Болеро

      Лето сменилось осенью, а затем пришел черёд поздних холодов. В этот раз осень выдалась необычайно холодной и дождливой, и, если намокнуть, то идущий рука об руку с осадками студеный ветер мог проморозить тело до костей. Потому людей на улице было немного и редкие прохожие смазанными тёмными пятнами скользили по мостовым и ехали в крытых экипажах, движимые лишь одним желанием – поскорее оказаться в тепле.       - Господи, как же я замерз...- стуча зубами, выдавил Парис, захлопывая за собой дверь. Он и Эйдн только что вернулись из театра, где с кордебалетом проходила одна из репетиций ввиду предстоящего в конце января выступления. – За всю свою жизнь не припомню такой отвратительной погоды. Даже для Лондона это слишком.       - Действительно. В этот раз что-то разгулялось... - пробормотал Ли, отжав волосы и тонкая струйка дождевой воды стекла на ковер, мгновенно впитавшись в мягкий ворс, – Люси, Изабель! Вы тут?       - Да, хозяин! – из столовой вышла младшая горничная и с лёгким поклоном приняла у господ верхнюю одежду, намереваясь отнести её на просушку. Увидев, что она украдкой покосилась на вешалку, стоящую у входных дверей, Парис едва заметно вздохнул. Люси скучала по Уолтеру. Недавно она перестала открыто касаться темы внезапного исчезновения молодого дворецкого из дома, но её невысказанные вопросы и неудовлетворённое молчаливое любопытство буквально прожигали дыры в сознании тех, кому было хоть что-то известно о причинах этого инцидента, а именно – Париса и Эйдна.       - Что-то ещё, Люси? – спросил её премьер, заметив, что она замешкалась.       - Нет, ничего, господин. Ужин будет подан примерно через полчаса. Я сообщу вам, - доложила она и удалилась. Бросив обеспокоенный взгляд ей вслед, Эйдн вслед за Парисом проследовал в покои на первом этаже.       - Вы не думаете, что она может догадаться? – спросил Роззерфилд, проходя по коридору и открывая дверь.       - Нет. По крайней мере, не до того, что произошло на самом деле между нами троими. Она слишком канонична в этом отношении. Обычно люди, если не хотят во что-то верить – не верят, попросту обманывая себя, заливая горечь правды вином сладких заблуждений. Не думаю, что Люси далеко ушла от этой вполне человеческой черты, - покачал головой Ли, стягивая влажный сюртук – сильный ливень промочил насквозь даже казалось бы непроницаемый плащ.       Юноша не ответил. К нему вернулось не то что бы беспокойство, но лёгкая озабоченность произошедшим. И хотя дела вроде бы пришли в равновесие, он до сих пор не чувствовал, что всё в порядке.       Бездумно глядя в окно на тёмное беззвёздное небо, Роззерфилд вздохнул и зарылся рукой во влажные волосы, но, ощутив в ухо поцелуй тёплых губ, повернул голову.       - Не волнуйся. Это просто последствия неприятностей. Скоро они перестанут думать об этом, - сказал Эйдн, обнимая его сзади за плечи, – Ну вот – ты весь промок. Я же говорил, чтобы ты надел сюртук под плащ, – у Париса по коже прошёл озноб, когда он ощутил на своей спине тепло тела Эйдна сквозь мокрую рубашку. Оказывается, Ли уже снял свою, и теперь Роззерфилд словно впитывал живительный жар, лёгкими волнами прокатывающийся по рукам и торсу, резко контрастируя с холодной влагой ткани.       - Эйдн? – Парис дрогнул, когда его шеи коснулись мягкие губы и с лёгкими приятными прикусываниями распространили поцелуи по всему изгибу, а пальцы, вслед за обнявшей его талию рукой, скользнули между пуговиц рубашки, освобождая их из пройм, – Ах... а... Люси... она может зайти... Предупреждала, что... - он содрогнулся от волнующих прикосновений и дыхание сбилось. Эйдн, как всегда, был слишком... слишком невыносим. К тому же, в последнее время они оба сильно уставали, и не думали о своих желаниях.       – Эйдн...       - Прости, ангел мой, но ты такой соблазнительный сейчас, что я не могу устоять, - взяв за подбородок, Ли повернул его голову к себе и глубоко поцеловал, играя с его языком и губами, нежно - со сдерживаемой пока что страстью, покусывая то верхнюю, то нижнюю, поглаживая кончиком пальца уголок карминных уст.       - Не боитесь, что нас застанут в таком виде? – лизнув скользящий вдоль линии его рта палец, с лукавой усмешкой поинтересовался Парис.       - А тебе будет стыдно, если все узнают, что ты спишь со стариком вроде меня? – копируя его ухмылку, отозвался тот, продолжая ласкать тело юноши под рубашкой, и тем самым заставляя его дыхание учащаться.       - Старик?.. Разве тебе когда-нибудь давали больше тридцати? – Парис хотел бы фыркнуть, если бы мог на данный момент. Вместо этого он повернулся к Эйдну лицом и, прижавшись к нему, провел рукой по гладкому рельефному торсу, покрывая смуглую кожу неспешными поцелуями и касаясь языком затвердевших сосков. Сейчас он видел перед собой красивого, прекрасно сложённого мужчину, к которому его влекло всем телом – и этого ему было достаточно, чтобы не чувствовать какого-то эстетического дискомфорта по этому поводу. Дело было в другом: – Просто дверь... если кто-то узнает... это может плохо закончиться.       - Ну, если причина только в этом... - тепло улыбнулся Ли, но, вопреки ожиданиям Роззерфилда, не пошел закрывать дверь на ключ, как обычно делал, когда они оставались вдвоём, а, обхватив юношу чуть выше колен, поднял и куда-то понёс, на ходу впиваясь в губы нетерпеливым поцелуем.       - Ммм... Подожди, Эйдн, куда ты меня несёшь?! – разрывая контакт между губами, забеспокоился Парис. Премьер рассмеялся и, донеся его до двери, поставил на пол:       - Какой испуганный взгляд... Ты такой странный, ангел мой – начинаешь паниковать, когда тебя отрывают от земли. Разве это нормально для тех, кто имеет крылья? – почувствовав прикосновение улыбающегося рта, юноша обвил шею Эйдна руками и, зарываясь пальцами в чёрные волосы, приник к его губам, отвечая на ласки и даря их, отдаваясь безоглядно во власть рук, заставляющих его тело пылать вопреки прохладе стены, а разум слепнуть от наслаждения.       - Сколько раз уже мы занимались любовью, но меня до сих пор не оставляет ощущение, словно всё это впервые... - с лёгким придыханием после долгого сплетения губ прошептал Ли, проводя языком по ключице Париса, после вновь возвращаясь к нежным векам, волнуя дыханием ресницы и золотые волосы, обрамляющие жемчуг тонкого, загадочного лица, – Ты всё такой же чувствительный и милый... - мокрая рубашка скатилась с плеч, уступив место жарким прикосновениям, - Хочу тебя. Здесь и сейчас, – лаская поцелуями юношу, он спустился вниз.       - Эйдн... пожалуйста... хотя бы запри дверь!.. - задыхаясь от возбуждения, прошептал Парис, но через секунду зажал рот ладонью, чтобы заглушить громкие стоны, помимо воли сорвавшиеся в полутьму комнаты. Влажный язык Ли и тепло его рта были невыносимой, но сладостной пыткой, заставляющей мышцы скручиваться в приятных судорогах, волнуя каждую клетку тела.       «Нет...»       Цепляясь немеющими пальцами за стену, Парис пытался удержаться на ногах, но ослепительные вспышки наслаждения то и дело сталкивали его в блаженное забытье. Испытав оргазм, юноша, наконец, смог открыть глаза и посмотреть на любовника, но тут же закрыл лицо руками, вспыхнув от смущения при виде того, как Эйдн слизывает с тонких губ остатки спермы.       - Что с тобой, ангел мой? Ты в порядке? – Ли встал и убрав руки Париса от лица, поцеловал его в пылающую щеку, заключая в объятия, а после, следуя желанию притянувшего его ближе к себе Роззерфилда, в губы.       - Да, просто... – пытаясь восстановить дыхание, прошептал тот, - Просто ты впервые делаешь со мной такое... Я и не знал, что это так приятно, но... я...       - Хорошо... - Эйдн, упиваясь его возбуждённым волнением и касаясь губами лба и носа, погладил щёку Париса: - Но ты смог удивить меня, ангел мой. Даже в свой первый раз ты не был настолько... естественным.       - Это потому что...       - Потому что ты ещё многого не знаешь, любовь моя, несмотря на все проведённые ночи, – сжимая в объятиях и чувствуя согретое ласками тело Роззерфилда, промурлыкал ему на ухо Ли. Собственный запах Париса и запах дождевой воды образовывали заманчивую симфонию ароматов, которые будоражили воображение и подговаривали уступить искушению взять этого прелестника прямо сейчас, не дожидаясь наступления ночи. Насытиться его прекрасным телом, как насыщаются вином на Олимпе и опьяниться сладострастной музыкой чуть охрипшего голоса, смешанного с частым дыханием.       Но сейчас складывались не самые подходящие обстоятельства. Парис был прав: в любой момент могла прийти Люси или любая другая прислуга с докладом. Если они узнают об их отношениях, то легко догадаются обо всём, что на данный момент им казалось непонятным и странным. Совершенно ни к чему давать поводы для сплетен, которые могли выйти и за пределы поместья, распространиться на всю округу. Для всех, кто причастен к тому или иному происшествию, это будет неблагоприятным обстоятельством, ведь дело затронет честь и репутацию этого человека.       - «Ожидание усиливает наслаждение». Так вы, кажется, говорили?..- спросил Парис и Эйдну в его голосе послышалась улыбка, – Вы и не торопились мне открывать всех тайн сладострастия.       - Ну, разумеется, – мягко ответил премьер, мысленно пытаясь успокоиться и вернуть себя в рамки. Однако, находясь так близко к Парису, сделать это было весьма проблематично, - Не в моих правилах резко скидывать ангелов вниз. Но чтобы они сами неторопливо спустились в мои объятия со своих холодных небес.       - Вы жестоки, Эйдн Ли, - тихо, покрывая сладостными, почти непростительно целомудренными поцелуями его лицо, сказал Парис, - Вы получаете желаемое, не оставляя ему даже шанса на самооправдание.       - Тем самым заставляя его принять свои настоящие желания, - возразил тот, - При этом оставляя ему право выбора.       - «...Сказал Сатана, складывая в мешочек на шее очередную павшую душу», - поддразнил его Роззерфилд, - Вы – тот самый расчетливый демон, который прекрасно знает, что жертва не воспользуется своим правом выбора. И потому так легко даёт его. Однако... твой огонь согревает воск их застывших тел... - юноша скользнул ладонью вверх по его груди и плечу, чувствуя упругость сильной плоти, - Поэтому ангелы готовы променять холодную вечность небес на мгновение адских объятий. Не так ли, господин Ли? – он коснулся губ премьера, мимолетно проведя по ним кончиком языка.       - Что ж ты делаешь, глупый херувим... Я же сейчас разорву тебя на части, - приперев его к стенке, со смешком прошептал Эйдн.       - Вы уверены? – влажно блеснули в полутьме зубы Париса, – Ведь с минуты на минуту могут прийти. Неужели вы будете рисковать вашим и моим лицом?       - Каким ты стал дерзким, - ухмыльнулся Ли, - Вижу, неделя без моих ночных уроков тебе на пользу не пошла. Но сейчас уже вечер, и до ночи остались считанные часы... - рука премьера скользнула вниз по обнажённой спине юноши и скрылась под тканью брюк.       Парис охнул от неожиданности и, облокотившись о стену, попытался немного расслабиться, но всё равно время от времени, будучи не в силах ограничиваться сбивчивыми вздохами, тихо постанывал.       - Было бы чудесно, если бы я мог каждый раз слышать тебя... - лизнув его полураскрытые губы и ощущая грудью гулко стучащее сердце, прошелестел Ли, - Твой голос... твои стоны... так завораживающи и соблазнительны... - лаская языком его ухо и ощущая, как теснее прижимается к нему Роззерфилд, Эйдн уже подумывал послать всё к чёрту, как вдруг...       - «Хозяи-ин!», - писк Люси раздавался от соседней комнаты - рабочего кабинета. А после шаги стали перемещаться к двери покоев. Видимо, заглянув туда и не обнаружив никого, горничная продолжила поиски.       «Проклятье...» - видя, как широко распахнулись глаза Париса, Эйдн, досадуя про себя, приложил палец к губам в знак молчания и на всякий случай прижав рукой дверь, громко сказал:       - Я слышу! Сейчас приду. Позови пока Париса, Люси!       - Х-хорошо! – раздался из коридора озадаченный голосок служанки, видимо, удивлённой столь тонким слухом хозяина. А после шаги стали удаляться по направлению к холлу, пока не стихли совсем.       - Ну вот. Пока она будет тебя разыскивать, у нас будет время привести себя в порядок, - выпрямившись, с несколько коварной улыбкой заявил премьер.       - Чёрт возьми, я же говорил вам запереть дверь! Что, если бы она сюда зашла?! – прошипел Парис, сверкая глазами и застёгивая рубашку, которая успела слегка просохнуть в сухом тепле комнатного воздуха.       - Выглядело бы подозрительно, что ты куда-то сгинул, а моя спальня заперта на ключ, в то время, как я сам пребываю там, не находишь? – хмыкнул Эйдн, и юноша прикусил язык.       - Вечно вы находите оправдание своим извращениям! – с досадой процедил тот и, застегнув пуговицы на чёрном жилете, направился к двери, - Идёмте. Изабель и Мэри, должно быть, уже заждались. _______________       На следующий день погода не улучшилась и с самого утра зарядил дождь. Сумерки грозовых туч низко проплывали над размокшей землёй, но Париса, который только что проснулся, это устраивало как никогда прежде. В поместье Ли стояла тишина. Спали посторонние звуки. Спала прислуга. Спал даже хозяин поместья, лежа на животе и скрыв лицо-лярву за соскользнувшими на щёку волнами прядей. Абсолютный покой, безмятежности которого не нарушала музыка капель, которую Дождь самозабвенно играл на своей арфе.       «Мог ли я желать чего-то большего?», - почему-то вспомнились Парису слова Марчелло, пускай тогда они и имели несколько иной смысл.       - «А ведь правда. Я вполне счастлив в этой тишине, в этой вечности, просто... находясь рядом с ним, - сидя на кровати, юноша убрал вороные волосы с лица Эйдна, - С ним время тоже превращается в вечность. Также как наедине с морем, со звёздами, с огнём. Но разве... он столь же нерушим, как они?..» - где-то вдалеке раздался раскат грома и Эйдн чуть нахмурился, видимо потревоженный этим звуком.       Парис протянул руку и кончиками пальцев погладил его бровь и губы, чтобы они расслабились. Это сработало и лицо премьера прояснилось, а рот дрогнул, словно Эйдн хотел что-то сказать. Спустя секунду он вздохнул и открыл глаза. Роззерфилд молча смотрел на него, пока Ли не поднял тёмный взгляд вверх.       - По плечи, – хрипло прошептал он.       - Что? – Парис недоуменно поднял брови.       - Твои волосы... они снова отросли, – Эйдн провёл рукой по его волосам и переместил часть локонов со спины вперёд.       - Ах, это... - юноша посмотрел на них. Недавно он их укорачивал, но они быстро вернулись в первоначальную длину, – Да, пора подрезать.       - Не спеши. Ты с ними прекрасен, - слабо улыбнулся Ли, - Тебя создал Рафаэль, а Марчелло подправил, - он тихо засмеялся и Парис тоже не смог удержаться от смущённой улыбки.       - Вы уж определитесь, на кого я похож: на ангела или языческого бога, - насмешливо фыркнул он, вставая, но Эйдн, поймав за запястье, уложил юношу обратно на белые простыни, сел, и, склонившись над ним, сказал:       - Я могу дать тебе гораздо больше имён: Эрос, Дионис, Аполлон, Нарцисс... но Парис всегда останется Парисом. Как английская роза, пусть алая, как кровь, навсегда останется собой, даже благоухая, словно греческое вино. Пока ты - мой ангел Парис, а позже, когда подрастёшь, станешь богом. Красивым и статным мужчиной. Что может быть лучше, а? – Эйдн тепло улыбнулся и Роззерфилда внезапно пронзило такое неприятное чувство тревоги, что он резко поднялся на локтях, а после на ладонях:       - Нет.       - Что? – непонимающе сдвинул на переносице брови Ли. Как юноша осознал через мгновение, его неожиданная реакция немного ошеломила премьера.       - На самом деле... - тихо промолвил Парис, - Я не хочу становиться старше.       - Почему? – вопросительный взгляд Эйдна заставил его продолжить эту возможно наивную, возникшую в одно мгновение мысль:       - Потому что я не хочу с тобой расставаться, - прошептал юноша, опуская глаза.       - Вот как... И кто же тебе сказал, что мы расстанемся? – несколько обеспокоенно хмыкнул Ли, взъерошив золотые волосы на голове Париса. Тот поймал его руку и, обвив её своими, прижался к ней щекой:       - Если я стану взрослым, то перестану тебе нравиться, правда? Ты ведь не любишь зрелых мужчин. Они для тебя непривлекательны, ты боишься их, и я со временем стану таким же. И тогда ты найдёшь мне замену.       - С ума сошёл? – расширив глаза, процедил Эйдн и рывком поднял лицо Роззерфилда к себе: - С чего это ты вдруг? Почему ты так решил? Разве я не говорил, что люблю тебя?       - Говорили, но... - прошептал Парис, с лёгким испугом чувствуя, что по щеке скатилась внезапная непрошенная слеза. Неужели, это он - один из его таимых внутренних страхов? - Ведь вы же... ваша фобия... Вдруг так случится, что она возьмет верх... - и замолчал, поскольку Эйдн приблизился и глубоко поцеловал его в губы.       - Oh, mio Dio... Да... я во многом бессознательном не могу с собой совладать, но своим желаниям я верен, - он заправил прядь волос юноше за ухо, а после, обняв, привлёк к себе: - Да и потом: кто сказал, что я собираюсь отпускать тебя? – премьер зарылся носом в волосы Париса и ласково укусил его за ухо, - Такого талантливого, с таким милым характером. Пусть твое тело не вечно юно, но твоего общества мне будет сильно не хватать, если ты вдруг исчезнешь, ангел мой...- он отстранился и, взяв Роззерфилда за подбородок, вновь приник к его губам, надеясь прогнать эти глупые меланхолические мысли из мальчишеской головы. С чего это он вдруг о расставании заговорил? Эйдн не знал, как ещё можно было выразить свою любовь так, чтобы Парис понял всю глубину привязанности его чувств к нему, насколько дорог ему стал этот правдолюбивый мальчик. Но речь совершенно не клеилась и Ли, обнимая юношу, помолчав, сказал:       - Не волнуйся. Если сильно захотеть, можно преодолеть любой страх. Поэтому больше не думай об этом. _______________       Во второй половине дня раздался стук в двери поместья. Эйдн и Парис в это время находились в библиотеке, где проходил один из теоретических уроков. На этот раз – история.       Эйдн как раз додиктовывал своему подопечному тему о ключевых событиях в Англии начала восемнадцатого века, когда дверь библиотеки приоткрылась, и в комнату заглянула Люси.       - Что такое? – требовательно спросил премьер. Насколько Парис знал, Ли терпеть не мог, когда его отвлекали во время занятий. И прислуга это отлично усвоила, потому не появлялась на глаза в это время, но сейчас...       - Хозяин... сэр... - младшая горничная, опасливо ссутулившись, промолвила: - Там пришли... и... я думаю, это к господину Роззерфилду.       - К Парису? – премьер вопросительно посмотрел на юношу и захлопнул книгу, которую держал в руках, – Ладно, прервёмся. Пойдем, посмотрим, – вместе с горничной они вышли из библиотеки и, спустившись на первый этаж, пересекли холл.       - Он в гостиной, - прошептала Люси и, открыв дверь, пропустила в помещение господ.       Взгляд Роззерфилда сразу же наткнулся на сидящего в одном из кресел худощавого седовласого мужчину лет пятидесяти с лишним, с моноклем в правом глазу, который неторопливо пил принесённый Люси чай, изредка поглядывая в окно, по которому барабанили капли осеннего дождя, уже являвшегося в Лондоне традицией этого времени года. В чёрном сюртуке, белой рубашке и перчатках он производил впечатление дворецкого, но что-то подсказывало Парису, что даже если он и из прислуги, то повыше рангом будет.       Увидев вошедших, мужчина, отставив чашку, поднялся с места:       - Добрый день, господа. Меня зовут Аарон Вульф. Я адвокат семьи Фостеров.       - Приятно познакомиться, мистер Вульф, - Эйдн пожал его руку, - Что же привело вас в мой скромный дом?       - Насколько мне стало известно, граф Роззерфилд скончался почти год назад при весьма печальных обстоятельствах. Поэтому я и мистер Фостер приехали уладить кое-какие проблемы, касательно наследуемого титула покойного, а также некоторых других объектов. Сам хозяин должен подоспеть с минуты на минуту, поскольку задержался в городе. Как я понимаю, вы и есть сын графа, - он посмотрел на Париса.       - Да, - ответил тот. Тут из холла раздался стук в дверь и Люси, дробно стуча каблучками, пошла открывать.       - Должно быть, мистер Фостер прибыл, - предположил Аарон. Собеседники, переглянувшись, поспешили в фойе, где горничная уже открыла дверь. На пороге стоял невысокий человек в тёмно-синем плаще с глубоким капюшоном, который для надежной защиты от непогоды почти целиком скрывал лицо.       Увидев Эйдна и Париса, незнакомец как-то странно вздрогнул и внезапно сорвался с места. Не успел Роззерфилд среагировать, как его шею обвили холодные руки, а голос – пугающе знакомый, выдохнул в ухо: - «Брат!»       Спустя мгновение юноша наконец опомнился и, резко отодвинув от себя человека, сдёрнул с его головы капюшон. Кровь громогласно застучала в висках, и Парис словно со стороны услышал вырвавшийся у себя изумленный возглас. На него смотрел... _______________       - Как... Это же... - Эйдн переводил взгляд на абсолютно идентичные волосы и лица и, ему на мгновение показалось, что у него двоится в глазах. Одинаковые носы, глаза, губы, руки, рост. Только у гостя волосы были чуть короче, нежели у Париса и разное выражение лица позволяло худо-бедно отличить одного сорванца от другого. – Близнецы?!       - О, разве вы не знали, что у вас есть брат, мистер Роззерфилд? – удивился адвокат, обращаясь к онемевшему от изумления юноше.       - Б-брат? – проронил тот, словно на привидение глядя на стоящего рядом с собой двойника, - Нет. Я думал, что я единственный ребенок в семье... - в помещении повисла тишина.       Но обмана быть не могло – сходство было безоговорочным. Перед ним действительно стоял его близнец.       - Думаю, нам всем следует успокоиться, - наконец нарушил гнетущее молчание Эйдн, который, видимо, тоже с трудом понимал, что происходит, - Давайте пройдём в гостиную и там всё обсудим. Люси, возьми у мистера Фостера его плащ, - Фостер снял верхнюю одежду и под ней оказался тёмно-коричневый клетчатый сюртук и однотонные, шоколадного цвета брюки, - Прошу вас, господа, – все участники этого маленького недоразумения вернулись в просторную гостиную и расположились на диване и в креслах. Парис сел так, чтобы хорошо видеть своё неожиданно появившееся отражение. Откуда? Каким образом? Почему с другой фамилией? – вопросы буквально сыпались на него из глубин собственного сознания.       - Итак, что всё это значит? – спросил Эйдн, обводя взглядом всех присутствующих.       - Понимаете... - замялся Вульф, - Дело в том, что этот вопрос с наследством невозможно решить без мистера Роззерфилда...       - Я сейчас не об этом, - прервал его Ли, - Почему до сегодняшнего дня Парис не знал о том, что у него есть родственники, тем более – брат-близнец?       - Потому что... такова была воля графа, – чуть заикнувшись, ответил Аарон.       - Что значит «воля»? – нахмурился тот. Адвокат со слегка лицемерным выражением опустил глаза. Ему было явно неуютно под пристальным взглядом Эйдна.       - Он... хотел уберечь мальчиков.       - От чего?       - От смерти, – он вновь посмотрел на хозяина дома.       - Вот оно что... – премьер выпрямился и Вульф едва заметно вздохнул, – Что ж... Семейные проблемы, я все понимаю... Куда же без них... - Ли улыбнулся и жестом подозвал Люси, которая скромно заглянула в гостиную с чашками чая на медном подносе, – Что ж... получается, мистер Фостер жил в другой семье? Как, кстати, ваше имя, молодой человек? – он посмотрел на близнеца, и тот поспешил представиться:       - Прошу прощения. Меня зовут Габриэль, Габриэль Фостер, – он вежливо наклонил голову.       - Габриэль... Красивое имя. Значит, Габриэль, по определенным обстоятельствам вы жили в приёмной семье?       - Нет, что вы, сэр! – воскликнул тот с ноткой возмущения в голосе, – Я жил в семье своей родной матери. Я и Парис – её дети, только я не знал, почему нас разлучили.       - Но, почему тогда у вас с Парисом разные фамилии?       - Потому что после смерти отца моя матушка вышла замуж. Вернее, она вышла замуж уже давно, однако, сейчас она снова вдова. Но я думал, что отец умер много лет назад. Как оказалось, она не хотела мне говорить, что он нас бросил, поэтому я с детства считал его почившим и видел лишь однажды. Совсем давно... Я даже не помню его лица.       - Понятно, - Эйдн озадаченно водил чайной ложечкой по дну чашки. Не похоже было, что этот мальчик врал. Получается, что у графа Роззерфилда было две жены – одна из них не законная, но матерью могла быть только одна из них: либо мадам Фостер, либо покойная графиня Роззерфилд. Всё представлялось довольно запутанным.       - «Но, почему тогда их разделили? - подумал Ли, глядя, как Парис и Габриэль исподтишка наблюдают друг за другом, – Это же так жестоко – заставлять братьев жить отдельно друг от друга. Нет зрелища печальнее, чем абсолютно чужие друг другу близнецы. Даже если и пытались их обоих спасти от смерти (что, как я полагаю, касалось связи Кайла с преступниками), то каким образом? Это невозможно, ведь под удар всё равно попал один из них, оставшийся в семье графа – Парис. Если так, то тогда... они хотели сохранить одного, пожертвовав другим?» - причина показалась ему такой бессмысленной и дикой, что Эйдн тут же отогнал крамольную мысль. Тут было что-то другое. Нужно было ещё подумать над этим, а пока...       - Мистер Фостер, как вы смотрите на то, чтобы погостить немного в моем поместье, пока будет улаживаться вопрос насчет разделения наследства Роззерфилдов?       - А... - Габриэль замялся, ошарашенный неожиданным предложением, да и Парис, до этого словно бы пребывавший в прострации, резко дернул головой в сторону премьера, - ...Но, зачем?       - Я думаю, вам есть о чём поговорить с мистером Роззерфилдом, без давления с чьей-либо стороны, - как Парис заметил, с этими словами Ли скользнул глазами по адвокату, но тут же переместил взгляд на чайные чашки, – Поэтому я предлагаю вам пока что познакомиться поближе, а я и мистер Вульф, пожалуй, прогуляемся до ближайшего экипажа. Нам тоже стоит обсудить некоторые моменты. Как думаете, Аарон?       - Д-да, конечно, - адвокат, следом за хозяином дома встал с кресла, но остановился:       - Но я отвечаю за молодого господина и не могу...       - Поверьте: как хозяин поместья, я гарантирую абсолютную безопасность мистеру Фостеру, ведь он мой гость. Если моего обещания вам не достаточно, я могу подписать обязательство...       - О, нет-нет, не стоит! Разумеется, я верю такому известному в широких кругах своим благородством человеку, как вы, сэр... - запротестовал тот.       - Вот и прекрасно, – улыбнулся Эйдн, - В таком случае, пойдемте я вас провожу, мистер Вульф... – дружески придерживая за локоть, Ли пошёл с ним к двери, – Вы только посмотрите – дождь закончился! На улице, должно быть, чудесная погода...       - «Да он его откровенно выпроваживает...», - подумал Парис, наблюдая, как за двумя джентльменами закрывается дверь и гостиную наполняет тяжкая звенящая тишина. И было ещё более не по себе от вперившегося в него взгляда точно таких же аквамариновых глаз.       - Что такое? – стараясь скрыть волнение, спросил Роззерфилд, наконец посмотрев на близнеца. Сердце бешено колотилось и юноша отчасти боялся, что Габриэль услышит этот закладывающий уши звук.       - Ничего, просто я до сих пор не могу прийти в себя... - тихо отозвался тот, и к вящему удивлению Париса, встал со стоящего напротив дивана и подошёл к нему. Опустившись рядом, взял его за руку.       Юноша молчал, привыкая к абсолютно новым для него ощущениям. Первые секунды он ощущал ладонь Габриэля, как руку совершенно чужого человека, но после появилось довольно странное чувство. Оно не было похоже на то, что ему приходилось испытывать, прикасаясь к Уолтеру, и на то, что присутствовало в объятиях Эйдна. Это было абсолютно новое, неизведанное ранее ощущение. Словно ты коснулся себя, но другого себя, которого ты не знал до сего момента. Полная физическая идентичность, но совершенно разная душа. Тем не менее, отчасти это был он сам. Да, это был он. Парис и Габриэль, медленно, словно учась заново двигаться, переплели пальцы. Абсолютно одинаковые: тонкие, с кожей цвета жемчуга – не различить, где чьи.       - Брат... - одновременно, тише дуновения ветра, сорвалось с карминных губ. ________________       Тем временем, Эйдн и адвокат вышли из дома и направились к ближайшей стоянке с экипажами, шагая по мокрой, но на удивление твёрдой земле, обходя озёрца луж. На улице уже было людно – англичане не сидели без дела и спешили кто куда: кто в клуб или в гости, кто на работу, а кто просто домой.       - Надеюсь, что мы сможем с вами договориться, мистер Ли, - начал Аарон, видя, что премьер не собирается первым начинать разговор, - Честно говоря, для меня стал весьма неожиданным тот факт, что вы пригласили мистера Фостера погостить у себя. Однако, я должен поговорить с вами насчет господина Роззерфилда. Кем вы ему приходитесь, кстати?       - Я был другом его покойного отца, - коротко ответил Эйдн.       - Ах, вот оно что. Граф Роззерфилд был благороднейшим человеком, однако для Париса потерять мать так рано... не знать женской любви... это могло сыграть негативную роль в его характере. Должно быть, он доставил вам множество хлопот - я уверен в этом, ведь, если верить наблюдениям, дети в этом возрасте крайне агрессивны и взбалмошны. Поэтому я приехал, чтобы забрать мальчика...       - Что? – Ли резко остановился и Вульфу показалось, что от ярости у премьера даже глаза вспыхнули, – С какой стати?!       - Успокойтесь, мистер Ли! – чуть возвысил голос Аарон, словно бы осмелев, - И поймите: Парису нужна мать. Думаю, уж с этим вы должны согласиться, ведь у всех у нас она была. И представьте, как тяжело... - но договорить он не успел. Эйдн схватил его за шиворот и, приперев к каменной стене находившегося рядом здания, прорычал:       - Да за кого ты меня принимаешь, мошенник?! Думаешь, я поверю в эти бредни? Говоришь, Роззерфилд был человеком? Да какой человек согласится продать родного сына незнакомым ублюдкам, лишь бы спасти собственную шкуру?! Где был этот хваленый папаша и любящая, живая-здоровая мать, когда его избивали до полусмерти в грязном борделе?! О какой материнской любви, собака, ты можешь говорить, когда он уже вырос?! Где вы все были до этого?! А теперь, когда ему досталось наследство, вы появились собственной персоной?!       - Д-да к-как вы с-смеете?.. – прохрипел адвокат, которого Ли в приступе ярости буквально вдавил в каменную твердь.       - Не надейся, что я клюнул, будто Габриэля и Париса разделили ради спасения. Уж я докопаюсь до правды, можешь мне поверить, адвокатишка. И настоящая мать – я больше чем уверен в этом, - умерла при их рождении. Но вот как Габриэль оказался у совершенно чужой женщины – это я узнаю, и даю слово: любого из вас, кто посмеет приблизиться к Парису, я разорву в клочья! – он выпустил Вульфа и, развернувшись, пошел обратно к дому, - Экипажи в той стороне.       - Вы за это ответите! – покраснев от негодования, закричал адвокат ему вслед, судорожно одёргивая сбившийся от манипуляций Эйдна платок и ворот сорочки, - Я пожалуюсь, куда следует! Вы сядете надолго, уж поверьте! Да-да, сэр! Итальянцы...       - О! конечно, и вам хорошего дня! - отозвался Эйдн, захлопывая входную дверь. ______________       Придя в себя и успокоившись, премьер зашёл в гостиную и застал Париса с Габриэлем вместе. Они сидели рядом и о чём-то тихо переговаривались, склонив друг к другу златовласые головы. Такие одинаковые, но одновременно разные. Габриэль отличался от его возлюбленного Париса каким-то неуловимым, беззаботным изгибом бровей и совершенно наивным проявлением эмоций, в то время как его брат был немного нахмурен, с серьёзным выражением лица, за исключением тех моментов, когда на его алых губах играла улыбка – всегда больше чувственная, чем радостная, пленяющая своей скрытой силой. Словно впервые сошедший с небес ангел пришел навестить падшего брата, на которого уже успела наложить тяжкую печать горестная людская жизнь.       Заметив появление Ли, юноши разом замолчали и Эйдн подивился их уже частично возникшей синхронности. Воистину, близнецы – великое таинство, не поддающееся обывательскому объяснению.       - Вижу, вы прекрасно поладили, - улыбнулся премьер.       - Благодарю вас за приглашение погостить, господин Ли, - сказал Габриэль, - А где Аарон?       - Мистер Вульф отбыл, доверив вас мне на некоторое время, Габриэль, - Эйдн прошёл в гостиную, - Думаю, мы с ним поняли друг друга.       - Вот как... Не похоже на него... - пробормотал слегка озадаченный Фостер. Парис по-прежнему молчал, словно онемев, и тогда Ли, позвав Люси, сказал, обращаясь к гостю:       - Габриэль, это младшая горничная – Люси... - девушка сделала почтительный реверанс, - Она покажет тебе дом, в том числе и комнату, где ты будешь спать. А нам с Парисом нужно закончить урок, который мы прервали. После вы снова увидитесь, а пока убедительная просьба разойтись.       - Да, конечно, - Фостер поднялся с дивана и Парис, последовав его примеру, вышел из гостиной. Габриэль удалился на второй этаж вместе с Люси, а Роззерфилд и Эйдн вернулись в библиотеку.       - Всё хорошо, ангел мой? Ты какой-то необычайно тихий, - спросил Ли, углубляясь по центральному проходу в сумрачные недра книгохранилища с рядами полок, – Ведь по сути следовало бы радоваться – нашлась твоя потерянная половина.       - Знаю... - тихо ответил Парис, - Но, почему-то кроме подавленности ничего не ощущаю. Мне это не нравится.       - Что именно? – спросил премьер, заворачивая на место, где располагался стол, заваленный учебным материалом и несколько стульев с диваном.       - Всё, - донесся краткий ответ, - И этот Аарон Вульф, и даже брат, он... - юноша запнулся, - Я не могу находиться рядом с ним... по крайней мере, сейчас... Я в жутком смятении и мне... - его голос дрогнул, - ...почему-то очень больно. Это невыносимо... – Ли взял его за руку и, притянув к себе, обнял, чувствуя, как юноша глубоко вздохнул, накапливая силы. Шли молчаливые минуты и итальянец терпеливо ждал, пока его подопечному, который, словно больной голубь, приник к его груди, не станет лучше:       - Эйдн... - Парис, подняв голову, посмотрел на него, - Я не хочу уезжать. Ты - моя половина и я хочу остаться с тобой.       - Как ты узнал? – нахмурился премьер.       - Я знаю, что они приехали за мной. Им нужен я.       - Откуда? Габриэль рассказал?       - Нет. Так это что - правда?! – взгляд Роззерфилда окрасился испугом, - Но я не хочу!       - Не бойся, ангел мой. Я тебя не отдам, - улыбнулся Эйдн и поцеловал Париса в холодные от страха губы, - Никогда.       К истории они в тот раз так и не вернулись, и всё отведённое время просто пролежали на диване, слушая тишину библиотеки. Парис – прижавшись щекой к покрытому тёмным бархатом жилета плечу Эйдна, думал о том, что произошло, а Ли пытался анализировать ту полученную им скудную информацию о близнецах, их родителях и наследстве, которое должно было быть поделено между ними двоими. И первым, что он решил сделать, когда выйдет из библиотеки – это написать письмо Морису, изложив в нём всю суть проблемы. Что ни говори, а Эйдн был рад, что судьба свела его с этим человеком. Помимо внушительных связей, Джон обладал незаурядным умом, был приятным собеседником и другом, одновременно не преступая отведённой черты и держа вежливую дистанцию в отношениях. Однажды, когда Ли спросил, что он может сделать для него, чтобы отплатить за его неоценимую помощь, Морис ответил: «Я человек уже не молодой и изрядно устал от всей той канители, что происходит вокруг. Вполне достаточно того, что ты составляешь мне компанию и слушаешь мою бессмысленную болтовню, Эд. Ты - едва ли не первый на моей памяти человек, которому хочется открыться, не опасаясь, что тебе плюнут в душу».       Почему-то Эйдну порой казалось, что даже имея всё, что может пожелать для благополучной жизни человек, Морис был безнадёжно одинок. Как-то в одной из давних бесед тот обмолвился, что в молодости у него погибла маленькая дочь, упав с лошади, а жена подала на развод после участившихся в годы траура ссор. Возможно, после этого Джон Морис разочаровался в любви, предпочтя ей одиночество.       - Как думаешь, всё получится? – нарушив тишину, спросил Парис.       - Разумеется, ангел мой. У меня просто нет другого выхода, - ответил Эйдн, поглаживая его по волосам.       - Что значит – «нет другого выхода»? – поднял голову юноша тревожно воззрившись на премьера.       - Я даже не рассматриваю версию возможного расставания с тобой. Поэтому не остаётся иного выхода, кроме как оставить тебя здесь любой ценой, – пояснил Ли. Роззерфилд облегчённо вздохнул и промолвил:       - Было бы прекрасно, если бы я остался с тобой. Этого я желаю больше всего на свете. Но если моё желание может навредить тебе – то я лучше уеду с ними.       - Не говори глупостей – я не позволю тебе этого сделать, - отрезал Эйдн, зарываясь пальцами в волосы возле лица Париса, - Остался всего месяц до твоего совершеннолетия. Когда он истечёт, ты сможешь самостоятельно решать, что тебе делать, и с кем жить. Видно, они тянули с делом о наследстве до последнего, поэтому сейчас зашевелились, поскольку без встречи с тобой невозможно что-либо сделать с этим. Нам нужно продержаться этот месяц и не дать им что-либо решить против твоей воли. Сдаётся мне, они и Габриэля прислали, чтобы смутить тебя и твою уверенность в собственных силах. Это весьма низко с их стороны – использовать несмышлёного подростка для своих целей, однако от проблемы не убежишь.       - Всего месяц... - прошептал Парис.       - Да, месяц, – подтвердил премьер, - Им нужна любая возможность. Поэтому на этот срок постарайся держать голову холодной и быть внимательным к своим словам и действиям, хорошо?       - Да, - ответил тот.       - Вот и прекрасно, - улыбнулся Ли, - Иди сюда, мой мальчик... - он привлёк к себе юношу, и Парис, подтянувшись на руках, слился с Эйдном в поцелуе, окунаясь в умиротворяющее тепло его объятий... ______________       Весь следующий день Парис провёл вместе с Габриэлем. Начиная с самого утра.       Выпутываясь из уютных оков сна, Роззерфилд услышал возглас и открыв глаза, понял, что он принадлежал его брату.       - Что... как ты... - юноша сел в кровати, и Габриэль, потирая лоб, тоже поднялся с подушек – Парис спросонья случайно заехал ему локтем, – Что ты здесь делаешь?!       - Я просто хотел поспать с тобой, - немного удивлённо, с сохранявшимися ещё на лице остатками сна, пробормотал тот.       - Что? Зачем?! – изрядно смутившись, ошарашенно спросил Роззерфилд, глядя, как его близнец трёт глаза и в конечном счёте устремляет на него северный взгляд.       - Потому что я хочу быть к тебе как можно ближе всё это время. Ведь я скоро уеду обратно – в Шеффилд.       - В Шеффилд? И ты не поленился приехать сюда из Южного Йоркшира?       - Как ты, однако, холоден, - усмехнулся Габриэль, - Да, я приехал сюда только для того, чтобы встретиться с тобой, милый брат. Я мечтал об этом с тех самых пор, как узнал о твоем существовании, – Парис промолчал. Он понимал стремления Фостера, но по-прежнему не мог воспринимать Габриэля, как родственника. То минутное наваждение, когда они в первый день, сидя в гостиной, держались за руки, исчезло также быстро, как и появилось. Он не ощущал братских чувств к своему близнецу. И не мог полюбить его - по крайней мере, так скоро. Он просто не знал этого человека – юношу с золотыми локонами, каждая черта которого была исполнена красотой Ренессанса; маленького мужчину, так похожего на него самого, но с совершенно незнакомой душой, сумрачная тень которой маячила в зрачках, в небесно-голубом ореоле радужки.       - Знаешь, Парис, - тихо и грустно сказал тот, - Я думал, ты хоть немного обрадуешься моему приезду.       - Габриэль... - Роззерфилд успокаивающе накрыл его руку своей, - Я рад, что ты приехал, но... это всё слишком неожиданно. Я ещё не привык к тебе, понимаешь? И... разве ты сам уверен, что уже воспринимаешь меня, как брата?       - Наверное... да, - медленно ответил тот, но тут его лицо просияло, став поистине ангельским от радостных эмоций: - Я тоже ещё не до конца оправился после всех этих событий. Значит, мы ещё не привыкли друг к другу? – он вдруг взъерошил Парису волосы и, обвив рукой за шею, взял в захват: - Тогда с этого момента и до дня моего отъезда мы будем спать вместе!       - Габ... Габриэль! Какого... - крикнул Парис, от неожиданности охрипнув и пытаясь освободиться от удушливых объятий смеющегося брата, – Эй, ну хватит уже! – он перекатился и, наконец сбросив с себя близнеца, вжал его за плечи в матрац: - Силу-то рассчитывай! Ты чуть не придушил меня, балбес! – рявкнул он, глядя в удивленно-радостные глаза брата и сохранявшуюся ещё слабую улыбку на лице. И осёкся.       - Ой, извини, - лежащий под ним Габриэль сначала виновато, а после вопросительно посмотрел на него, не понимая, почему выражение на лице Роззерфилда вдруг приобрело такое странное выражение, - Что с тобой?       - Нет, ничего, - отрезал Парис, отталкиваясь и вскакивая на ноги, – Я сейчас вернусь, – он выскользнул из комнаты и, захлопнув дверь, изо всех сил ударил себя по щеке:       «Какого черта, ублюдок?! - Парис встряхнул головой и прислонился к прохладной стене щекой, чувствуя, как она горит от пощечины, – О чём ты сейчас подумал? О, нет-нет, только не с ним...» - он вернулся к себе в комнату, думая, что Эйдн был прав, помимо Диониса окрестив его ещё и Нарциссом. ______________       Но, как Парис с облегчением отметил, это снова было лишь временным наваждением, искаженным отражением некоторых вещей, ставших данностью в его отношениях с Эйдном. Он больше не чувствовал влечения к Габриэлю, что его несказанно радовало. Но в то же время он должен был подавить на этот месяц свою тягу к Ли, дабы не дать повода для подозрений. Если выплывет наружу, что он и Эйдн – любовники, это может стать катастрофой, как для самого Париса, так и для премьера. Ведь с юридической и моральной точки зрения Викторианской эпохи, где господствовали строжайший этикет и джентльменство, которым должен был следовать любой эсквайр, чтобы не быть осужденным обществом, их отношения были преступными и аморальными. Ли могли осудить за «непристойное поведение» и заключить в тюрьму, а Париса отправить к любому из родственников – хоть в ту же семью, в которой жил с самого детства Габриэль. И - что поразило самого юношу, остаться с Эйдном он желал гораздо больше, чем узнать – жива ли его настоящая мать или нет. Каждый раз, когда Парис вспоминал о ней, в его памяти всплывала фотография в серебряной рамке, на которой был изображен его отец и красивая женщина с пронзительно-светлыми, словно морская гладь глазами, тонкую шею которой обвивали изысканные нити жемчуга. Всю жизнь он считал этот снимок, эту прелестную женщину-призрака своей матерью и даже сейчас, когда ему сказали, что его настоящая родительница жива, его убеждённость в этом не исчезла.       Эйдн же заменил ему всех. Он стал всем, чего не хватало Парису все эти долгие годы: и другом, и взрослым наставником, и учителем, и возлюбленным. Его Вечностью – переменчивой внешне, но непоколебимой по сути. Роззерфилд не мог заставить себя расстаться с ним ради ненадежной и уже по сути ненужной надежды на существование семьи по крови. Это уже было не важно.       Поэтому он держался с Ли нарочито вежливо, с дружеской официальностью, что выглядело со стороны, как поистине тёплые, но не переходящие границ отношения между покровителем и его подопечным, отвечающие всем нормам. Порой Париса, вероятно подсознательно перенявшего свободолюбие от Ли, просто бесило то, как все носятся с этими правилами, безо всяких оснований лишая себя того, чем можно было бы обладать, не нанося никому и ничему вреда; лишь во имя выдуманных самим же человеком законов, подгоняющих всех под общие рамки. Однажды, во время очередного занятия, он спросил об этом Эйдна:       - «Я заметил: люди сейчас отказывают себе слишком во многом, порой доводя этот образ жизни до безумия из-за того, что кто-то решил, что всё должно быть именно так. Мне кажется, это совершенно неправильно. Что ими движет?».       - «Это сложный вопрос, Парис... - вздохнув, сказал премьер, - Как ты знаешь, у каждого человека свое видение мира, и у каждого своя правда, но вот лично мое мнение: я считаю, что в жизни человека не должно быть места ни бессмысленному пуританству, ни вульгарному распутству. Все эти крайности так или иначе не делают человека счастливым.       Свободной может считаться жизнь, не заключающая себя в оковы предрассудочных, принятых неизвестно кем канонов. Человек должен сам определять рамки своей свободы, однако, не преступая лишь двух законов – своей совести и человечности». И вот теперь Роззерфилд старательно играл пай-мальчика и, стараясь отвлечься от мрачных раздумий, переключался на учебу и тренировки в балетном классе, иногда слегка перебарщивая до неприятной боли в мышцах. Когда он проводил время с Габриэлем, то старался разговаривать с ним на мимолетные темы, не касаясь проблемы наследования и семьи, но вот Фостер порой заводил разговор о своей матери и этим, вероятно сам о том не подозревая, ранил Париса еще больше:       - Знаешь, матушка – чудесная женщина, - говорил тот, когда они в очередной раз прогуливались в роще на территории поместья, - Знает много всего интересного и прекрасно вышивает крестом. В обществе её все считают гуру в сфере политологии, - он засмеялся, - Заткнет за пояс любого чиновника. Очень умна для женщины, неправда ли?       - Я очень рад за тебя, Габриэль, - ответил Парис и его брат смутился:       - Ох... я снова что-то не то сказал... прости.       - Ничего страшного, - попытался улыбнуться Роззерфилд, - Я правда рад за тебя.       - Не подумай, что я это рассказываю для того, чтобы тебя задеть. Я просто подумал... - он остановился, ловя вопросительный взгляд Париса, - ...что ты мог бы поехать со мной.       - Что?.. - тот замер, но быстро обретя дар речи, покачал головой: - Нет... нет, это исключено.       - Но, почему? – Габриэль с недоумением смотрел на него, - Неужели ты не хочешь вернуться в семью, к родной матери, ко мне? Ведь ты так долго был один...       - Вот именно. Я слишком долго был один, - мягко, но настойчиво прервал его Парис, - И поэтому мне будет гораздо хуже, узнай я родственников. Я привык к мистеру Ли, и дружба для меня теперь важнее семьи, которой у меня, кстати, никогда не было, если не считать отца. Я привык обходиться самостоятельно и привязанность к семье станет для меня мукой. Поэтому, прошу – давай больше не станем возвращаться к этому разговору. Я не изменю своего решения, – с этими словами они продолжили прогулку, но Габриэль до самого ее завершения сделался куда более молчаливым, чем раньше. Однако, после возвращения в дом, он, словно бы забыв о неприятном моменте, стал как прежде общителен и весел. А вечером заявился в комнату Париса и устроился спать с ним. Роззерфилд не возражал, поскольку был смертельно уставшим. После прогулки с братом он отправился на урок классического танца в балетный класс, и теперь едва ли мог пошевелиться так, чтобы у него не заболели все мышцы. К тому же, юноша знал, что с Фостером всё в порядке и никаких непотребств он творить не станет, потому был спокоен и, пожелав близнецу хорошего сна, почти мгновенно забылся.       Ближе к середине ночи разыгралась буря. По стёклам хлестал ледяной град пополам с ливнем, а стены, казалось, вибрировали от раскатов грома.       Габриэль, широко распахнув глаза и лежа под одеялом, смотрел в тёмный потолок. Несмотря на то, что его накрывала тёплая ткань, юношу колотил острый озноб. Больше всего на свете он ненавидел грозу. Вернее, ему всегда становилось до оцепенения страшно от этих чудовищных по своей силе громовых бурь. Страх этой мощи проникал в самые потаённые уголки его души, заставлявшей следовать за собой и тело, что делалось холодным и беспомощным.       А Парис даже не проснулся. Ещё бы, он, наверное, мало чего боится. С первого дня своего пребывания здесь Фостера не покидало ощущение, что брат гораздо взрослее него - не меньше, чем лет на двадцать. Говорят, жизнь меняет людей, но не так же сильно! Не настолько же, чтобы в теле семнадцатилетнего подростка сидела тридцати-сорокалетняя душа! Где озорство, так присущее каждому юноше его возраста? Где милая неопытность молодого человека?       Их не было. И каждый раз, разговаривая с ним, Габриэль чувствовал себя безнадежно маленьким, незначительным, неспособным, глупым. Несмышлёным ребёнком, которому остаётся лишь видеть в тех глазах одно: «Тебе не понять того, что меня тревожит». А ведь что-то Париса действительно беспокоило, хотя он и пытался это тщательно скрыть за необыкновенно чувственной улыбкой языческого ангела. Неужели он был не рад его – Фостера – приезду? Юноша совсем не рассчитывал на такой ход событий, что, как сейчас стало понятно, было непростительно наивно – недооценивать это отражение его облика. Его методы не работают. Парис до сих пор холоден и отстранён, проявляет хоть какие-то тёплые чувства лишь к эксцентричному хозяину дома, который его приютил. И это совершенно чужой человек (!), а тут близнецы и... ничего. Фостер не знал, что предпринять, чтобы сблизиться с братом.       Очередной раскат грома расколол ночную тишь, и Габриэль от неожиданности вздрогнул, морщась от неприятного мороза, волной прокатившегося по всему телу.       - «Проклятая гроза! - подумал он, глядя на спящего спиной к нему Роззерфилда рядом, - Что ж, думаю, он не обидится, если я украду у него чуток тепла», - и юноша, повернувшись на бок, обнял брата за талию, зарывшись лицом в пахнущие мускатом волосы, упиваясь живительным, умиротворяющим теплом тела, как две капли воды похожего на его собственное.       Парис не проснулся, но спокойное дыхание стало чуть глубже, и Габриэль, с закрытыми глазами приникший сзади похолодевшими губами к его шее, услышал:       - Эйдн... ещё... - тихий выдох, но Фостеру показалось, что его оглушило по голове обухом. И было от чего. С какой стати его брат, чувствуя чьи-то прикосновения и даже губы, шепчет имя мужчины?!       Габриэль зажал рот ладонью. Может, ему показалось и Парис на самом деле ничего не говорил? А если говорил, то... что же это... Он и этот Ли... они же не...       До него медленно доходил возможный, и не самый потребный смысл пришедшей ему в голову догадки.       - «Нет! Невозможно!! - мысленно закричал он, приказывая себе успокоиться, - Совершенно немыслимо! Они же не идиоты, и не хотят попасть в Уандсворт! Да и это попросту отвратительно: иметь подобные отношения с мужчиной, да ещё и таким взрослым!» - мороз продрал его повторно, но уже не от грозы, и Габриэль неосознанно стиснул виновника своего волнения в объятиях. Парис внезапно закашлялся и заворочался, и Фостер поспешил выпустить его, мгновенно повернувшись на другой бок и решая оставить обдумывание этого вопроса до утра. _______________       Проснулся он довольно поздно. Юноша так и не смог сомкнуть глаз до рассвета – мысли и догадки не оставляли его. Ведь, если все так, как он думает и его брат... и этот Эйдн Ли... Но стоит ли доверять всего лишь одному-двум словам, произнесенным устами спящего? Габриэля терзали сомнения. В его голове запечатлился образ хозяина дома: сдержанного, любезного, интересного собеседника, чей мягкий акцент выдавал не то итальянское, не то греческое происхождение. Что же касалось внешности... Фостер не мог не признать, что покровитель Париса обладал незаурядной привлекательностью. Чего стоило одно телосложение и прекрасная шевелюра, а лицо, при определенном освещении, внезапно теряло несколько лет, становясь почти юным. Эту особенность Габриэль открыл совсем недавно, когда Ли в один из вечеров вошел в гостиную, в которой, расположившись в кресле и на диване, при свете всего лишь нескольких свечей, проводили время за чтением он и брат. Так что же все-таки Парис в нем нашел?       - «Будь он хоть сто раз незабываемый, я никогда бы так не опустился и не позволил бы прикоснуться к себе по доброй воле мужчине, да еще и на одиннадцать лет старше себя! Это уже не глупые мальчишеские развлечения, а порок. В чистом виде! Омерзительно», - думал Габриэль, украдкой наблюдая за обоими. С момента открытия его мысленной канцелярии прошло уже два дня, а Фостер все не мог найти ответов на свои вопросы.       - «Если я найду доказательство того, о чем подозреваю, то убью одним выстрелом двух зайцев... - глядя в окно, он барабанил пальцами по деревянному резному подоконнику, пытаясь решиться на те безрассудные замыслы, что лезли ему в голову, - Ведь и я, и моя семья хотим одного и того же. Только в отличие от нее я хочу гораздо большего. Именно за этим я сюда и приехал... Если станет известно об их отношениях, то мы заберем Париса, а этот мужчина... Мне все равно, что станет с ним. Это не моя цель. Всегда лишь он... мне надоело так жить», - стиснув руку в кулак, он направился в комнату брата. _______________       Пасмурный день нагонял густеющие сумерки. Эйдн зажег свечу и вновь склонился над отчетами. Хотя эту невыносимо скучную обязанность ему приходилось выполнять всего лишь раз в неделю, но сухие вычисления нагоняли сон, и премьер уже не чаял отделаться от работы, когда в дверь кабинета постучали.       - Войдите, - отозвался он. В дверном проеме показался Парис. На нем была свободная рубашка, в которой он обычно занимался в классе и, что неожиданно, будничные черные брюки.       - А, это ты, Парис, - Эйдн снял пенсне, которое надевал обычно при долгой работе с текстами, – Как-то ты странно выглядишь.       - Ничего не странно, - фыркнул тот, – Просто после занятий мне жарко в тех тесных рубашках и жилете, - он был нахмурен, может, чуточку больше обычного, и Эйдн спросил, вновь возвращаясь к заполнению бумаг:       - Ты что-то хотел, ангел мой?       - Да.       - Что же?       - Вы не видели Габриэля? К четырем часам мы должны были сыграть в шахматы, но он куда-то испарился.       - Нет, я его не видел. Попробуй поискать в саду.       - Благодарю за совет. Что вы пишете? – Парис приблизился и, обвив его рукой за шею, посмотрел на бумаги.       - Как обычно: Морис вновь загрузил меня работой... - Эйдн, потирая глаза, чтобы прогнать все еще стоящий перед взором сонный туман, обнял Роззерфилда за талию, но тут заметил, что он слегка дрожит, – Что с тобой, caro? Ты не заболел? – он встал со стула и взяв лицо Париса в ладони, прижался губами к его лбу. Но он оказался нормальным, лишь щеки юноши были окрашены легким румянцем, а аквамарин глаз, скрытый ресницами, был устремлен куда-то в пол.       - Ты что? Что с тобой?       - Я... скучал по тебе, - прошептал он, приникнув лицом к его груди. Ли, не ожидавший столь внезапной нежности, на мгновение даже растерялся – так это было не похоже на привычного ему Париса. Будучи все еще немного озадаченным, он ласково обнял Роззерфилда за плечи - по-мальчишески хрупкие и слегка напряженные. Ли захотелось ощутить волны его мягких волос, которые сейчас были собраны сзади в короткий хвост, от чего Парис приобретал различия с моделями Рафаэля и создавал новое их восприятие. Отыскав теплые уста юноши, Эйдн прижался к ним, а после проник языком между губ, завладевая ими полностью, после чувствуя, как трепещет в его руках юное тело и как судорожно, почти панически комкают тонкие пальцы рубашку на его плече. Но Эйдна не оставляла острая тревога и ощущение роковой ошибки. Это чувство полоснуло его, словно лезвие. Может ли быть, что...       Сдергивая скрепляющую золотые волосы ленту и отталкивая юнца, он уже ясно понимал масштабы катастрофы.       - Ты!.. - прошептал Ли, глядя на изменившееся выражение лица и предательски короткую стрижку. Это было уже не лицо Париса, не его мимика. Чертов мелкий Арлекин...       - Вы правы - это я, мистер Ли. Как странно: столько времени «прообщавшись» с моим братом, вы даже не смогли отличить меня от него, - с ехидной усмешкой сказал тот, поднимаясь с пола и отряхиваясь.       - Тебя трудно спутать с Парисом, когда дело доходит до близости: ты даже целоваться не умеешь, - хмыкнул премьер, однако в негромком голосе прозвучали разъяренные ноты, - А теперь скажи: чего ты хотел добиться, устраивая этот театр с переодеванием и пытаясь соблазнить меня? – от его выражения лица и упоминания о близости Габриэля продрал мороз, а лицо вспыхнуло, но он все же ответил: - Так это все-таки правда. Вы и мой брат состоите в порочной связи.       - Даже если и так, то почему тебя это волнует? – спросил Эйдн.       - Почему?! Он мой брат! И, как я вижу, попал он в средоточие вреда и порока! – воскликнул Габриэль, глядя на Ли, как на опасного сумасшедшего.       - Порок... брат... Не хочу тебя расстраивать, Габриэль, но какие бы чувства ты ни питал к Парису, ты уже не имеешь права вмешиваться в его жизнь, - скрестив на груди руки, с мягкой улыбкой сказал премьер, и, предупреждая вопрос юноши, продолжил: - Потому что тебя никогда не было с ним рядом, когда он взрослел. Думаю, он уже сам тебе говорил об этом.       - Вы совратили моего брата и еще смеете утверждать... - пылая от негодования, начал Фостер, но Ли прервал его:       - О, нет-нет. Все было сугубо с его согласия и желания, - опроверг возражения тот, - Парис любит меня и не собирается никуда уезжать. Боюсь, тебе и всем, кто жаждет его получить для осуществления своих целей, придется смириться с этим. Ведь даже тебе не так уж и необходимо было его видеть все эти годы, я прав? – Габриэль едва сдерживался, чтобы не накинуться на нахала с кулаками, но это желание почти пропало с последними словами черноволосого, уступив место глухому холоду с долей немого страха. Ему хотелось уйти из поля зрения этих угольно-черных глаз, пригвоздивших его к полу. Скрыться от прошивающих насквозь, словно холодно-обжигающие иглы взглядов, опасных для него и его самообладания.       - Я не знал! - только и смог выдавить он, - Я не... - после чего выбежал из комнаты, испытывая полнейшее смятение и горькую обиду. Сколь неприятно возникающее где-то в сердце чувство, когда знаешь, что тебя видят насквозь, безжалостно перебирают страницы твоего внутреннего мира и твоих мыслей, неведомым образом извлекая нужную информацию наружу.       И глодающий изнутри страх того, что все тайное станет явным. _______________ Ближе к вечеру, Парис вернулся из центра Лондона, куда ездил узнать у портного насчет заказа: ввиду предстоящей череды выступлений, начинающихся в середине зимы, требовались определенные костюмы, и Эйдн распорядился заняться этим уже сейчас, в начале, чтобы после не возникало проблем с недостатком времени на пошив. Зайдя к себе в комнату, Роззерфилд обнаружил сидящего в кресле возле окна Габриэля. Закинув ногу на ногу, он, повернув голову, неподвижно смотрел в окно, где ветер волновал голые ветви деревьев и сумрачное небо цвета старой папиросной бумаги нависало над поникшими садами. Похоже, он провел в этом положении уже довольно много времени – осанка выдавала усталость, а невидящий взгляд голубых глаз был устремлен куда-то в пустоту.       - Габриэль? Что-нибудь случилось? – спросил юноша, пересекая помещение и садясь на подоконник.       Тот перевел на него взгляд, и, как-то отстраненно улыбнувшись, покачал головой:       - Ничего. Просто я думаю, как мало времени осталось. – Парис ничего не ответил. Да, оставалось меньше месяца до отъезда близнеца в Шеффилд, и Роззерфилд, испытав на мгновение легкий укол совести, взял руку брата в свои:       - Габриэль, прости что я так мало уделяю тебе внимания. Но я же живу у мистера Ли не просто так. Я его ученик, и иногда мне приходится выполнять кое-какие поручения, связанные с тем, чем я занимаюсь. Это тоже, своего рода, работа.       - Да, конечно... - Габриэль внезапно прыснул, и, смеясь, согнулся пополам.       - Что? – Парис растерянно смотрел на этот внезапный взрыв эмоций.       - Я все понимаю... Ты работаешь день и ночь... - он вновь согнулся, и Парису в этом смехе послышалось какое-то ожесточение и издевка.       - Что смешного?! – вспыхнув, прорычал юноша. Габриэль, наконец, перестал хохотать и выпрямился, вставая с кресла:       - Прости... что-то я немного не в себе... я, пожалуй, пойду.       - Куда ты? Уже стемнело, - попытался остановить его Парис, но Габриэль покачал головой, высвобождая руку и направляясь к выходу:       - Я не надолго. Просто погуляю по роще на свежем воздухе. Возможно... все из-за духоты... - дверь закрылась. Роззерфилд обеспокоенно посмотрел на то место, где скрылся близнец. Он понял, что у Габриэля появилась от него какая-то тайна. ______________       Между тем, Фостер, на ходу облачившись в теплый плащ, выскользнул из дома и быстрым шагом направился в скопления деревьев, росших почти по всей территории. Да, ему необходимо взять себя в руки. Накал эмоций, хлынувшего на него потока информации и опыта в последние дни дали о себе знать – он чуть было не проболтался и не высказал, что думает по поводу всего этого.       «Так нельзя, Габриэль! Иначе все, на что ты решился, уйдет в сточную канаву...» - он остановился и закрыл лицо руками. Он и не знал, что можно настолько страстно желать причинить кому-то боль. А именно это им и движило, когда там – в комнате, из легких вырвался непрошенный жестокий смех. О, да... как же сильно он хотел задеть Париса, дав ему понять, что он все знает. Увидеть в его глазах отблеск того отчаяния, которое пришлось переживать ему все те годы, что он жил на свете. Но он не мог доверять своим чувствам. К тому же, Габриэль находился в страшном смятении после того случая с хозяином дома. Тот его быстро раскусил, несмотря на то, что не сразу заметил подмену.       - «...Ты даже целоваться не умеешь», - всплыли в памяти насмешливые слова Эйдна. Юноша остановился и в приступе жгучего стыда зажал рот ладонью:       - «Вот поэтому он меня и раскрыл... Он подозревал неладное и раньше, но после уверился окончательно. Все-таки, нелегко копировать сложный характер своего брата и его... "умения", - он вздохнул, - Ради того, чтобы узнать правду, мне пришлось соблазнить Ли, и в первую же минуту он чуть не...», - додумывать мысль он побоялся, представив, что сказала бы на это его мать - ярая приверженка католической Церкви. Но сознание вновь, словно смертельный вирус, заполонили воспоминания о запретных поцелуях и прикосновениях – настолько интимных, что он задыхался и дрожал. Но вот от страха ли, смущения, отвращения?..       - «Неужели Парис, когда... отдается ему, испытывает то же самое? - Фостер ощутил, что покраснел и поспешил отогнать этот вопрос, перейдя к следующему, - И действительно ли он любит его, а не вынужден спать с ним лишь для того, чтобы выжить? Но, если он его не любит, то почему не хочет уехать отсюда? Из-за карьеры? Потому что тот может его научить тому, что нужно для того, чтобы стать известным? Ведь этот мужчина – легендарная и исключительная в своем роде личность, по непонятным причинам отказавшаяся от своих перспектив и достижения новых вершин в искусстве танца в качестве премьера. Этот Ли гений или... сумасшедший?.. Матушка рассказывала, что в столичных салонах о нем говорят, но ни в одном из них он так ни разу и не появился. Первое время всех возмущало такое откровенное пренебрежение светскими обязанностями, но после, в ходе показа в театрах новых постановок под его руководством, он приобрел статус не отъявленного хама и невежды, но весьма эксцентричного гения и трудолюбца. А все гении странные, поэтому общество ему великодушно прощало эти отступления от общепринятых правил, не упуская возможности потеряться в догадках, что же за человек этот таинственный мистер Ли. Также, однажды матушке улыбнулась удача встретиться в одном из салонов со всем известной женой и совладелицей руководителя театров в Лондоне – Элизабет Кингтон. На расспросы та обмолвилась, что: «Эйдн Ли – самый ужасный и безжалостный гордец, которого она когда-либо встречала, но, надо отдать ему должное, он обладает гениальной головой и весьма желанной внешностью». Так в чем же все-таки дело?!» - Габриэль обхватил голову руками, понимая, что абсолютно запутался. К тому же, он осознал, что дрожит – декабрьский мороз забрался под одежду и въедался в самые кости. Решив продолжить разбор вопросов в тепле, он вернулся в дом.       За ужином Фостер молчал, изредка неохотно отвечая на вопросы брата или прислуги, и время от времени ловя на себе то вполне нейтральный взгляд Ли, то обеспокоенный – Париса. Насчет последнего у него имелись сомнения: если тот спросит, что случилось, что ему ответить так, чтобы это было похоже не правду? Но ничего существенного как назло на ум не приходило. Что ж, лучший выход – пока стоит тишина, не разменивать золото молчания на серебро слов. Тогда Габриэль, внезапно встав из-за стола, сказал:       - Благодарю за ужин. Доброй ночи, - и выйдя из столовой, поднялся по лестнице на второй этаж. Эйдн и Парис, смотря вслед ему, обменялись вопросительными взглядами.       Когда Роззерфилд зашел в свои покои, Габриэль уже забылся сном.       - Эй, ты спишь? – тронув его за плечо, шепотом спросил Парис, но, не получив ответа, отошел, и переодевшись, тоже лег. ______________       Однако, проспал Габриэль недолго. Через некоторое время он проснулся от тихого скрипа деревянных ножек и волнения перины под собой – Парис осторожно, чтобы не разбудить его, встал с кровати и грациозными, практически неслышными шагами, словно кот, проскользнул к двери и скрылся в коридоре. Недолго раздумывая, Габриэль откинул одеяло и тоже спустил ноги с кровати.       Парис сбежал по ступенькам на первый этаж, обогнул большую вазу у подножия лестницы и скрылся за дверью рядом с ней. Фостер последовал за ним, отставая метров на десять и, придержав дверь, которая еще не успела захлопнуться, попал в тот же коридор. Тихо пройдя вглубь него, не выпуская из виду Париса, которого было плохо видно из-за темноты, он встал за небольшим столиком со стоящей на нем высокой вазой, наблюдая, как его брат останавливается перед одной из комнат и стучит в дверь. Проходит минуты три и та, впуская луч света, распахивается. В проеме стоит хозяин дома, облаченный в длинный тёмный халат. По слабому зареву от зажженной в комнате свечи Габриэль определяет, что волнистые волосы, обычно собранные в хвост, теперь рассыпаны по плечам.       - Парис? Что случилось? – негромко, слегка хрипловатым спросонья голосом спрашивает он.       - Я... я не знаю, просто... хотел вас увидеть... Но я уже ухожу. Извините, что разбудил, - как отметил Фостер, голос у Роззерфилда был каким-то приглушенным, словно ему по непонятным причинам было трудно говорить, а вид растерянным, как будто он сам не понимает, зачем пришел сюда.       - Эй... - Эйдн поймал его за плечо и обняв сзади, тихо сказал: - Тебе кошмар приснился?       - Откуда вы знаете? – помедлив, также тихо отозвался Парис, и Ли, едва слышно хмыкнув, ответил:       - У тебя лоб поблескивает – влажный, и ты напуган. Ты еще такой ребенок, ангел мой, - в его голосе звучала такая неподдельная нежность, что Габриэль, стоящий за вазой, испытал странное, почти болезненное чувство, отозвавшееся где-то в грудной клетке. Что все это значит? Разве может быть между мужчинами не-родственниками что-либо еще, кроме вульгарной похоти или просто дружбы? И как это вообще может нравиться?!       Эти отношения очень странны. Сколько раз он наблюдал перемену их характера: то эти двое вели себя как друзья, то как учитель и ученик, то просто как взрослый и подросток. Сейчас же было ощущение, что Ли относится к Парису, как к сыну. Ребенку, которому привиделся страшный сон, и которому нужно сказать, что все, что он видел – неправда, и ему ничего не угрожает. Как может быть столько всего в двух людях? Это приводило Фостера в замешательство, и он, успокаивая мысли, скрытый в темноте неосвещенного коридора, наблюдал новую перемену: от отношений «отец-сын» к любовникам.       Парис обвил руками шею Ли и, утонув в его сильных объятиях, неистово покрывал сумбурными поцелуями лицо и губы премьера.       Габриэль, будучи не в силах отвести взгляда, широко открытыми глазами смотрел на то, как в жарком лобзании сплетаются их губы, а скользящие по телу руки проникают под одежду. О, да, Эйдн не солгал: все действительно было взаимно, ни о каком принуждении и речи не шло.       Ли приспустил свободную рубашку с плеч его брата и Парис, что-то прошептав Эйдну в губы, потеснил его в комнату. Тот, обхватив юношу за талию, сделал шаг назад и, толкнув дверь, исчез в покоях.       Габриэль, едва дыша, на негнущихся от шока ногах, вышел из укрытия и придержал ее. Он знал, что нужно остановиться и не марать свою память и душу порочными сценами: вряд ли после он так просто получит прощение у отца Карла – священника католической школы, в которой учился, – за все, что совершил и увидел, но, словно загипнотизированный, наблюдал через полуоткрытую дверь, как с тихим шорохом падает на пол одежда, являя взору обнаженные тела, такие разные по своей красоте: его брат был необыкновенно изящен, словно девушка, но вместе с тем, в каждом его движении наблюдалась сила – результат ежедневных занятий танцами. Прекрасно сложенное, в меру мускулистое тело Ли являло яркий контраст с нежной хрупкостью Париса, от чего Габриэлю данная сцена казалась еще более непозволительной и чарующей.       Видеть низко склонившегося над юношей Эйдна и распростертого на кровати брата - столь соблазнительного в своей наготе и сладострастно содрогающегося от жарких ласк, было невыносимо. Габриэль, понимая, что его самого переполняет возбуждение, прикрыл глаза, надеясь хоть на мгновение освободиться от желания смотреть на это дальше, и в тайне страшась, что чем-нибудь выдаст себя: любое слишком смелое действие кого-нибудь из любовников могло задеть натянутые, словно тетива нервы и спровоцировать невольный возглас. Поэтому Фостер, прижав пальцы к полуоткрытым губам, пытался взять себя в руки, но услышав резкий стон Париса, чуть не подавился воздухом, который жадно глотал ртом и в изнеможении прижался щекой к косяку двери, сдерживая кашель.       Медленно двигаясь, чтобы Парис привык к ощущениям, уже слегка подзабытыми его телом, Эйдн целовал его в плечо и впадинку меж лопатками, скользя кончиками пальцев вдоль позвоночника.       - Эйдн... - содрогаясь в попытках подчинить себе собственное тело, прошептал Парис.       - Я слушаю тебя, любовь моя... - Ли наклонился к уху юноши и, запустив пальцы в золотые волосы возле лба, убрал их назад, одновременно привлекая голову Роззерфилда ближе к себе, после прижимаясь губами к нежному затылку.       - Я... хм... а... люблю тебя...       - Знаю, милый ангел, знаю... - выдохнул Эйдн, обняв одной рукой юношу за плечи, а другой вокруг талии, чтобы тот не упал, ослепленный наслаждением с заманчивым отголоском боли. Мужчина целовал пылающие скулы и влажные локоны, – Парис... мое прекрасное, дорогое дитя... - неистовые движения и горячие прикосновения отзывались в синеватой полутьме громкими стонами, и Ли, крепче прижав к себе юношу, накрыл ему рот ладонью. Парис слегка подавил рвущиеся наружу крики, и Габриэль, наблюдавший за всем этим, увидел, что один из пальцев премьера, придерживающих голову за подбородок, исчез во влажном рту его брата.       - «Боже праведный, что они творят?! Мне... мне нельзя здесь находиться... - стиснув в кулаке рубашку на груди, лихорадочно думал Габриэль, - Нужно вернуться... сейчас же!» - его намерение немедленно прекратить созерцание подкрепила последующая фраза Эйдна:       - Ты хочешь этого, ангел мой? – испытавший оргазм Роззерфилд, прижался спиной к груди премьера и провел языком по его пальцу, слегка укусив за кончик. Фостер не был уверен, но ему показалось, что на губах брата играет почти до неприличия эротичная улыбка. Сам он, наверное, никогда не посмел бы улыбаться настолько трогательно и соблазнительно.       Парис отстранился и, повернувшись к любовнику лицом, приник к его губам, а после, заставив его подняться на колени, начал прокладывать дорожку из поцелуев по его подбородку, шее, груди... все ниже и ниже...       Габриэль отшатнулся и быстро, стараясь ступать как можно бесшумнее, отчаянно прогоняя из своей головы все еще стоящий в ушах звук учащенного двойного дыхания, пролетел по коридору. Закрыв за собой дверь, он дал своему напряженному до боли в мышцах телу расслабиться, и медленно сполз на пол вдоль стены:       -...Еt ne nos inducas in temptationem, sed libera nos a malo... - дрожа от озноба и закрыв горящее лицо руками, лихорадочно шептал он мольбы о прощении. ________________       Когда Габриэль разомкнул отягченные сном веки, Парис снова был рядом – спал, укрытый одеялом и облаченный в ту же рубашку и хлопковые штаны, что и до своего полуночного похода. Не ведай Фостер о том, что произошло прошлой ночью, никогда бы и не заподозрил, что брат покидал постель. Такой спокойный и невинный во сне... будто бы и не он изгибался и сладко стонал этой ночью, как последняя распутная девка. Габриэль содрогнулся, вспомнив, как жадно Парис ловил поцелуи этого мужчины. Так, словно бы он был отравлен, а во рту у Ли находилось противоядие, способное его исцелить.       Видимо, обдумывая, Фостер так долго смотрел на него, что Роззерфилд заворочался и перевернувшись на спину, открыл глаза.       - Доброе утро, - сказал юноша, глядя на проснувшегося брата.       - А... да... - тихо, хрипловатым голосом отозвался тот и прокашлялся. Габриэль прищурился: ну надо же, даже голос сорвал. Интересно, как бы долго он не замечал этого, не стань свидетелем вчерашней сцены?       - Хорошо спалось? – заботливо поинтересовался Фостер.       - Да... прекрасно... - потягиваясь, тихо протянул Парис, садясь. – А тебе?       - А вот меня бессонница мучила, - сказал Габриэль. Брат взглянул на него, и в его глазах, как отметил тот, мелькнул страх.       - Ты не спал?.. - прошептал он, стремительно бледнея. Габриэль не смог удержаться от легкой ехидной усмешки:       - Нет. А что-то случилось? Ты так побледнел...       - Нет, все в порядке, - проговорил Парис, но кожа все еще хранила мраморный оттенок.       - Я слышал, как ты метался ночью. Тебе кошмар снился? - спросил Габриэль. Роззерфилд замялся. Фостер приблизился к нему: - Да ты, к тому же, охрип...       - Я... наверное простыл...- пробормотал тот, глядя, как насмешливо взлетела вверх бровь брата. Внезапно Габриэль сделал резкое движение и Парис вцепился пальцами в плечи близнеца, пытаясь освободиться и разорвать поцелуй. Но тот повалил его на кровать и отстранившись сам, воскликнул:       - И как ты только можешь это делать?!       - Какого черта ты творишь?! – крикнул в ответ на него Роззерфилд, расширив от испуга и ярости глаза.       - Я все видел! – Фостер смотрел на него с непониманием и даже легким отчаянием, - Я тебя не понимаю! Как ты можешь спать с ним? Даже целуя тебя – брата, я не чувствую себя хорошо, но ты...       - Ты этого не поймешь. Никогда, – сказал Парис, поднимаясь.       - Постой! – Габриэль схватил его за руку, - Объясни мне. Что знаешь ты, чего не знаю я об этом?       - Я не смогу тебе объяснить, да и не обязан. Этого не передать на словах, – ответил Парис, - Единственное, что я знаю: что его объятия для меня – всё. В них я ощущаю себя живым. Тем, кем он меня порой называет – возлюбленным. Именно любимым я себя и чувствую.       - Но ведь он же...- начал тот.       - Вот поэтому я и говорил, что ты этого не поймешь, - прервал его Парис, - Для меня не имеет значения – мужчина он или женщина. Эйдн – это Эйдн. Вне рамок и законов. По крайней мере, в моем понимании. Я люблю его.       «Отнял все!»       Габриэль вздрогнул, и Роззерфилд вопросительно посмотрел на него.       - А...я...все в порядке, - пробормотал тот, - В ушах просто зашумело.       Парис отвел от него взгляд, переодевшись, пробормотал: «Вуайерист», - и вышел из комнаты.       «Почему... - Габриэль подтянул колени к груди и уткнулся в них лицом, - Почему я так тебя ненавижу? Я понимаю гораздо больше, чем ты можешь себе представить, Парис... И знаю, почему ты всегда так жаждешь этих объятий... Теперь знаю, - тиканье напольных часов нарушало тишину, - Потому что от них исходит невообразимое тепло». ________________       Стук конских копыт по размокшей дороге все больше и больше склонял Эйдна к размышлениям о сложившейся вокруг него и Париса ситуации. Что бы там ни говорил с добродетельно-ответственной миной тот адвокат, но он явно безбожно лгал. Это мерзкое ощущение лжи чувствовалось также явственно, как и отвращение, если бы ты прикоснулся к разлагающемуся трупу. Им не нужен был Парис, как сын своей матери; он не нужен был им для любви и заботы. Он был всего лишь ключом к получению тех сохранившихся богатств, которые пронырливый граф успел припрятать, скрываясь от преступников. И Габриэль – столь лицемерно разыгрывающий из себя любящего, страдающего брата был тем омерзительнее, чем чаще Ли видел, как старается Парис, чтобы тот ощутил его доброту и честность по отношению к нему. Но премьер пока что молчал, не считая нужным раскрывать Парису настоящее лицо Фостера. Эйдн колебался: он знал, какую ужасную боль причинит Роззерфилду этим сообщением. Зная Париса в минуты нежности и доверия, он не мог заставить себя причинить ему страдания. Ведь те мотивы, которые движут Габриэлем, почти преступны. Не ребенок и не взрослый. Но уже лицемерный предатель.       «Похоже, мне все-таки придется побеспокоить Мориса и его связи в суде и полиции, - подумал Эйдн, резко выдохнув и стряхивая усталый бред, - Будь я проклят, если не смогу избавиться от этих наглых ханжей». – когда экипаж премьера подкатил к поместью банкира, уже шел восьмой час вечера. Открыла ему Сильва – одна из слуг Джона и препроводив его в гостиную, удалилась на кухню за чаем. Спустя минуту в комнату вошел и сам хозяин дома.       - Эйдн, друг мой! Не ожидал тебя увидеть именно сегодня. Какими судьбами? – Ли встал и пожал руку Джону.       - Прости, что пришлось побеспокоить, но дело не требует отлагательств. Ты получил мое письмо?       - Да, конечно, - кивнул тот, опускаясь в гобеленовое, расшитое арабесками кресло, - И, судя по тому, что ты мне сообщил, дело может дойти до суда?       - Да, вполне, - коротко сказал Эйдн, - Но мне бы этого не хотелось. Я осмелюсь тебя попросить выяснить кое-какие факты о событиях семнадцати-восемнадцатилетней давности.       - Это связано с твоим воспитанником? – спросил Джон.       - Да. – помедлив, ответил Ли.       - Странно, но я до сих пор не знаю его имени, - усмехнулся Морис, - Хотя видел его пару раз. Очень славный мальчик. Ты, как всегда, обитаешь среди красоты.       - Его зовут Парис, - сказал Эйдн, - Парис Роззерфилд. – лицо банкира вытянулось.       - Погоди-ка... Эд, не хочешь же ты сказать мне...       - Что именно?       - Что он...- Джон внезапно рассмеялся. – Пока что такое редкое имя я слышал лишь однажды...       - Это вовсе не смешно, Джон, - спокойно одернул его Ли, - Он оказался там не по своей воле. И, думаю, тебе известна фамилия Роззерфилд, не так ли? – поймав на своем лице проницательный обсидиановый взгляд, Морис кивнул:       - Да, конечно. Парнишке не повезло с отцом, что и говорить. А вот графиню я хорошо знал. Она и моя бывшая жена когда-то прекрасно ладили и частенько гуляли вместе в Гайд-Парке и неподалеку от Кенгсингтонских садов...       - Вот именно это мне и нужно, - сказал Эйдн, - Мне необходимо выяснить, кто является настоящей матерью Париса – графиня Роззерфилд или мадам Фостер. И что это за женщина. А также, почему Париса и его брата-близнеца Габриэля разлучили в столь раннем возрасте. Нужны любые сведения об этих людях, ведь дело касается не только наследства: они хотят забрать Париса к себе, но я им не доверяю. Я и представить не могу, что они с ним сделают, когда он станет им не нужен.       - Надо же, Эд. Таким взволнованным я давно тебя уже не видел, - усмехнулся Морис, - Но я тебя очень ценю и многим тебе обязан, как не лишенный морали человек. Раз ты так его любишь, то, стало быть, я не имею права относиться к нему с пренебрежением, верно? – Эйдн красноречиво промолчал и банкир кивнул: - Как я и думал. Хорошо, я помогу тебе, друг мой. Хоть я совсем не знаю Париса, но пока одно могу сказать с полной убежденностью...- Ли поднял на него глаза и Джон, закурив, выпустил в потолок облачко ароматного дыма, - ...что кожа графини тоже сияла, словно жемчуг. _________________       Ближе к вечеру Париса охватила настоящая паника. Прогуливаясь по территории поместья, он не мог унять острой, неприятной тревоги. Фостер теперь все знает. Это очень, очень плохо... Теперь, если захочет, он может рассказать обо всем им, и тогда Эйдн обречен, а его заберут неизвестно куда, либо же тоже заточат в тюрьму. Если у его брата имеются такие намерения, то они в ловушке. А близнецу юноша почему-то не доверял. К тому же, та ехидная, почти злорадная реакция на правду никак не давала понять, что Габриэль на его стороне. Нет. Стоит ждать чего угодно, но не поддержки.       - «Ещё и Эйдн куда-то подевался...» - нервно подумал Парис, шагая вдоль фасада поместья. Он уже жалел, что оказался в ту ночь у комнаты Ли. Хотя, с этим он ничего не смог поделать – ноги сами его принесли; однако, он мог предотвратить остальное, но не сделал этого, слабовольно соблазнившись на близость Эйдна. До этого он почти месяц держался от него подальше, и потому в тот момент не устоял перед искушением, за что теперь расплачивался, и неизвестно еще - насколько дорого в дальнейшем.       Из мучительных размышлений его вырвал стук копыт перед домом: к поместью подъехал экипаж. Эйдн, высадившись, рассчитывался с кучером.       - Эйдн!       Отослав возницу, мужчина обернулся:       - Парис? Что случилось? – лицо юноши было встревоженным как никогда, почти напуганным.       - Нужно поговорить! - он схватил его за руку, - Идём, скорее... – Ли последовал за ним, гадая, что же такого могло приключиться за четыре часа его отсутствия в доме.       Заведя его в скопления дубов в роще, Парис, наконец, остановился.       - Что такое?       - Эйдн, он все знает, - выпалил тот, нервно, как-то судорожно втянув носом холодный зимний воздух.       - Он? Все знает? – до премьера медленно доходил смысл слов Роззерфилда, - Подожди... ты о Габриэле?       - Да. Он нас видел вчера ночью, – слова выходили немного невнятно, словно язык отказывался слушаться Париса, а взгляд голубых глаз кричал: «Что же будет?!» Эйдн взял его за плечи и слегка встряхнул:       - Успокойся, слышишь? Он видел нас в... спальне?       - Да, - ответил Парис, закрыв лицо руками, и пошатнулся, - Если он кому-нибудь расскажет, тебя же... нет... не надо...       - Тише, ангел мой. Ну, очнись, - держа юношу за локоть, Эйдн взял горсть снега и приложил его к щеке Париса, - Что это с тобой? О, господи... Успокойся, я ведь всё ещё здесь.       - Эйдн, мне страшно, - прошептал тот, - Я его разбудил, когда выходил из комнаты. Из-за меня тебя могут арестовать. – в его глазах уже не было темноты и они приняли осмысленное выражение, но Ли все еще чувствовал, что Роззерфилд едва держится на ногах.       Премьер вздохнул: что да, то да. Этот маленький лицемер может выкинуть что угодно ради своих целей. Хотя, Габриэль узнал об их отношениях еще когда пытался соблазнить его – Эйдна, но все эти факты были несколько однобоки. Теперь же у него были неопровержимые доказательства их – по меркам общества, преступной связи. Захоти сейчас Габриэль повлиять на то, чтобы Париса забрали безо всяких разбирательств, он бы сделал это одним щелчком. И, если он не воспользуется этим, то он либо совсем безмозглый, либо у него имеются другие мотивы на этот счет. В любом случае, пока они ничего не могут сделать с этим, а значит, нужно начать с малого – успокоить и привести в чувство Париса.       - Тише, любовь моя, паникой делу не поможешь, - обняв юношу, сказал Эйдн, - Проблемы решают по мере их поступления, а мы еще не знаем – есть они в реальности или нет. Поэтому мы будем делать вид, будто ничего не произошло, ясно? Может быть, он не воспользуется этими сведениями.       - Эйдн, почему Габриэль так меня ненавидит?..- прошептал Парис в плечо премьера, - Разве я причинил ему боль? Разве я сделал ему какое-то зло? Почему он не может быть мне братом или вообще забыть меня, наплевать на мое существование?       - Потому что ты стоишь у него на пути к наследованию благ самим фактом своего существования, - ответил Ли, - Ты ведь уже понял все, верно?       - Да. Габриэль не любит меня, как бы ни пытался выставить все в красивом свете. Его злой, жестокий смех сводит меня с ума. Но графский титул, какое-то мифическое многотысячное состояние... мне все это не нужно. Да и сомневаюсь, что у отца хоть что-то осталось из имущества. Я не имел этого никогда, и впредь не желаю. После всего, что со мной происходило, мне плевать на такие вещи, и я лишь хочу, чтобы меня оставили в покое и позволили остаться с тобой. Оставили меня и убрались туда, откуда пришли! – Эйдн не видел, но чувствовал шеей влагу от пролившейся слезы. Милый ангел... режешь без ножа.       - М-мистер Ли?.. - премьер вздрогнул и, резко повернув голову, увидел закутанную в шерстяную шаль Люси, которая застыла, словно статуя, изумленно глядя на них. Из её рта от холода вырывался пар и легкими облачками растворялся в морозном воздухе.       - Люси? – премьер лихорадочно соображал, что сказать. Все-таки, нечасто можно увидеть двух мужчин, крепко держащих друг друга в объятиях в тени рощи средь вечерних сумерек.       - А... что-то случилось? – она перевела взгляд на Париса и тут заметила, что щека у юноши мокрая, словно от слез, - Мистер Роззерфилд, вы в порядке?!       - Все нормально, милая, просто возникли кое-какие проблемы, - вздохнул Ли, - Ты сама что делаешь на таком холоде?       - Я шла проверить – заперта ли ваша студия, хозяин, - ответила горничная, все еще с беспокойством поглядывая на Париса. – Это моя обязанность, вы же знаете...       - Да-да, конечно, - кивнул премьер, - Когда вернешься, сделай мистеру Роззерфилду чашку чая с настойкой пиона.       - Да, разумеется. – она слегка поклонилась и тут же встрепенулась: - Ах, точно! Раз уж я здесь, то... - она достала из кармана передника плотный желтоватый конверт, - Вам письмо, господин Парис. Час назад приходил посыльный... - она передала конверт юноше и еще раз откланявшись, пошла в глубь рощи, на ходу качая головой в белом чепце. Кажется, ничего не заподозрила.       Парис, обменявшись с Ли красноречивым взглядом, вскрыл письмо и пробежав текст глазами, вдруг нахмурился, после чего разорвал послание. Не успел Эйдн ничего сказать, как бумага превратилась в жалкие клочки. Расправившись с письмом, Парис немного отдышался.       - Что там было? – спросил черноволосый. Роззерфилд поднял на него все еще горящий от злости взгляд:       - Приглашение приехать к ним в Шеффилд на неделю, - процедив эти слова, юноша фыркнул: - Ни за что!       - Ну, почему же, - усмехнулся Ли, - На неделю – не навсегда. – Парис изумленно посмотрел на него:       - Вы серьезно?       - А похоже, что я шучу? – премьер оперся спиной о дерево и продолжил: - Ты ведь не знаешь, какова мадам Фостер. Да и потом: увидев ее и проведя с ней некоторое время ты сможешь понять – твоя она мать или нет. Это даст тебе куда более широкий обзор на те события и тех людей, что вращаются вокруг тебя.       - Я и так знаю, что она – не моя мать. Моя мать сама приехала бы ко мне, а не посылала бы братца, который, ко всему прочему, меня терпеть не может по непонятной причине! – отрезал Парис, и, видя ласковую улыбку Эйдна, взбесился еще больше: - Да что вы, черт возьми, улыбаетесь?!       - Так и скажи, что боишься не вернуться сюда, - сказал Эйдн и Роззерфилд осекся.       - С чего вы вообще взяли, что я хочу здесь находиться? – не удержался он и Ли, засмеявшись, поднял вверх брови:       - В своем стремлении к противоречию ты доходишь до абсурда. Уймись, bambino, - он хлопнул Париса по плечу. – Ты вернешься сюда – я обещаю. Самостоятельно, либо же с моей помощью. Идём, - Эйдн направился к поместью и юноша, глубоко вздохнув, последовал за ним, на ходу стараясь успокоить хаос в своей голове.