, — Просто он сказал, что пошёл поговорить с Уолтером и до сих пор не вернулся. Я вот думаю сходить посмотреть, кабы не случилось чего… В последнее время уже и не знаю, как понимать те или иные вещи…       — Вспомнил: я видел Париса два часа назад. Он, кажется, сказал, что идёт спать. Так что всё в порядке.       — О, — горничная кивнула, заметно успокаиваясь, — Раз так, то я тоже, пожалуй, пойду. Доброй ночи, хозяин.       — И тебе, Люси.       Немного погодя, Эйдн поднялся на третий этаж и, заглянув в комнату Уолтера, увидел то, что и ожидал: спящий ангел и обнимающий его сзади за плечи красивый чародей. Такое странное, и, тем не менее, существующее сочетание. Мрамор и жемчуг кожи. Золото и красное дерево волос. Но одинаково мирное тепло обоих.       Глядя на них, Ли поймал себя на мысли, что испытывает не ревность, а, скорее, восхищение, видя своеобразную красоту каждого из них; их спокойствие и безмятежный сон. Это была воистину прекрасная картина: Марчелло, должно быть, пришел бы в восторг, увидев подобное.       А Парис по-прежнему не перестаёт его удивлять: будучи почти врагом с Уолтером, заманил его в свои объятия всего за каких-нибудь пару часов, или даже меньше. Самое необыкновенное и пленительное создание, что когда-либо встречал Эйдн.       Не удержавшись от горькой улыбки, Ли закрыл дверь и пробормотал:       — Ему повезло, что я — не Люси. Балда, дверь надо запирать… — повернув ключ в замке, он просунул его под дверь, после чего отправился спать. ___________       Когда Парис вырвался из сна, на часах было почти три пополуночи. Пошевелившись, он перевернулся на спину, и уже после понял, что сзади него кто-то лежит. В итоге, Уолтер тоже проснулся.       — Надо же, ещё ночь… — пробормотал он, — Я думал, она будет короткой.       — На самом деле, она короткая, — прижавшись щекой к его груди, сказал Парис. — Это осознаешь, когда она проходит, — они немного помолчали, — Думаю, ты понимаешь, что тебе нельзя здесь оставаться?       — Да, — ответил Холлуэл.       — И куда ты направишься?       — Поступлю в один из лондонских университетов. А дальше как карта ляжет. Всему своё время.       — Понятно. Я искренне желаю тебе счастья, Уолтер, — подтянувшись на руках, Роззерфилд сел.       — Святоша, — хмыкнул тот, — До сих пор не могу поверить, что ты меня уговорил.       — Мне пришлось сильно постараться, — несколько коварно улыбнулся Парис, — Знаешь, Уолтер, если бы я не любил Эйдна, я бы, возможно, влюбился в тебя.       — Ты? В меня? — удивлённо вздёрнул брови вверх тот, — Я-то думал, ты привык, чтобы в тебя влюблялись.       — Не думаю. К этому привыкнуть невозможно, — покачал головой Роззерфилд, — От этого можно только устать.       Уолтер ничего не ответил, только внимательно посмотрел на него. Париса словно кольнуло от этого выражения. В таких случаях обычно говорят: «Ум светится в глазах». И это безумно шло Уолтеру.       — Эй… — шёпотом позвал юноша. Холлуэл вопросительно дёрнул в ответ головой, — Как думаешь, смогу я уговорить тебя ещё раз? Мне понравилось.       — Ты, я смотрю, не только бесстыжий соблазнитель, но ещё и ненасытный, как птенец, — засмеялся Уолтер, беря Париса за руку, после чего приблизил к себе, вновь переходя на язык прикосновений. _______________       Ранним утром я уехал.       — …по идее, мы до сих пор враги.       — Возможно. Ну что, удачно добраться тебе, злейший враг, — сказал он и, на секунду задумавшись, добавил: — Хотя, если честно, я тебя никогда не ненавидел, а сейчас и вовсе воспринимаю, как брата.       Подобные слова меня почему-то не удивили. Наверное, потому что похожие перемены произошли и во мне.       — Прекрасно, ничего скажешь, — я хмыкнул, — Твоим братьям повезло, что их нет, раз родственные чувства ты проявляешь таким образом… — и зашипел от боли, потому что Роззерфилд отвесил мне ощутимый подзатыльник, — Ладно-ладно, я пошутил.       — А характер у тебя всё-таки паршивый… — возмущённо фыркнул он, — Для врага в самый раз.       — Вот то-то же, — добивая глупую сентиментальность, которая присутствует в любом прощании, я замолчал. Надо было поскорее покончить со всем этим. К тому же, вернулся кучер и, заняв свое место, стегнул хлыстом двойку лошадей, положив начало новому пути. Хотя, если честно, я боялся признаться себе в том, что мне не хочется прощаться с ним так внезапно и скоро. Наверное, он и вправду феноменален. Сейчас я понимаю, почему Эйдн выбрал его, а не меня. Он мог любую ненависть обратить в любовь.       — Любой враг преданнее самого лучшего друга, ты не знал? — вдруг услышал я сзади оклик и обернулся. Экипаж уже довольно далеко отъехал от поместья, но, глядя через плечо, я всё же сумел различить среди серого утреннего тумана прислонившуюся к дверному косяку тонкую фигуру и копну золотых волос.       Повернувшись и откинувшись обратно на спинку сиденья, я усмехнулся. Что верно, то верно — враги всегда пристально следят за тобой, в то время как друзьям в какой-то степени плевать на тебя. Поэтому лучше превращать врагов в друзей. Такие отношения длятся куда дольше, чем дружба, начавшаяся на ровном месте. И ничего нет слаще, чем момент, когда уже не разобрать — враги вы или почти друзья.       «И всё-таки, он идиот. А как ещё можно назвать человека, который готов помочь другим даже себе в ущерб? — колёса тихо шуршали по дороге, стучали спицами, — Разве что… ангелом?.. — привычный взору лондонский пейзаж, однако было ощущение, что уезжаешь в другую страну, — Кто бы мог подумать, что лекарством от любви может быть сама же любовь. Ведь, как это ни странно, он смог залечить мои раны, не заставив ни о чём пожалеть».       Всё кончено, положено вступление новому началу, и я продолжаю жить дальше — такой, каким и был прежде, но вот что удивительно: с этого дня я полюбил гранаты.