Болеро

      — Я согласен, — сказал Парис. Но близнец никак не отреагировал на его реплику, продолжая молча смотреть в окно. — Габриэль, — позвал еще раз юноша и тот, слегка дрогнув, посмотрел на него:       — А… ты что-то сказал? Прости, задумался.       «Да что с этим парнем в последнее время творится?!» — с некоторым раздражением подумал Парис и повторил: — Твоя матушка передавала мне приглашение в Шеффилд на неделю, помнишь? Я согласен съездить туда.       — Да? — Габриэль искренне удивился, — С чего бы? Ты же говорил, что это исключено.       — Тогда я говорил это в отношении того, чтобы уехать жить к вам навсегда, — отрезал Парис. — На неделю — другое дело. Я хочу увидеть мисс Фостер, но…- он предупреждающе поднял палец вверх, видя, что брат собирается его перебить, — …это совсем не означает, что я решил остаться жить у вас.       — Понятно, — усмехнулся Габриэль. — В таком случае, мы отправляемся завтра. Не стоит попусту терять время.       — Слушай, если не секрет…- решился Роззерфилд, — Зачем вы так упорно пытаетесь забрать меня, а, Габриэль?       — Потому что ты мой брат и сын своей матери, — тут же отозвался тот. Парис горько усмехнулся:       — Да… Как я и думал. _____________       На следующее утро близнецы и присоединившийся к ним Аарон Вульф, сопровождавший Габриэля, уже забирались в экипаж, который, до следующей пересадки, должен был везти их по направлению к Южному Йоркширу.       — Вам там обязательно понравится, мистер Роззерфилд, — моргая глазом в монокле, говорил адвокат, поигрывая гибкой тростью с серебряным набалдашником, — Там сейчас гораздо теплее, чем в Лондоне и места просто чудесные. Госпожа Фостер несомненно будет счастлива с вами встретиться спустя столько лет…- Парис ничего не отвечал, лишь хмуро разглядывал проплывающий мимо пейзаж. Сейчас, когда он далеко от Эйдна, вновь вернулось то же отвратительное ощущение постоянной угрозы, какое он всегда испытывал, переживая период от предательства своего отца и до того самого дня, когда встретил Ли. Это банальная беспомощность, или…ему и впрямь есть чего опасаться?       Постепенно стук копыт настолько ввел его в забытье, что Парис уснул. После было еще две пересадки, и наконец они въехали в Шеффилд. Несмотря на то, что это место было не так знаменито, как Лондон — ему было чем похвастаться. Пока они добирались до поместья, Парис успел увидеть величественный замок герцога Норфолка, площадь Тюдоров и Кафедральный собор Святой Марии — довольно скромный по сравнению с соборами Лондона и Венеции.       Фостеры проживали в одном из центральных районов Шеффилда, в доме возможно даже более внушительном, чем поместье Ли. За витым кованым забором расстилался большой сад — сейчас покрытый легкой снежной пеленой, но в другие времена года наверняка услаждающий взор своим цветущим видом. Двухэтажное здание дома, окутанное вечерними сумерками, было выложено светлым камнем с ненавязчивой лепниной на больших окнах, и к парадному входу вела дорожка, под тонким слоем только что выпавшего снега которой угадывался гравий.       — Вот мы и на месте. Идём, Парис — матушка будет рада тебя видеть, — промолвил Габриэль, соскакивая на землю. На его лице угадывалось нетерпение. Похоже, он был рад вернуться на насиженное место, чего не скажешь о самом Роззерфилде: Парис немного волновался и его не отпускало странное напряжение. Больше всего на свете ему хотелось сейчас увидеть Эйдна. Уже это помогло бы ему ощутить себя более спокойно.       Спешившись, он проследовал за Габриэлем к дому. Их процессию закрывал Аарон, постоянно поправлявший спадающий монокль.       Габриэль поднялся по каменным ступеням и, взявшись за тяжелое кольцо, которое держала в зубах свинцовая львиная морда, постучал в дверь. Спустя минуту она открылась и в проеме показался мужчина лет сорока с темными волосами, в которых проглядывала ранняя седина — дворецкий.       — О! Молодой хозяин. Мы вас ждали, добро пожаловать, — он посторонился, с поклоном пропуская юношу и его гостей в дом. Принимая плащ Габриэля, он остановил пристальный взгляд на Парисе, видимо, завороженный его сходством с Фостером.       — Дэвид, не забывай о приличиях, — предостерегающе сказал Габриэль и дворецкий тут же отвел глаза.       — Да…прошу меня простить. Мистер Парис Роззерфилд, я полагаю?       — Да, — ответил юноша.       — Могу я взять у вас плащ?.. ________________       После Габриэль провел их в гостиную, откуда доносился звук клавесина, судя по всему, ария из французской сюиты Баха. Немного запинающаяся, неуверенная, но вполне сносная.       — Вот так, милая. Прекрасно, — говорила какая-то женщина. — А теперь напой нам, — раздался тонкий высокий голосок, подражающий исполняемой музыке. Зайдя в комнату, Парис понял, что он принадлежит девочке — не более восьми лет отроду. Малышка в голубом домашнем платье, с распущенными золотисто-русыми кудрями, аккомпанировала себе на клавесине. Маленького менестреля слушали еще трое: женщина-блондинка в бежевом платье античного стиля и та самая высокая мадам с пепельными волосами, в темно-зеленом, застегнутом наглухо облачении — ей принадлежал второй голос. Вероятно, это и была мисс Фостер. Аристократическое треугольное лицо с тонкими губами, прямым носом и тяжелыми веками, под которыми скрывались строгие темно-карие глаза словно являло собой образец лика дозированно красивой женщины Викторианской эпохи. Рядом с ней двадцатипятилетняя красавица в бежевом платье и жемчугом в волосах казалась сошедшей с итальянских полотен — настолько неформально и свободно она выглядела на её фоне.       В кресле, возле клавесина, расположился синеглазый мужчина лет тридцати-тридцати пяти приятной наружности, в коричневом костюме, с вьющимися, тёмно-каштановыми волосами и намечающимися на скулах бакенбардами. Двое завороженно слушали, в то время как строгая дама руководила домашним концертом. По окончании мелодии, мужчина и женщина-блондинка зааплодировали.       — Это прекрасно, Амели. Ты хорошо постаралась, — сказала мисс Фостер, когда гости тихо проскользнули в гостиную. — О… — она повернулась, — Габриэль… Не ожидала увидеть тебя так скоро. Ты… — тяжелые веки приподнялись чуть выше, когда юноша, кашлянув, сделал шаг в сторону открывая Париса, который стоял у него за спиной. — Боже, Габриэль, ты привез его! Ты привез Париса! — она, излучая нетерпение, быстро приблизилась, пристально вглядываясь в лицо Роззерфилда, но внезапно помрачнела. — Да… как я и думала, он отличается от тебя, — уже спокойно, с нотками разочарования в голосе заявила она спустя минуту. Все присутствующие переглянулись меж собой. Габриэль опустил взгляд вниз, словно ему было неловко, вот только за кого: за себя, за мать, или за брата?       — По вине злого рока, разлучившего нас, мы встретились лишь теперь, и это, разумеется, несоизмеримая потеря для нас обоих, Парис, — сказала она, высокомерно вздёрнув подбородок и пристально глядя на него, — Вероятно, в той семье, где ты проживал до сих пор, было не принято учить должному смирению и этикету. Но мы это исправим, ведь я желаю тебе только добра, мое милое дитя, — она несколько напряженно улыбнулась изумленному и недоумевающему Роззерфилду.       — Эмма, не будьте так строги! Не все же служили в монастырях, чтобы быть настолько смиренными, как вы. Напротив, он весьма мил и скромен для юноши его возраста, — красавица-блондинка поднялась с дивана и, подойдя к Парису, протянула ему белую руку. Он, как и принято, поцеловал воздух над ней. — Я Софи Уайнворт, мистер Роззерфилд, — сказала она, — Младшая из семьи Тейлоров. Это мой брат — Иэн Тейлор, — мужчина подошел к Парису и пожал ему руку. Парису стало не по себе от его взгляда — словно волку в глаза смотришь, и он поспешил отпустить пальцы Иэна. — А это моя дочь — Амели. — Софи приобняла девочку за хрупкие плечики и та расплылась в радостной улыбке, глядя на Париса, — Ну и, конечно же, моя и Иэна старшая сестра — Эмма Фостер, — она примиряюще взяла даму за длиннопалую руку и немного подтянула к себе. — А вы, получается, мой дорогой новообретенный племянник Парис… Подумать только — иметь племянников-близнецов! Это такая редкость! — она внезапно подалась вперед и обняла Габриэля и Париса, да так крепко, что у тех перехватило дыхание.       — Софи, ты ведешь себя неподобающим образом, — сухо промолвила Эмма. Иэн устало покосился на нее, а красавица рассмеялась — как показалось юноше, несколько язвительно:       — О, простите, милая сестра. Но вы же знаете — я всегда была несносным ребенком. Что же вы стоите? — обнимите своего сына! ведь для вас эта встреча, должно быть, сталась самым долгожданным событием в жизни, — та бросила на сестру раздраженный взгляд. Казалось, её не оставляло чудовищное напряжение:       — Ну, разумеется! — повернувшись к Парису, она с натянутой улыбкой заключила его в объятия. Роззерфилду захотелось скривиться — было чувство, что обнимаешь бездушное дерево. Прекрасно-искренняя и веселая Софи ему нравилась гораздо больше. Как он заметил, Габриэля Эмма не обняла ни разу, в отличие от Софи, которая, похоже, испытывала к его близнецу поистине теплые чувства. Даже с малышкой Амели мисс Фостер обращалась сухо. У этой женщины не могло быть детей. _______________       — Что с вами, дорогой племянник? Вам нездоровится? Вы не притронулись к еде, — спросил у него Иэн за ужином. Семья находилась в освещенной свечами столовой.       — Я… — Парис подыскивал подходящее оправдание, — Прошу прощения, но у меня почему-то нет аппетита. Я, должно быть, устал с дороги. Могу я удалиться спать?       — Да, конечно, — Эмма взяла со стола колокольчик и позвонила в него. В столовую вплыла горничная в черном платье и накрахмаленном белом фартуке, после чего сделала почтительный реверанс, — Грейс, проводи мистера Роззерфилда в его покои.       — О, минутку! Вот еще что…- внезапно подал голос Иэн, — Завтра я, мои дорогие сестры и Габриэль едем на охоту с другими семьями из Шеффилда. Если будет такое желание, то можете присоединиться к нам, Парис. Я был бы очень рад вас видеть… на этом состязании, — он изогнул полные губы в улыбке.       — Я тоже! — подхватила Софи, — Действительно, Парис, присоединяйтесь к нам. Заодно и я до своего отъезда к мужу смогу покрасоваться в компании таких обворожительных племянников, — она очаровательно рассмеялась, чем вызвала очередную недовольную гримасу у своей сестры.       — Хорошо, миссис Уайнворт, — улыбнулся Парис.       — Тогда я распоряжусь, чтобы прислуга разбудила вас завтра в шесть, — сказал Иэн.       — Благодарю. Доброй ночи, — промолвил Роззерфилд и вслед за горничной вышел из столовой.       Подниматься на второй этаж ему было привычно, поэтому Парис почувствовал себя лучше. В обществе этих людей он не мог расслабиться даже физически, чего уж говорить о моральном комфорте. Эмма Фостер его угнетала своим ярым, явно пережиточным пуританством, Иэн вызывал стойкое недоверие, несмотря на приятную наружность и уместное поведение. Софи была приятна, хотя на взгляд Париса для двадцатипятилетней женщины, имеющей ребенка, она была необычайно беззаботна и ветрена. Про Амели он не мог ничего сказать: малышка, как и любой невинный ребенок, была само очарование.       Горничная остановилась перед тяжёлой темной дверью и открыла ее ключом. Парис оказался в комнате средних размеров, выдержанной в бордовых и белых тонах. Несмотря на то, что она явно отличалась интерьером от немного итальянской обстановки в доме Ли, у Париса спальня не вызвала отторжения. Кровать с балдахином, два изящных столика со стоящим на одном из них канделябром, а на другом, что располагался в углу комнаты — небольшим тазом и медным кувшином с водой. Комод у стены и висящий над ним натюрморт с фруктами в прямоугольной раме.       Выслушав объяснения прислуги насчет того, где можно найти ту или иную вещь, Парис закрыл дверь и, переодевшись, скользнул под одеяло. Постель была холодной, и юношу по коже продрал озноб. Он подумал о Ли. В объятиях венецианца он всегда ощущал тепло, а когда тот ласкал его — волнующий жар. На мгновение Парису было невыносимо осознавать, насколько сейчас далеко Эйдн, но потом все прошло: усталость взяла свое и Роззерфилд уснул. ______________       Утром его разбудила горничная и, сообщив, что хозяева уже собираются на охоту, вручила Парису форму жокея.       — Так как вы узнали о мероприятии совершенно неожиданно, госпожа Фостер предложила один из костюмов молодого господина. Вы ведь близнецы, поэтому с размером проблем не должно возникнуть. — Парис поблагодарил ее и, облачившись в форму, вышел из комнаты. Его не оставляло странное ощущение прикосновений на теле. Ему снились сны?..       Он спустился на первый этаж. В гостиной, листая книгу, сидел один лишь Габриэль. Остальные, по-видимому, еще собирались. На юноше был плотный, защищающий от холода светло-коричневый фрак; белая рубашка, а также белые брюки, заправленные в черные сапоги до колен, красиво облегали ноги. Черная кепка и короткий плащ лежали рядом на диване, дожидаясь своего часа. Услышав шаги, Габриэль поднял голову и Парису на секунду почудилось, что они совершенно не похожи с ним. Но через мгновение это наваждение исчезло и сходство лиц вновь стало, как и у всех близнецов.       — Доброе утро, Парис. Тебе… идет, — сказал он, кивая на такой же, только темно-зеленого цвета на фраке костюм.       — Благодарю, тебе тоже, — ответил он, присаживаясь на тот же диван. — Скажи: и часто у вас в Шеффилде проходит охота?       — Примерно раз в полгода, — Габриэль захлопнул книгу и отложил ее в сторону. Сезон длится примерно неделю, поскольку дольше уже всем надоедает это занятие. Особенно в такие теплые зимы, как эта. Животные недовольны, поскольку их спячка нарушается, а вмешательство людей приводит их в настоящее бешенство. Но это опасно только в случае медведей. Их можно встретить крайне редко, так что причин для беспокойства нет. Сейчас на улице тепло, а к полудню, думаю, вообще прекрасная погода будет, так что плащ можно и не надевать… Когда я прибыл в Лондон, мне показалось, что я очутился в одной из далеких северных стран, где люди круглый год вынуждены ходить в тяжелых мехах, чтобы спастись от мороза, — он улыбнулся. Парис не мог с ним не согласиться.       Позже, когда все были в сборе, они верхом, неспеша направились на назначенное место, к опушке одного из шеффилдских лесов, где собралось уже довольно много народу. Презентабельные джентльмены и элегантные дамы в охотничьих нарядах смотрелись довольно интересно. Парис вспомнил, что отец тоже как-то уезжал на охоту, а вернулся оттуда смертельно уставшим, но довольным. Должно быть, это и в самом деле захватывающе.       Отовсюду доносился лай ретриверов, борзых, легавых и стэкхаундов. Лошади слегка волновались из-за гвалта, переступая с ноги на ногу и нервно дергая ушами.       — Фу, вот что мне не нравится в охоте — так это куча грязных, горластых псин…- сморщила носик Софи. Она была облачена в очень смелый для женщины мужской наряд, весьма подчеркивающий соблазнительные изгибы бедер, потому неподалеку раздавалось возмущенное фырканье других леди, которых повергла в шок подобная взбалмошность. Парис же только посмеивался: ничего страшного он в том не видел — наверное, потому что уже нагляделся на балерин в труппе Ли. Их ножки трико облегало куда теснее, чем эти жокейские штаны. А вот Габриэль выглядел немного смущенным и отчаянно прятал глаза в траве, но Роззерфилд его не винил — Софи и впрямь была прекрасна.       — Парис, Габриэль, старайтесь не сильно углубляться в лес. Можно легко заплутать, — сказал Иэн, заряжая ружье. — Конечно, маловероятно — участников нынче много, но и возможности исключать не стоит.       — Разумеется, сэр, — ответил Парис. Тейлор задержал на нём мимолетный взгляд:       — Вот и прекрасно.       Раздался выстрел и звук горна, возвещающего о начале охоты, и люди, спустив собак, бросились в лес, пришпоривая лошадей… ______________       Первый день охоты прошел удачно и все, особенно Габриэль и Софи ожидали наступления следующего.       — Меня один раз чуть лошадь не сбросила! — азартно сверкая серыми глазами, рассказывала красавица. — Эта тупица испугалась прошмыгнувшей мимо нее лисы. Лисы! Что было бы при более крупном звере, боюсь подумать! Нужно сменить кобылу на животное поразумнее.       Следующий заезд состоялся в то же время, но Парису показалось, что люди не те, что были вчера. Лишь немного позже он понял, что все дело было в дамах: все они сменили свои туалеты и теперь выглядели по-иному.       «Такое чувство, что они приходят сюда не ради охоты, а для самолюбования», — подумал он, вместе со своим серым жеребцом дожидаясь начала заезда. Когда же грянул звук горна и первый выстрел, все бросились врассыпную, лишь некоторые люди оставались верны своей группе, в числе коих была и семья Тейлоров.       Примерно час они держались вместе, но после от скопища отделилась Софи, умчавшись на своей вороной кобыле за одной из борзых, явно почуявшей лису. Спустя некоторое время потерялись из виду и Эмма с Иэном.       Стэкхаунды, за которыми гнались Парис и Габриэль, разделились на развилке.       — Иди за теми! — крикнул Габриэль и скрылся за деревьями на соседней дороге. Парис последовал по другой, не упуская из виду двух гончих, которые, высунув языки, мчались на запах преследуемой добычи.       Сколько продолжалась эта гонка, юноша не знал. Пропало ощущение времени, пропала ориентация на местности: кругом были лишь стволы деревьев с почерневшей листвой и вечнозеленая хвоя. Внезапно он увидел их: двух лисиц, которые, изворачиваясь, как угри, пытались ускользнуть от собачьих зубов. Они потявкивали и огрызались, отчаянно борясь за жизнь. Одну из них собака схватила за лапу и та протяжно заскулила, с переходом на визг. Парис выхватил ружье и, направив на лису, спустил курок, но на скаку промахнулся. Собака же дернулась и от неожиданности выпустила жертву. Та, прихрамывая, поспешила скрыться в еловых зарослях.       — Черт…- с досадой процедил Парис, переключая внимание на лошадь. Впереди лежал толстый, довольно большой ствол дерева и нужно было через него перепрыгнуть. Если животное споткнется, ему не поздоровится. Где-то неподалеку раздалась серия громких выстрелов, а после за стволом послышался шорох.       — «Так вот, где ты спряталась!» — подумал Роззерфилд и выстрелил в ствол. Это должно было выгнать лису оттуда на открытое пространство.       В уши ворвался оглушительный рев и рычание, и юноша понял, что просчитался. Над деревом взметнулась черная тень и Парис, резко натянув поводья, почувствовал, что соскальзывает со спины лошади. Но страх упасть ни в какое сравнение не шел с тем ужасом, который Роззерфилд успел ощутить при виде вставшего на дыбы медведя, прежде чем удар о землю вышиб из него дух… _______________       — «Парис!» — в сознание юноши закралось неприятное беспокойство. Голос, звавший его, тревожил, мешая спать. Знакомый голос… Роззерфилд открыл глаза и увидел склонившегося над ним Иэна.       — Ч-что… мистер Тейлор…       — Лежи спокойно, Робин Гуд. Тебе повезло — отделался синяками да царапинами. А мог бы и шею сломать. — сказал тот со снисходительной улыбкой.       — Там был медведь. Куда он…       — Ты его убил. Мои поздравления…       — Что?! Не может быть! — Парис резко сел и, преодолев головокружение, понял, что находится на кровати, в каком-то убогом доме, зеленоватому полумраку которого тот был обязан еловым скоплениям деревьев за изрядно покосившимся окном. Без пиджака и ружья. Шляпа была потеряна еще во время погони. — Где я?       — Сторожка лесника. Это было самое близкое подходящее место. А медведя ты убил, видимо, инстиктивно нажав на курок. Все могло случиться в такой острой ситуации… Но ты остался жить, Роззерфилд. Самая глубокая из царапин и то — стремительно заживает, — он приподнял с плеча Париса и без того порванную ткань рубашки, заставив его скривиться от неприятной, щиплющей боли, — Подозреваю, это след от одного из когтей. Подумать только — все произошло в одно мгновение: падение, получение повреждения и выстрел. Не каждый может похвастаться подобным приключением, мальчик мой, — легкая улыбка изогнула рот Иэна, и Парис почувствовал проходящий по коже мороз. Внезапно, его настигло острое подозрение.       — Возможно, — ответил он, глядя исподлобья. — Однако, мистер Тейлор, моя рана не заживет быстрее, если вы будете к ней прикасаться. Оставьте меня в покое.       — Оставить? Тебе неприятно мое общество? — Иэн словно бы удивился, но Парис не купился на эту уловку и заметил, как тот придвинулся к нему и наклонился ближе.       — Когда вы меня домогаетесь — да! — отстраняясь, отрезал он. Тейлор ухмыльнулся:       — Так значит, все-таки заметил, что я к тебе неравнодушен? А ты не глуп, оказывается.       — И не только ко мне неравнодушны, верно? — процедил Парис, сантиметр за сантиметром отползая от Иэна, который наоборот — приближался к нему. — Габриэль — моя копия. До моего появления вы хотели его.       — Тц-тц-тц… какая самоуверенность. Вероятно, Эмма права, и твой нрав — и есть тот грех, что однажды тебя погубит… На Габриэля мне плевать как тогда, так и сейчас. Но вот у тебя… есть кое-что куда более заманчивое.       — И что же? — Парис лихорадочно соображал, как ему выиграть время. Но ощущение тупика не отпускало. Атмосфера становилась все напряженней.       — Трудно сказать… — он вкрадчиво бродил взглядом по телу Париса, — Твоё лицо, твои движения. Они пластичны и грациозны… как у кошки… — Иэн был близко, почти касаясь дыханием щеки Париса и обдавая его собственным запахом — смесью телесного духа и дорогого парфюма, — А улыбка… о, это нечто! Даже моя дражайшая сестрица задохнулась от зависти пред таким юнцом. Твоя улыбка так же сладка, как речи змея-искусителя. Думаешь, я мог не влюбиться в неё, в это прекрасное лицо и завораживающее тело?.. — шептал он, не отрывая от Роззерфилда горящего жадного взгляда.       — Уберитесь от меня, сэр. Мужчины меня не привлекают, и вы мне омерзительны, — отодвигаясь, прорычал Парис, которого уже затошнило почти физически. Он уперся в спинку кровати, и, желая застать Тейлора врасплох, в момент соскочил на пол, но, почувствовав резкую боль в запястье, через мгновение осознал, что дискомфорт исходит от заломленной за спину руки, а сам он втиснут коленом Иэна в подушку.       — Как же ты предсказуем…       — Пустите, а то!..       — А то что? — удерживая яростно вырывающегося Роззерфилда, со смехом спросил тот, — Что ты мне сделаешь? — и он уменьшил угол сгиба руки. Юноша вскрикнул от острой боли и уткнулся лицом в пахнущее плесенью одеяло. — Не дёргайся… Хотя тебе и больно, но даже это ты так соблазнительно проявляешь… мне нравится, — он лизнул слегка зажившую рану Париса на оголившемся плече, и тот резко дернулся, стараясь разбить Иэну губы. Такой ненависти и презрения в глазах Тейлор еще ни разу не видел, и это его заводило — эта злость, перемешанная со страхом, отчаяние и беспомощность… и ощущение собственной, безграничной власти. То, чего он так долго желал.       Сдавив артерию на шее жертвы, он наблюдал, как глаза Париса закатываются, теряя всяческое выражение, а после, связав запястья над головой кожаными подтяжками, прошептал на ухо постепенно приходящему в себя Роззерфилду:       — Посмотри, что мне пришлось сделать. Этого бы не случилось, если бы ты подчинился, дорогой племянник, — он зарылся носом в золотые волосы на затылке Париса, неспешно перебирая их пальцами, — Ты приятно пахнешь, mon cher… мне уже не терпится. К сожалению, ты будешь лежать, как бревно еще несколько минут, но я подожду. Я мог бы сделать это еще в первые ночи твоего пребывания в Шеффилде, однако, держался — лишь ласкал и целовал тебя, пока ты спал. Как видишь, я был крайне терпелив, но за мое терпение тебе придется отплатить мне с лихвой.       — Так… вот кто… — выдавил юноша. Теперь он понял, почему ему казалось, что к нему прикасались.       — Да… — Иэн стащил вверх — на руки — порванную рубашку и прижался губами к шее Париса, — Я целовал твое тело, играл с ним… — слегка покусывая, он спускался в своих ласках вдоль позвоночника вниз, чувствуя, как содрогается плененная, одеревеневшая в сопротивлении плоть. — И тебе это нравилось — ты постанывал во сне, кусал подушку… а твой член стоял, как каменный. Что тебе снилось?       — Вы… просто жалки…       — Знаю. Но я готов смириться с этим ради обладания тобой, милый ангел…       — Заткнись! Не смей меня так звать! — крикнул Парис, вырываясь. Так называл его Эйдн, и ему становилось больно и противно от одной лишь мысли, что это обращение сойдет с языка подобной твари, вроде Тейлора. Как ни сопротивлялся, он ничего не мог сделать: он был крепко привязан к спинке кровати, прижат весом взрослого мужчины к влажным одеялам в заброшенном старом доме в глубине леса, и его не слушались после обморока конечности. Он опасался диких животных в чаще, совсем забыв о том, что самый свирепый зверь — это человек.       — Сейчас я решаю, что мне делать, — схватив за волосы, сказал Иэн и смачно лизнул его в губы. Тот отвернулся и сплюнул, за что Тейлор отвесил ему обжигающую пощечину и швырнул обратно на подушку, — От тебя требуется лишь быть предельно ласковым. Все остальное предоставь мне, — Роззерфилд почувствовал, как обнажается от одежды его нижняя часть тела: — Ах, какие ноги… — горячие пальцы алчно впились в мягкую плоть бедра и заскользили вверх по ягодице, — Ты и впрямь неприлично красив для мужчины, Парис. При всей своей схожести с Габриэлем, ты совершенно другой. — Парису хотелось, чтобы он заткнулся, но одновременно он осознавал, что эта демагогия дает ему безнадежную возможность чувствовать себя неприкосновенным и неоскверненным. Хотя бы некоторое время. Хотя бы ещё пару минут. _________________       Мучительные стоны бесследно тонули в темно-зеленом полумраке дома…       — Что — нравится, когда входят глубоко? — скользя влажным языком по раковине уха, протянул Иэн, — Ты куда развратнее, чем я предполагал… Великолепно, но мне этого мало! — сжимая член юноши он резко двинулся. Парис вскрикнул, и Тейлор засмеялся: — Вот так… кричи. Я заставлю рыдать тебя от наслаждения… грязная шлюха… — грубо терзая его плоть, он бесстыдно произносил эти слова, зная, что тот — обессиленный и сломленный, уже не сбежит, и, волей-неволей, поддастся зову своего тела. Сын графа Роззерфилда… чем он был лучше Габриэля? — наивного и скромного Габриэля, чья физическая оболочка была столь же райски соблазнительна, как и эта восхитительная жемчужная кожа, по которой скользили капельки пота, и которая краснела там, где он оставлял глубокие поцелуи. Увидев его впервые, Иэн испытал сущее смятение и жар, охвативший все его тело. Тому, каким настороженным и одновременно властным взглядом он смотрел на его сестру Эмму, мог позавидовать король. Той абсолютно невыносимой, соблазняющей улыбки, что появлялась на его губах, не было ни у одной из красивейших куртизанок Франции и Англии, что ему приходилось видеть. Проглядывающий из-под лика ангела Искуситель. Отравленный этой сладостью, он уже не мог его отпустить.       Сейчас, глядя на его прекрасное лицо в агонии наслаждения и муки одновременно, на стёртые под путами до крови запястья, он понял, что совершенно безумно влюблен в этого мальчишку, что его переполняет страстное желание стать к нему настолько близко, насколько это возможно. Даже пришить к себе грубыми нитками, даже съесть его живьем было бы мало. И тут Иэна охватило отчаянное осознание пополам с неугасающей похотью: он никогда не сможет стать к Парису ближе, чем сейчас. И он — не привыкший себе в чем-либо отказывать, не мог смириться с этим чувством.       — Я не отпущу тебя… Ты станешь моим… — неистово вбиваясь во влажное от пота тело, Тейлор крепко обнял мечущегося в агонии юношу, жадно покрывая его поцелуями, — …целиком и полностью… — Иэн нашел пересохшие от частого дыхания губы и, несмотря на их слабое сопротивление, впился в них, сжимая в ладонях мокрое от слез лицо. — Иначе я убью тебя… ______________       Очнувшись, Парис понял, что находится в своей комнате на кровати, в поместье Фостеров. На нем была чистая одежда, да и сам он явно был очищен от крови, земли и всего остального. Так значит, его доставили обратно… Странно, но юноша думал, что его оставят в том заброшенном доме, в лесной чащобе…       Поначалу, в нем ещё теплилась надежда, что всё испытанное было лишь болезненным кошмаром, что случился с ним в ночном бреду, но, стоило ему пошевелиться, и он, похолодев и задыхаясь от ужаса, понял, что…       «Нет…» — пытаясь не умереть от наползающей темноты, он вцепился руками в одеяло. Из горла вырвался даже не крик, а страшный, придушенный хрип. Его затрясло и Парис, свернувшись под одеялом в клубок, некоторое время просто не мог соображать — в голове началась мешанина из невнятных образов, звуков и ощущений, уши заложило. Он просто не мог заставить себя двинуться и вновь почувствовать… хоть что-то.       Он не знал, сколько времени прошло, когда в голове вспыхнула первая оформленная мысль:       «Выродок… эта тварь…» — подтянув колени к груди, он спрятал в них лицо. Зверски болела поясница, хотелось кричать. Хотелось — убить. Он зарычал от боли и бессилия, раздирая ногтями кожу на плече и проглатывая бесполезный сейчас гнев.       Он подумал об Эйдне: будь он рядом, ничего не случилось бы!.. Ему нужно срочно выбираться отсюда: этот псих не оставит его в покое. До конца недели ждать нельзя.       «Как Габриэль живет среди этих отморозков?» — глубоко вздохнув и приказывая себе успокоиться, Роззерфилд медленно поднялся с кровати, стараясь не делать резких движений. Все тело ныло, словно его жестоко избили. Он не мог сказать точно, сколько времени мучил его Тейлор, но знал, что это длилось невыносимо долго. Лишь спасительная темнота в сознании не позволила ему сойти с ума. Насильные поцелуи и липкие, похотливые прикосновения; пахнущие его собственной кровью и потом мерзавца объятия… Отвратительно, мерзко, грубо.       Подкатившая дурнота вывернула его наизнанку, после чего звон в ушах немного утих. Он быстро переоделся в одежду, в которой приехал сюда и собрал тот небольшой саквояж с вещами, что взял с собой в поездку. Любой ценой… лишь бы подальше отсюда. Скорее… Скорее…       За окнами было темно — не то еще рассвет не забрезжил, не то вечер наступил. Спускаясь по лестнице, Парис встретил заспанного Габриэля. На том был бордовый ночной халат поверх шелковой белой сорочки.       — Парис, ты очнулся!.. Ты куда это собрался в таком виде? — он хотел было забрать у него сумку, но Роззерфилд ударил его по руке.       — Довольно! Я уезжаю.       — Почему так внезапно?! Что случилось?! — по искренне ошарашенному лицу брата юноша понял, что тот ничего не знает. Да и с чего ему знать.       — Мне здесь не место. Это не моя семья.       — Стой, Парис! Что случилось? Не оставляй меня! — воскликнул он, следуя по пятам за близнецом. — Но куда же ты пойдешь? — на улице ночь!       — Мне все равно!!! — отрезал Роззерфилд, едва удерживаясь от крика. Он понимал, что если они начнут шуметь, сбежится весь дом. В том числе и Тейлор, — Я здесь не останусь! Даже ради тебя, Габриэль! — тот замер, а после сказал:       — Не знаю, что произошло, но, прошу тебя, не совершай безрассудств. Подожди хотя бы до утра. Сейчас темно, на улице опасно — по дорогам бродят бандиты. Ты думаешь, это безопаснее, чем ещё одна ночь в нашем доме? — тот остановился, тяжело дыша, однако, не отпуская дверной ручки. Габриэль подошел ближе:       — Прошу — опомнись. Раз уж я тебя встретил — пойдем в мою комнату. Мне нужно с тобой поговорить. Ну же…       Парис отпустил ручку. _______________       — И о чём ты хочешь поговорить?! — спросил он, заходя в спальню и швыряя саквояж на кровать. Его раздирало дикое раздражение, грозящее вот-вот перерасти в срыв.       — Ты должен кое-что подписать.       — Что? — Роззерфилд повернул голову. Габриэль сунул руку в ящик стола и достал свёрнутый вчетверо лист бумаги. — Что это? — спросил Парис, принимая его и разворачивая. Пробежав взглядом по строкам, он побледнел: — Какого чёрта?! Я никогда это не подпишу!       — Так будет лучше, Парис, — сказал Габриэль. — И для тебя в первую очередь, хоть ты и не осознаешь сего.       — Я ни за что не уйду от Эйдна! Вы, должно быть, рехнулись, раз решили, что я буду у вас жить!!!       — Тебе придется подписать это, Парис! — покраснев не то от злости, не то от волнения, твердо повторил Фостер, — Иначе я сдам Эйдна в Скотланд-Ярд как насильника и развратника.       — Что… — в глазах у Роззерфилда потемнело и он пошатнулся, — Зачем… вам это нужно?.. Зачем тебе это нужно, Габриэль?! Почему ты так со мной поступаешь?! — он с таким отчаянием смотрел на него, что Фостер отвел взгляд. Несмотря ни на что, его переполняла горечь.       — Это мой долг перед перед людьми, которым я обязан всем. А тебе я не должен ничего объяснять. Придётся определиться: или ты подписываешь свой официальный отказ от него и остаешься у нас, или я завтра же иду в полицию. Выбирай, — в глазах Габриэля горела такая жестокая непреклонность, что глаза Парису застлала ярость. Ему пришлось бы либо убить брата за то, что он слишком много знает, либо же принять его условия.       — Предатель! Гадёныш… — только и смог выдавить Роззерфилд. После чего самоконтроль его оставил и он ударил брата раз, затем второй…       — Ха… полегчало? — просипел тот, когда выбившийся из сил Парис отпустил его одежду, позволяя упасть на пол. С трудом поднявшись, Габриэль осторожно дотронулся до покрасневшей скулы, которая должна была распухнуть в ближайшее время, — Подписывай, — он открыл стоящую на подоконнике чернильницу и, взяв перьевую ручку, протянул её Парису.       «Если я не подпишу бумагу о переезде, то жизнь Эйдна будет сломана, — Роззерфилд смотрел на неё, не торопясь брать, — Он окажется в тюрьме. Что ещё хуже, он человек известный, а значит, пресса не преминет предать гласности все его тайны и грехи, вне зависимости от их достоверности. Его лицо будет безвозвратно испорчено. Он на всю оставшуюся жизнь станет изгоем для этого общества, в котором репутация превыше всего человеческого. И всё из-за меня. Я не могу подвергнуть его такому позору».       И он взял ручку. ______________       — Господин Ли… хозяин… — в библиотеке, между стеллажей робко перебирая пальцами передник, показалась Люси.       — Что такое? — Эйдн поднял голову от сочинений Сократа, вопросительно взглянув на неё. Он уже два дня не выходил из дому из-за сильного снегопада, что обрушился на Лондон. Довольно редкое явление, и многие англичане радовались ему, однако эту радость омрачала невозможность нормального передвижения транспорта и уж тем более путешествия в другие города и графства.       — К вам пришли. Гость. Ожидает в гостиной, — доложила она. Эйдн захлопнул книгу:       — Да? Скажи ему, что я сейчас спущусь, — она кивнула и ушла. Ли же вернул этот и другие фолианты на полки и, выйдя из книгохранилища, проследовал в гостиную. Там он, к своему огромному удивлению, обнаружил Габриэля. Облаченный в сюртук цвета тёмной морской волны, он походил на Париса, но лица по-прежнему были различимы также явно, как небо и земля. Своего ангела он не видел уже почти неделю, потому появление Фостера слегка взбудоражило его.       — Здравствуй, Габриэль. Чем обязан столь внезапному визиту? — спросил он, — Как дела у Париса?       — У Париса все чудесно, — ответил тот, — Я приехал, чтобы передать вам от него послание.       — Послание? — Эйдн смотрел, как Габриэль достает из внутреннего кармана сюртука запечатанный конверт и протягивает ему. Вскрыв письмо, премьер прочёл:       Я, Парис Кайл Роззерфилд, смею уведомить вас — Эйдна Риккардо Ли, что с указанного числа официально проживаю по адресу: Шеффилд, Говард-стрит, 8.       Дата и подпись. Эйдн не мог поверить своим глазам — неужели Парис все же решил, что это — его семья и ушёл? Но тут же отогнал шальную мысль. С чего бы вдруг он решил его покинуть? В последнюю их встречу он упирался как мог, лишь бы не ехать, а тут вдруг… Но подпись была настоящей. Что бы всё это значило?..       Эйдн взглянул на Габриэля и внезапно рассмеялся, наблюдая, как лицо Фостера принимает вопросительное выражение.       — Ну и зачем вы заставили Париса это подписать?       Тот опешил:       — Никто его не заставлял. Мы предложили и он согласился, — возражает. Но Эйдн видел его насквозь: врёт и не краснеет.       — Некоторые люди, которые думают, что могут не допустить ошибок, проворачивая какое-то дельце, меня всегда изрядно веселили, Габриэль. И чем же, позволь узнать, вы так запугали Париса, что он решил отказаться от меня? — подойдя к юноше почти вплотную, Ли повернул письмо текстом к нему. Близнец заметно побледнел, но держал себя в руках, что немного мешало окончательно разочароваться в нём. Кого премьер терпеть не мог — так это слабонервных трусов, которые мать родную продадут от одного угрожающего взгляда.       Габриэль молчал, и Эйдн, упершись ладонью в стену рядом с златовласой головой, усмехнулся, глядя ему в лицо:       — А я тебе расскажу. Насколько я знаю Париса, даже угроза собственной смерти не заставила бы его поступиться своими принципами. Вы ему сказали, что что-то сделаете со мной, если он не перейдет под ваше покровительство, верно? Или я не прав, Габриэль? — тот молча смотрел на него и премьер понял, что мальчишке нечего ответить. Он попал в точку. Мягким, почти любовным, но неуловимо-угрожающим тоном он продолжил: — И, что хуже всего, ты сам настолько слеп, что не понимаешь простых вещей: получить наследство было бы гораздо проще, если бы твой старший брат исчез из твоей жизни. Ведь ему эти ворованные богатства не нужны. Вы, со своей невежественной жадностью, топчетесь на месте, лишь доставляя нам проблемы. Ты не пробовал с ним говорить в этом направлении, прежде чем переходить к насилию?.. Что же ты молчишь? Не хочешь мне что-нибудь ответить? — тот же словно воды в рот набрал, лишь затравленно глядя в глаза. Эйдн улыбнулся и погладил его по волосам и щеке, видя, как он, жарко вспыхнув, отводит взгляд: — Правильно. Хоть тут ты понял всё верно. А теперь послушай, что я скажу тебе: я понимаю, что ты в этом деле лишь пешка, и что тебя дергают за ниточки. Дорожи семья тобой хоть на пенс, они ни за что не отправили бы тебя ко мне в одиночку, bambino. Знаешь, что раньше делали с гонцами, которые привозили дурные вести?.. — и, ощутив, как юноша похолодел, окаменевая, продолжил: — Сегодня я тебя, так и быть, отпущу целым и невредимым, но передай своим уважаемым домочадцам вот что: если хоть один волос упадет с головы Париса, я вам этого никогда не прощу, и охотно прослежу, чтобы каждому из вас хватило бумаги для написания завещания. Мой акцент не делает мою речь менее понятной для тебя, юный друг?       — Н-нет… — выдавил Габриэль, вжавшись спиной в стену. Его знобило от страха и было жарко одновременно.       — Вот и прекрасно. Разговор окончен, — Эйдн отстранился и направился к выходу из гостиной.       — Парис не вернется, — собравшись с силами сказал Габриэль, чувствуя, что его трясет и схватился за спинку стоящего рядом дивана, дабы унять дрожь. — Вы, самонадеянный кретин, который думает, что всё знает, глубоко ошибаетесь. Просто Парис понял, каково это — быть с семьёй. Быть нормальным. Плотская любовь извращенца вроде вас никогда не заменит ему любви материнской. Если у вас есть родители, вы должны это понимать, — ещё один грамм тяжести от страха и лжи на душе, но он должен был это сказать. Иначе ему некуда будет идти.       — Ты не врёшь? — остановившись, спросил Эйдн.       — … Нет, — Габриэль смотрел, как он поворачивается к нему лицом — непроницаемым, как бронзовая маска.       — Раз так, то почему твой голос дрожит и ты настолько бледен, что вот-вот потеряешь сознание?       — Кто вам это сказал?..       — Мальчик… — Ли холодно сверлил его глазами, скривив рот в едва уловимой, презрительной гримасе, — Не умеешь лгать — не берись. Ты выглядишь жалко. Иногда я думаю, что в том борделе должен был оказаться не Парис, а ты — глупыш, готовый предать собственного брата за самое большое зло в мире, созданное человеком — железки и бумажки, которые называют деньгами.       — Да как вы!.. — сжал кулаки тот. Эйдн проигнорировал эту вспышку.       — Не важно, говоришь ты правду — или нет. В конце недели, то есть — через четыре дня, я приеду в Шеффилд и лично спрошу у Париса, с кем он хочет остаться. Ваш адрес мне теперь известен. И если узнаю что-то, что мне не понравится… — он метнул на Фостера предостерегающий взгляд. — Люси!       — Да? — в гостиную вошла горничная.       — Проводи нашего гостя. Был рад повидаться, мистер Фостер. Счастливого вам пути, — он вышел из комнаты, а Габриэль, набросив плащ, вышел из дома и зашагал к экипажу, на котором приехал. Черт бы побрал ещё и этот снегопад…       — «Этот Ли… как он обо всем догадался? Неужели их с Парисом связь настолько сильна? — он забрался в экипаж и, назвав место, завернулся поплотнее в накидку. — Хотя… я и вправду не умею лгать, и никогда не умел. Но Софи обещала, что всё будет хорошо, что все получится…» — он закрыл глаза.       Солнечное декабрьское утро. Все, даже маленькая Амели, отправились на прогулку. Он и красавица Софи сидят в гостиной. Она вышивает шелками на пяльцах, а он читает утренний выпуск газеты, оставленный Эммой на столике. Но новости не хотят запоминаться, его терзает другое: усталость и беспокойство. Наконец, он не выдерживает:       — Софи, зачем мы это делаем?       — Что именно? — она отрывается от рукоделия и удостаивает его взглядом ледянисто-серых глаз.       — Зачем я должен врать Парису и удерживать его здесь? Я устал притворяться.       — Потому что он — ключ к решению всех наших финансовых проблем. Эти кредиторы… Увы, но твой papa не удосужился позаботиться о тебе и всё отдал этому мальчишке, вероятно, забыв, что у него существует ещё один сын…— она улыбнулась — лучезарно и жестоко одновременно, — А этот заносчивый сосунок тебя презирает. Возомнил о себе невесть что, — она поднялась со стула и, подойдя, присела на диван, рядом с ним, — Неужели у тебя совсем нет гордости и ты не хочешь отомстить ему? — жарко зашептала она, с величайшей любовью глядя на него, — Этому проходимцу, который привык, что ему достается всё легко. Так получилось, что он отнял у тебя всё, Габриэль: любовь отца, детство без бед, а теперь отнимет и принадлежащие тебе по праву титул и семейный дом. Твой родной дом. Родительский дом. Разве не достаточно того, что твой отец отказался от тебя в пользу Париса? Неужели ты вновь допустишь, чтобы с тобой обращались, как с отрезанным ломтём?       — Нет… — прошептал Фостер после некоторого молчания, — Так нельзя. Ты права, Софи… я должен бороться. Ради себя и вас всех.       — Не бойся, мой свет — вместе мы восстановим справедливость. Я буду рядом… — она обняла его за шею и поцеловала в лоб, щеку, а после и в губы. Габриэль, как всегда, покраснел и ответил на поцелуй.       — Я уже все продумала, — отстранившись, сказала она и, сунув руку за корсаж, вытащила листок бумаги и развернула его текстом к нему: — Вот. Ты должен будешь заставить Париса подписать это. Любой ценой.       — Но… как я это сделаю? — Габриэль был все ещё немного взволнован после пленительной сладости губ Софи.       — О, это уже сориентируешься на месте. Поверь мне, так всегда и бывает, милый. Всё получится, — она отдала ему письмо.       — Хорошо… — пробормотал Габриэль. Ради прекрасной Софи, Софи, которая всегда была так любяща и добра к нему, он готов был сделать что угодно.       — Вот и чудесно. Цветок моей жизни, дай я тебя обниму… — находясь в ее объятиях, ощущая эти нежные, словно лепестки олеандра белые руки, он чувствует себя по-настоящему счастливым и спокойным. Ради Софи он был готов убить, не то что солгать малознакомым людям. Только Софи всегда любила его и была его прекрасной розой и мечтой.       Несмотря на то, что лишь недавно он узнал, что Эмма — не его мать, Габриэль всегда ощущал исходящий от неё холод и равнодушную отстранённость, от чего сильно страдал в детстве. После пришла Софи, и его жизнь словно наполнилась солнечным светом. Всегда верная подруга и занятный собеседник, прекрасная услада для глаз. Их губы впервые встретились, когда ему исполнилось тринадцать. Ей тогда было двадцать. О большем, чем эти нежные поцелуи и объятия Габриэль и мечтать не мог. Софи уже была замужем и он ненавидел её мужа. Ненавидел бы до сих пор, если бы не заметил изменений: последний ее поцелуй больше не вызывал такой бури чувств, и, как с удивлением и даже лёгким страхом отметил для себя Фостер, был воспринят им почти с отсутствием всяческого волнения. Она уже больше не будоражила его воображение, как раньше. Теперь её губы вызывали другие воспоминания: об Эйдне Ли, насмешливом покровителе Париса. И это приводило Габриэля в отчаяние. Он не хотел думать об этом, но думал. Не хотел вспоминать те противоестественные, длившиеся всего минуту ласки, но ощущения всплывали в его сознании, словно пузыри воздуха со дна реки. В чем была причина, он не знал и боялся этих порывов — слишком смелых для его скромного праведного мирка, выходящих далеко за установленные рамки, которым должны были подчиняться все без исключения под угрозой смерти и тюрьмы. Но Эйдн Ли, словно в насмешку этой псевдовечной идиллической утопии разрушил всё лишь одним своим прикосновением. Лишь ощущение его тёплых пальцев, зарывающихся в золотой блонд волос — и у Габриэля невольно подкашивались ноги. Откуда было знать этому странноватому и самоуверенному господину, что чередования смертельной бледности и краски на лице — не только страх, но и неуправляемое желание, так отчаянно удерживаемое в тайне. Этот человек был жесток в своих словах, но Габриэля не покидало ощущение исходящей от него обезоруживающей правды. Он проклинал Ли, мысленно высыпая на вороную голову все ругательства, какие только знал; призывал в его сны ночные кошмары, но всё тщетно. Он желал, а в такие моменты тело зачастую оказывается сильнее разума. ______________       «Что же я наделал… Думал тогда, что соблазняю его, но на самом деле соблазнился сам. Я зажат со всех сторон: когда он приедет в Шеффилд, обман будет раскрыт; этим я подведу милую Софи; планы моей семьи разрушатся. Ещё и эта проклятая страсть… Я нагрешил так, что от этого уже не отмыться. Ты и так затащил меня в Ад, почему ты не хочешь покинуть мои мысли?!» — ища выход, Габриэль одновременно понимал, что его чувства останутся безответными, потому что он жалок. Его презирают за всё совершённое. Он и сам себя презирал за это. За свою слабость. Игрушки в руках колдунов всегда таковы — беспомощны как личности, но действенны, как оружие.       «Я полностью запутался. Мне остаётся только верить, что они любят меня… — твердил про себя Габриэль, зажмурившись. Разговоры господ в клубе, куда он пришёл на встречу с их семейным адвокатом, назойливым жужжанием щекотали слух, — Всего лишь пешка… Какая чушь! Ложь… Пусть Эмме я и безразличен, но Софи никогда меня не покинет. Она всегда была со мной».       — Эм… — вдруг услышал он и открыв глаза, поднял голову. Габриэль сидел в кресле, а рядом с ним возникла невысокая темноволосая девушка в платье цвета пепельной розы. Она выпрямилась по струнке и нервно мяла в пальчиках, облаченных в шелковые белые перчатки, расшитый жемчугом кошелек.       — Добрый вечер, месье, вы не заняты?       — Немного. Чем-то могу быть полезен? — ответил Габриэль, однако, ему на данный момент хотелось лишь одного — чтобы его все оставили в покое.       — Я — Лаванда Морлок, моя матушка и сестрица предлагаем вам присоединиться к нам и вон тем джентльменам… — она бросила взгляд в сторону собравшейся небольшой группы людей, среди которых было две дамы — одна в годах, другая же молодая. Обе украдкой поглядывали в их сторону, — …Сейчас обсуждается интереснейшая тема внешней политики королевы.       — Я бы с удовольствием, мисс Морлок, но с минуты на минуту должен прибыть мой компаньон, — с вежливой улыбкой ответил Габриэль, — Потому, сожалею, но не смогу принять участия в вашей занятнейшей беседе. Но благодарю за приглашение.       — О, не беспокойтесь, — ответила она и, смутившись окончательно, быстрым шагом вернулась к компании. Дамы тут же приблизились к ней с обеих сторон и начали о чём-то горячо расспрашивать. После же, видно не добившись желаемых ответов, досадливо нахмурились.       Габриэль тяжело вздохнул. Он был красив, и он это прекрасно знал, но отнюдь не считал это своим достоинством. Даже наоборот — огромнейшим недостатком. Он стыдился своей привлекательности, поскольку, как говорили отцы в католической школе, излишняя красота также как и излишее употребление вина и хлеба — уже не кровь и тело Господа, а чревоугодие и пьянство.       — «Между красотой священной и красотой дьявольской очень тонкая грань и ты, сын мой, стоишь на самой черте. Потому ты должен следить за собой и своими действиями куда более внимательно, чем другие твои братья по разуму и происхождению», — говорил отец Карл — наставник Габриэля в школе. Фостер ему верил, поскольку тот относился к нему с человеческим добродушием. Остальные же учителя только фыркали и старались лишний раз не смотреть на него. Они полагали, что этому мальчику, в каждой черте которого проглядывало сладострастие и грех, не место в священной обители, и что он может ввести в искушение других учеников, которым нужно учиться смирению и наукам, а не порокам.       Однако, Габриэль не желал вновь, с наступлением весны, возвращаться в школу, поскольку теперь в глубине души осознавал, что обучение в ней размягчает его душу и ослабляет волю. Там его не обучат науке жизни. Пусть он знает наизусть всю Библию и заветы — разве реальный мир изменился для него от этого в лучшую сторону? Сколь колоссальна разница между ним и Парисом, который был в сотни раз сильнее его морально, хотя и не знал всех молитв. Рядом с Парисом — который, по меркам его школы, был грешником, развратником и безбожником, он ощущал себя тряпкой и абсолютным, несостоявшимся глупцом! Разве, в теории, было бы допустимо подобное положение дел? Разумеется, нет. Однако, в реальности все обстояло строго наоборот. Иллюзии, сплошные иллюзии в школах, где их быть не должно… Интриги в семье, где, по идее, все должны быть правдивы по отношению друг к другу… Да и есть ли у него семья? Никогда еще Габриэль не ощущал себя в таком глубоком отчаянии и одиночестве.       — Здравствуйте, мистер Фостер. Приношу свои извинения за опоздание… — пропыхтел запыхавшийся адвокат, поспешно садясь в кресло напротив юноши.       — Ничего страшного, Аарон, — отозвался Габриэль.       — Благодарю. Как прошла ваша встреча с Эйдном Ли? Мне нужен подробный отчет.       — Что ж… — и, устало прикрыв глаза, Фостер начал рассказывать. ______________       Впервые Парис чувствовал, что значит по-настоящему быть запертым в клетку. Было невыносимо осознавать, что ты сам — своей собственной рукой, закрыл на ней замок и ключ выбросил куда-то в темноту — вон из своего поля зрения и досягаемости. После того, как он подписал договор об официальной смене места жительства, его перестали выпускать даже из поместья.       — «Извините, дорогой племянник, — пожимая плечиками, говорила Софи, — Но пока идет регистрация документов, мы должны быть уверены, что вы нас не покинете, и потому, как минимум до конца этой недели, вам придется потомиться в доме. Если же попытаетесь сбежать, мне придется вызвать полицейских. Прошу извинить нас — всё ради вашего же блага», — и со сладкой улыбкой уходила. Парис, швыряя ей вслед книгу или подушку, возвращался в свою комнату. Там он проводил дни и ночи напролет, поскольку, как он понимал, это было самое безопасное для него место в доме. Потому что дверь в комнату запиралась. Вот уже три дня Роззерфилд не покидал покоев, наглухо запершись на замок. Он не мог сбежать. Если вызовут полицейских из Скотланд-Ярда, ему придется рассказать, почему его здесь держат, и тогда его и Эйдна тайна по-любому выплывет наружу. Этого ни в коем случае не должно случиться. А раз ему уготована такая жизнь и он больше не увидит Ли, то не проще ли просто сдохнуть? Нет, на это он не согласен. Нельзя впадать в панику. Слишком уж он облегчит жизнь тем породистым ублюдкам-тюремщикам, что сейчас выдают себя за его родственников. Но на данный момент Парису было всё равно. Тело его не слушалось от слабости — давал знать о себе трехдневный голод, и он то и дело забывался в беспокойном сне. Несколько раз приходила служанка и звала его к трапезе, но он не отзывался и не открывал. Та, так и не дождавшись отклика, уходила.       «Может ли статься так, что Эйдн поверил ему?.. — вяло думал Парис, свернувшись под одеялом в темноте, — Поверил ли он, что я добровольно отказался от него и всего, что нас связывало, ради каких-то малознакомых людей? — кончики его пальцев были холодными и несмотря на теплое одеяло, по телу юноши прокатывался озноб. Похоже, у него истощение — нервное и физическое. Хотя какое это имеет значение… — …Если даже и поверил — то почему не приехал и не захотел встретиться со мной, чтобы спросить лично? Так легко смирился? Нет, не может этого быть…» — за дверью, в звенящей ночной тишине, раздался звук шагов, а затем легкий скрежет безрезультатно поворачиваемой ручки. Губы невольно скривились в мстительной злорадной усмешке. Скребись-скребись, мразь.       — Ты снова заперся на ключ, — донесся до него голос Иэна, а вслед за этим смешок, — Не боишься, что я выломаю дверь? — Парис не ответил. Дверь дубовая.       «Голову размозжи об нее, черт возьми! — выругался про себя Роззерфилд, — Порадуй же меня, тварь — сдохни!»       — Я знаю, что ты не спишь, чертёнок. Ты прекрасно слышишь меня. Рано или поздно тебе придётся выйти. И вот тогда мы с тобой поговорим. Я научу тебя хорошим манерам.       «Оставь свои фантазии при себе, выродок! Я лучше умру, чем подпущу тебя к себе!» — хотя в мыслях Парис ругался последними выражениями, вслух не проронил ни слова. Он не хотел вступать в диалог с этим ничтожеством. Возможно, быстрее уберётся и наконец даст ему поспать. Иэн уже не раз приходил к его комнате и каждый раз натыкался на запертую дверь. Парис был рад, что дуб — один из самых крепких материалов. Он был неплохой защитой от всех змей в этой яме.       Но, как оказалось, недолго его защита оставалась с ним. На четвертый день Эмма, опасаясь, что Роззерфилд умер от голода, приказала слуге взломать замок. Они нашли Париса спящим, правда, заметно осунувшимся. Но даже в таком состоянии он был прекрасен, приобретя некую одухотворенность в своей болезненности, а кожа, передавшаяся ему от матери, источала едва заметное сияние. В этот момент он был так похож на мать в последние ее дни, что, увидев его, Эмма в очередной раз испытала внезапный всплеск боли и гнева, и, отрывисто бросив слугам приказ, чтобы они привели его в порядок и покормили, поспешно удалилась. Казаться спокойной и невозмутимой было выше её сил. ________________       Когда Парис очнулся, то испытал сожаление, что всё ещё находится на этом свете. За окном стоял день — по-зимнему белый, со сверкающим снегом, но юношу это совершенно не интересовало. Терзавшая изнутри пустота напрочь затмевала все остальные ощущения, заставляя его чувствовать себя пустой оболочкой. Он едва мог выносить это. Он отчаянно хотел увидеть Ли. Безысходная атмосфера этого дома и его обитателей просачивалась в его душу и сердце, понемногу изгоняя те ощущения, что привнес туда Эйдн. Это было неприятно, словно до твоей теплой кожи дотрагиваются ледяные мёртвые руки.       «Три дня, — подумал он. — До моего совершеннолетия осталось всего три дня, — он поднялся с кровати, — Тогда я смогу сбежать. Всё равно, как. Они ничего не смогут мне запретить по закону». — легкая слабость в мышцах. Сколько же часов он пролежал без движения все эти дни?       Он чувствовал лёгкий голод, но старался не думать об этом. Парис не хотел видеть обитателей дома, и потому решил оставаться здесь, в комнате. Переодеваясь в дневной костюм, он вдруг заметил, что в двери зияет небольшая дыра и похолодел — замок отсутствовал. Также, как и ручка. Осмотрев дверь вблизи Роззерфилд уверился, что глаза его не обманывают и потому начал поспешно обдумывать, как запереть дверь, чтобы никто — в том числе и Иэн, не смогли проникнуть в его комнату ночью. Кровать была слишком тяжелая, чтобы сдвинуть ее с места. Комод? Вполне подъемно. Он уже практически принял решение, когда в дверь постучали и в комнату заглянула горничная:       — Ах, вы не спите. Госпоже Фостер послышались шаги здесь, наверху, и она распорядилась позвать вас к обеду.       — Передай пожалуйста хозяйке, что я не голоден, — на что Грейс отрицательно покачала головой:       — Простите, но она добавила: «Без возражений!» Вы же всё понимаете, сэр… Не заставляйте меня пояснять, — она смотрела в пол и нервно сглатывала. Мышцы под кожей на ее шее судорожно двигались. Выглядела она неважно, словно ее точила болезнь. Парис попытался успокоиться, прекрасно осознавая всю суть: это был приказ, который не обсуждается, — К тому же… — нерешительно продолжила она. Юноша поднял на неё глаза: — …вернулся ваш брат из поездки. Должно быть, ему есть, что рассказать. — Парис понял, что на этот раз ему действительно не избежать выхода. Габриэль ездил к Эйдну, а значит, должны быть новости. Нужно разузнать, как отреагировал Ли на то сообщение. Тогда станет понятно, стоит ли и дальше терпеть пребывание здесь или нет.       — Хорошо, Грейс, — наконец ответил он, — Ступай и передай хозяйке, что я сейчас спущусь.       — Да, сэр, — она удалилась. Парис же, завязав на шее галстук, вышел из комнаты и спустился на первый этаж. Все члены семьи находились в столовой, где им и полагалось быть в этот час. Все вели себя вроде бы как обычно, но вот Парис заметил, что Габриэль выглядит каким-то подавленным и грустным. Что же случилось? Нужно каким-то способом узнать, что происходило с ним в Лондоне.       — Добрый день, Парис. Садись, — сказала Эмма и Роззерфилд, игнорируя уколы обратившихся на него взглядов, прошел и сел между с Габриэлем и Иэном. Иного места не оставалось и он, мысленно кляня белый свет, постарался взять себя в руки и не дрожать по пустякам.       — Почему вы не выходили так долго, Парис? Мы очень беспокоились за вас, — с лучезарной улыбкой сказала Софи, поправляя салфетку на коленях у Амели, — Надеюсь, теперь вы пребываете в добром здравии? — игра, такая игра. Нет лучшего на земле актера, чем Лицемерие. Нет роскошнее в мире театра, чем сама Жизнь.       — О, да, более чем, — ответил тот, едва успевая скрасить саркастичный тон, — Благодарю за беспокойство, но оно излишне… — тут Парис едва не вскочил, ощутив на своем колене под столом руку. Чувствуя на себе взгляд, он опустил глаза вниз, беря себя в руки. Липкий, неприятный, похотливый взгляд.       — Ну, почему же. Разве не наш долг — заботиться о вашей безопасности, дорогой племянник? — промолвил Иэн, пристально глядя на него. Рука медленно проскользила вверх по ноге к внутренней стороне бедра. Парис вежливо улыбнулся и взял вилку:       — Не стоит. Три дня — и обуза в лице моей персоны свалится с ваших благочестивых плеч. По идее, вы не должны сожалеть, ведь что может быть лучше, чем чувство исполненного долга? — металлические зубья вонзились в чужую плоть и Иэн взвыл, вскакивая на ноги.       — О, боже, что с вами?! — воскликнула Эмма, бросаясь к нему. Софи тоже поспешила к ней на помощь.       — Н-не беспокойтесь. Я был невнимателен и случайно напоролся на нож, — прорычал тот, искоса испепеляя Париса взглядом. Тот лишь мстительно улыбался, вытирая столовый прибор о салфетку.       — «Жаль, что это была всего лишь рука», — подумал он, откладывая в сторону вилку, — «В другое место было бы куда забавнее».       — Да как же вы смогли так?! — поспешно отправляя горничную за бинтами, запинаясь, говорила Эмма, — Вы даже не касались его, как мне показалось…       — Вам показалось, сестра! — рявкнул Тейлор, зажимая салфеткой кровоточащую рану на руке. Судя по всему, они ничего не заметили. Что ж, чудесно.       — «Я ещё доберусь до тебя», — выходя из столовой, тихо прошипел он Парису.       Ночь прошла относительно спокойно. К двери если и подходили, то зайти не смогли, поскольку Роззерфилд с вечера подвинул к ней тяжелый комод. То, что творилось дни и ночи напролет вокруг него, сильно выматывало юношу, и он засыпал сразу же, как только голова касалась подушки. Только во сне он и находил долгожданный покой, и то не всегда. Порой ему снились кошмары, и тогда Парис просыпался весь в холодном липком поту, дрожащим от озноба. Все это происходило не потому что он боялся тех, кто держит его в заперти внутри этого дома. Он понимал, что его страх не изменит ничего, и потому старался думать и поступать холодно и расчетливо, отбросив все сомнения и заблуждения относительно членов этой «семьи», но все же, это ощутимо действовало на нервы. По сути, он опасался только Иэна. Остальные же могли лишь только держать его взаперти. Он не знал, что делать. Камнем преткновения была полиция: чтобы он ни сделал, чтобы покинуть это место, они скормят свою версию Скотланд-Ярду, и тогда и ему, и Эйдну не поздоровится. Что же делать?..       Настроение у Эммы становилось все хуже. Грейс — служанка, слегла с горячкой на следующей день, по всей видимости, сильно простыв на улице и из действующей прислуги остался только повар и дворецкий Дэвид, но и он отсутствовал на данный момент, отправившись в другой город забрать какую-то вещь по поручению Иэна. Остальная прислуга была уволена, что для Париса некоторое время оставалось загадкой, пока он не понял, что эти люди просто боятся распространения слухов о том, что проворачивают в этом поместье. Человеку горячий уголь на языке, и то удержать легче, чем чужую тайну. Поэтому Тейлоры избавились ото всех, без кого могли сами вполне обойтись, оставив минимум прислуги в доме. С незапятнанной репутацией образцовой дружной семьи они родились, с ней и должны умереть. Да и сами служащие не хотели впутываться в темные дела хозяев, поэтому особенно не протестовали против увольнения. Им не нужны были проблемы.       — Теперь я, кажется, понимаю простых рабочих… — вздохнув промолвила Эмма. — Они сами готовят себе пищу и сами накрывают на стол. Да ещё и дом убирают! Я же лишь расставила тарелки и бокалы к ужину, разложила приборы — и уже ощущаю себя такой утомленной…       — Верно, mon cheri. И это — одна из причин, почему я счастлива, что явилась на свет в семье родовитых людей, а не бедняков, — подхватила Софи. — И что после родственники, слава Богу, жили далеко от нас, и навещали лишь по большим праздникам, а то и реже.       — О чем это вы? — вопросительно подняла бровь хмурая Эмма. Софи беззаботно рассмеялась:       — Не говорите, милая сестрица, что вы меня не поняли. Всем известно, что родственники — это скучнейшие на свете люди, не имеющие должного понятия ни о том, когда им следует умереть, ни тем более, как нужно жить. Никогда не дают в долг, но, тем не менее, требуют от тебя сверх того, что ты способен дать им. Они — как бестолковая толпа, только ещё наглее толкаются локтями.       — Ваша смелось, Софи, меня всегда поражала, — холодно, но тем не менее с улыбкой промолвила Эмма. Иэн тихо засмеялся, вытирая губы салфеткой. Парис же едва сдерживался, чтобы не вскочить и не уйти в свою комнату. Убрать их с глаз долой, из сердца вон. Лицемерные ублюдки.       Теперь каждую трапезу он был обязан присутствовать среди них, чтобы, как говорила Эмма: «отслеживать состояние здоровья, которое, в силу юношеского максимализма, может подвергаться совершенно нежелательным травмам». Этот час за общим столом превращался в мучительную, очень медленную пытку, и потому, когда Софи вдруг отметила, что на столе закончилось вино, и спросила, кто желает оказать неоценимую услугу и принести из погреба бутылку, Парис поднялся со своего места и, вызвавшись, вышел вон из столовой, с великим облегчением ощущая, как с него сваливается удушающий пресс зловонных флюидов Тейлоров.       Что самое странное, общаясь с Габриэлем, он не чувствовал к нему неприязни, и уж тем более презрения, как к остальным членам семейства. Скорее, недоверие. Но, если бы был выбор, с кем ему остаться один на один в запертой наглухо камере, то юноша бы, не колеблясь, выбрал его. Что это — всего лишь неразрывная связь братьев, или похожесть жизненного пути? Ведь, как видел Парис по брату, Габриэль был совсем несчастлив с этими людьми, хотя защищал их интересы в любой ситуации. Скорее, он до сих пор пытался верить, что любим теми, кто называет себя его семьей, внушая себе, что дело в нём самом, и это он не понимает, в силу своей глупости, что они на самом деле желают ему добра. Осознает ли он, что обманывает себя и других ради ложных надежд? Ведь, если посмотреть, велика ли разница по степени бедствия: его воспитывали беспринципные лицемеры, а Париса — человек, в котором соединились трус и преступник-контрабандист. Парис приобрел опыт, выживая среди нищеты и оборванцев, а его близнец — в рассаднике обмана и малодушия. О, нет… Габриэль совсем не глуп. Они равны. Нужно только, чтобы он отбросил свои наивные иллюзии. Но как его убедить в этом?       Так думал Парис, спускаясь по деревянным скрипучим ступенькам вниз, в прохладный подвал, а оттуда, открыв деревянную дверь, в кладовую, в которой хранилось вино.       Небольшая комната со множеством полок из орехового дерева с теснившимися на них бутылками из темного стекла, которые тянулись вдоль стены по всему периметру помещения за исключением участка, где у стены стоял довольно высокий сундук, окованный по краям медными пластинами. В нем хранились травы и специи, необходимые для приготовления блюд.       — «Как они сказали?» — скользя взглядом по полкам, припоминал Парис, — «Бургонь Алиготе»? — он не помнил, чтобы ему говорили конкретное название — лишь небрежно брошенное: «Бургундия». Тут он услышал звук захлопнувшейся двери у себя за спиной и обернувшись, стиснул зубы, со злостью ощущая, что его начинает бить нервная дрожь, а в сердце хлынул ледяной страх: все-таки, произошедшее оставило куда более сильные и неприятные впечатления, чем он надеялся.       — А ты на редкость умный мальчик — сразу определять, какое именно вино стоит выбрать, не узнав желания просителей вслух… так даже я не умею, — со слащавой улыбкой проговорил Иэн, беря с полки бутылку и разглядывая этикетку, — Настолько хорошо разбираешься и можешь отличить «Шампань» от «Бордо»?       — Нет. Думаю, вы справитесь лучше меня, — процедил Парис сквозь зубы и направился к двери, старательно обходя Тейлора стороной.       — А ну-ка, постой! — он внезапно схватил его за запястье и крутанув, толкнул в сторону сундука. Парис споткнулся и ощутимо ударившись локтем о металл, зашипел от боли. С азартным оскалом, Иэн поднял его за грудки и прижал к стене, — Меня отправили сюда рассказать тебе о сортах вин, и верно: как говорили великие — сила в знании, поэтому, позволь я тебе объясню разницу! — выдохнул он ему в лицо, стискивая его плечи в пальцах так, что у Роззерфилда потемнело в глазах от жгучей боли.       — Отстань!!! Грязный извращенец! — Парис вырывался, как мог, и это возымело эффект, хоть и недолговечный: Иэн получил сильный удар ногой в живот и согнулся пополам, но хватка его пальцев, что стискивали предплечье юноши, стала только сильнее, рефлекторно сжавшись.       Ощущая под собой поверхность сундука, а спиной стену, Парис чувствовал себя пришпиленной булавкой бабочкой, которой больной коллекционер намеревается долго и с извращенным наслаждением обрывать по кусочкам крылья.       Внезапно Тейлор прекратил его хватать и Парис, уже изрядно уставший с ним бороться, тоже замер, моля лишь о том, чтобы ему была ниспослана какая-нибудь счастливая случайность, что избавила бы его от мерзких домогательств Тейлора. Иэн же смотрел на то, как на лице Париса застывает легкое удивление и непреходящий ужас одновременно. Боже, как же он мил и прекрасен! Невинен и соблазнителен одновременно. И какое жгучее презрение проступает под всеми этими эмоциями, что он — Иэн, вызвал своими действиями.       «Почему?! Почему он не может стать моим точно так же, как был его!» — в отчаянии подумал Тейлор. По письмам Габриэля, что тот присылал, пока гостил в поместье, он знал, что этот мальчишка и тот пижон-шизофреник, о котором томно вздыхают многие дамы Лондона, состоят в «несколько неформальных отношениях». Более пояснений не было, но Иэну не нужно было долго объяснять, чтобы понять. Особенно, когда он увидел Париса вживую. Иэн не мог себе представить человека, который мог бы проигнорировать красоту и харизматичность этого уже не мальчика, еще не мужчины. Кто знает, каким бы был Габриэль, не засунь его аскетичная до паранойи Эмма в школу при монастыре, которая убила в нем всяческую негу. Но Парис… Как жаждал Иэн его объятий, поцелуев этих нежных и сладостно-чувственных губ, которые сейчас вне желания самого о том не подозревающего владельца полуоткрыты от страха, что только подталкивает к осуществлению задуманного.       — Когда ты сопротивляешься, мне еще больше хочется взять тебя. Позволь услышать твой прекрасный голос… — прошептал он, удерживая его за запястья и приближаясь вплотную к лицу Роззерфилда. Тот отвернул голову в сторону настолько, насколько мог, и тогда Тейлор приник глубоким поцелуем к его шее, где быстро билась от ощущаемой почти физически ярости жилка, смакуя тепло желанного тела и одновременно начиная массировать рукой в районе паха. Парис издал прерывистый стон — не то от отвращения, не то от возбуждения, всё ещё извиваясь как змея в попытках высвободиться.       — Твоё тело замечательно отзывается на ласку… Ну же, мальчик, сдавайся. Стань моим и я вознесу тебя на вершины блаженства… — прошептал ему на ухо Иэн, зажав его между стеной и полками так, что Парис едва ли мог нормально дышать.       — Оставь меня! — Иэн, терпя удары, дал Роззерфилду наотмашь оплеуху и тот, оглушенный, на секунду прекратил сопротивление. Мужчина воспользовался этим и раздвинул коленом стройные ноги. Да, он мог бы его избить до бессознательного состояния, но Тейлор не хотел испортить его прекрасное тело и лицо, и потому из последних сил сдерживал свою злость и отчаяние. Он хотел его, хотел до безумия. До того состояния, когда в голове лишь слепящий свет, выжигающий своей белизной всё, что даёт ему покровительство над собой. Когда перед глазами стоит алая завеса и ты едва ли осознаешь, где находишься.       Окончательно выведенный из себя, Иэн рванул рубашку на груди юноши, сжимая свободной рукой его за горло.       — Да что ты ломаешься, как малолетка-девственница! Под этого итальяшку наверняка ложился как подстилка, а я, значит, хуже, что ты смеешь плевать мне в лицо! — он уже обезумел и, не обращая внимания на крики и придушенный кашель, бездумно заламывал тонкие запястья и пальцы, — Я научу тебя хорошим манерам, потаскушка!       Внезапно наверху хлопнула дверь. Быстрые шаги по ступенькам вниз.       — Эй! Что здесь… происходит?.. — Габриэль застыл, широко открытыми глазами глядя на развернувшуюся перед ним картину: сидящий на сундуке Парис, рубашка и жилет которого были разодраны спереди; со скрученными в пальцах Тейлора под немыслимым углом руками. Казалось, ещё немного и они сломаются. Тяжело дыша, он беспрестанно морщился от боли.       И Иэн, просунувший колено ему между ног, находящийся в непозволительной близости от тела его брата.       — Да что… какого… — он не мог подобрать слов, чтобы выразить все нахлынувшие на него эмоции и негодование, — Что здесь происходит?!       Внезапно, Парис с размаху наступил Тейлору на ногу, после чего сильно ударил коленом в пах и, не дожидаясь, пока тот очнется и, скуля, поднимется с пола, метнулся к Габриэлю, хватая его за руку и увлекая прочь из погреба.       — ЧТО ЭТО БЫЛО СЕЙЧАС??? — Фостер был готов убить близнеца на месте, но тот лишь отрывисто бросил в ответ:       — Идём к тебе! У меня дверь не запирается! — Габриэль, не возражая, проследовал за ним. Зайдя в комнату, захлопнул дверь и, повернув ключ в замке, скрестил руки на груди, ожидая объяснений. Но Парис, опустившись в кресло, просто молчал, тяжело дыша. Юноша неважно себя чувствовал — прошибал холодный пот и перед глазами плыли черные круги после удушья.       — Как называется то, что я сейчас видел? — приглушенно спросил Габриэль, едва удерживаясь от крика.       «Даже в этом доме… он сделал это даже здесь…»       — Как это назвать, я тебя спрашиваю???       — Насилие, как же ещё?! — прорычал Парис в ответ, — Лучше спроси, как назвать твоего «родственника». Я тебе выдам весь словарный запас по этой теме!       — То есть? — опешил Габриэль. Роззерфилд метнул на него разъяренный взгляд:       — Хорошо, я отвечу тебе прямо, если своим умом не дошёл: этот выродок меня изнасиловал! И сегодня — сейчас, пытался сделать то же самое!       — К-когда?.. — смертельно бледнея, выдавил Фостер.       — На второй день охоты, — процедил Роззерфилд, содрогаясь при одном воспоминании о том дне. — Затащил в какой-то заброшенный дом и… После того, что он вытворял, я ничего не помню.       — Неправда… Это не… Как ты можешь говорить так… — растерянно пробормотал Габриэль, закрывая лицо руками. Это было последней каплей. Парис разозлился окончательно и, вскочив на ноги, схватил брата за плечи и встряхнул:       — Да очнись же уже! Приди в себя, Габриэль! — это не твоя семья! Это не наша семья! Им нужно мое и твое наследство! Ты любишь и живешь с такими ублюдками, каких свет не видывал! Рано или поздно они убъют меня! И тебя тоже, если ты останешься с ними!.. — он задыхался в отчаянных попытках достучаться до разума брата, — Ты слышишь меня?! Прошу, услышь меня и поверь — они тебя обманывают! Когда ты будешь им не нужен, они продадут тебя, как продал меня когда-то наш отец. Или уничтожат — ты понимаешь?! Габриэль?.. — но тот, опустив голову, весь трясся. Лишь спустя мгновение Парис осознал, что это был смех. Истеричный смех вот-вот грозил сорваться с искривленных в гримасе губ.       — И это говоришь мне ты? Ты, который отнял у меня всё?..       — Что?.. О чём ты? — отпуская его и отходя на шаг, проронил Роззерфилд. Габриэль в этот момент был похож на помешанного.       — В отличие от тебя, я никогда не видел родителей. Ни отца, ни мать. Эти, как ты выражаешься — «ублюдки», были моей единственной семьей. Семью не выбирают. Ты — на которого никогда не указывали со словами «бастард», которому всё подносилось на серебряном подносе, смеешь говорить, что те, кто меня вырастил, обманывают меня?! И ты думаешь, я поверю тебе?! — он поднял на него глаза, но встретил лишь похолодевший взгляд брата:       — Ты понятия не имеешь, каких гадов я повидал, и что пережил, пока не встретил Ли, — отрезал Парис, — Поэтому не смей обвинять меня в праздности и высокомерии… Постой-ка… эти типы, они… — тут Парис изменился в лице: — Натравили тебя, да? — он, сам того не замечая, начал смеяться также, как ранее Габриэль, — Натравили… И ты им верил… как наивно, боже!.. — он, продолжая смеяться, вытирал текущие помимо воли из глаз слезы, — Боже, как глупо… Габриэль, ты совсем идиот или притворяешься? Кому же из них, по-твоему, можно верить?!       — Софи… — хрипло, едва слышно отозвался Фостер.       — Ей?! — но, спустя секунду Парис осознал, что, в принципе, не удивлен ответом брата. Софи Уайнворт при первой встрече тоже показалась ему не самой опасной среди этого змеиного клубка. Эдакая ветреная глупенькая красавица, но на самом деле…       — Габриэль, ты что — спал с ней? — этот вопрос вырвался у Роззерфилда быстрее, чем он успел сообразить — спрашивать или не стоит.       — Что? — на лице Фостера проступило удивление, смешавшись с оскорбленным выражением. Он даже сел: — Да ты что — она же замужем! Да и потом… я бы никогда не посмел к ней прикоснуться по собственной инициативе…       — Почему? Она тебя отвергла? Или ты ее больше не любишь? — спросил Парис, глядя как губы Габриэля приоткрываются в нерешительности ответа.       — Да… Я полюбил… другого человека, — было ощущение, что он сам не верит в то, что говорит.       — И кого же?       — Это тебя не касается, — он как-то неожиданно остро взглянул на Париса и тот неосознанно, едва заметно дёрнулся. В глазах Габриэля ему почудилась… ревность?       — Габриэль, нам нужно бежать отсюда, — вернулся к теме Парис. — Я знаю, что ты ездил в Лондон к Эйдну, отвозить то чертово письмо, которое заставил меня подписать. Что он сказал, когда увидел его? — Фостер молчал, сверля его взглядом аквамариновых глаз. Да ответит же он хоть что-нибудь наконец?!       — Габриэль, ты ведь тоже хочешь уехать отсюда, верно? Всё, что удерживало тебя здесь — это твоя любовь к Софи, я прав? Габриэль…       — Замолчи. Я не хочу с тобой разговаривать, — отрезал тот, резко вставая с кровати, на которой сидел и направляясь к платяному шкафу в углу комнаты, — Переодевайся: тебе нельзя появляться у всех на глазах в таком виде. — он распахнул дверцы и начал перебирать содержимое, отыскивая одежду, похожую на ту, которая ранее была целой, но сейчас разорванными клоками моталась на груди у Роззерфилда. _____________       Внутренне кипя, Габриэль скрупулезно перебирал вещи на полках, но едва ли что видел перед собой от застилавших глаза слёз. Его невыносимо тошнило и шла кругом голова от отчаяния. Хотелось просто упасть, отключиться, умереть. За что? За что?! За что ему эти муки?! Все, кто окружал его… Он не знал, кому из них можно верить. Кто друзья, а кто враги?! Даже Софи… он больше не доверял ей. Бережно оберегаемые им остатки веры завяли уже много дней назад. Стоило спасть с глаз пелене влюблённости, как он начинал понимать и осознавать правоту Париса. Но… что же тогда выходит? Что…       — «…они все… лгали мне?.. — Габриэль даже перестал безрезультатно ворошить одежду в шкафу, ощущая, как по лицу скатываются горячие слезы. — Я ч-что… один?.. Абсолютно, и всегда был один?..» — он и не заметил, что произнес последнюю фразу вслух.       Негромкие шаги за спиной, и вслед за этим руки, обвившие его плечи.       — Это не так, Габриэль. Сейчас с тобой я, — негромкий голос Париса щекотал ухо и шею, — Я — твой брат, твоя плоть и кровь, и я тебя люблю несмотря ни на что. Семью не выбирают, так? Сейчас я — твоя семья.       — Почему? — проглатывая комок в горле, тщетно стараясь успокоиться и остановить слезы, выдавил Габриэль, — С чего бы тебе любить меня? Я же… я же тебя предал. Я же, как сказал Ли: «предал собственного брата за самое большое зло в мире, созданное человеком — железки и бумажки, которые называют деньгами». И после всего этого ты хочешь быть со мной?       — Ты уже заплатил мне за все сполна, — ответил Парис, — Своей болью, — его рука спустилась на грудь Фостера, туда, где билось и сжималось от душевных мук сердце, — Вот здесь. Слышишь? Оно так болит и мечется, что сейчас прорвет грудную клетку. Я прав?       — … — Габриэль тихо заплакал и Парис убрал руку, вернув ее обратно — в кольцо на плечах брата. — Ты сам себя жестоко наказал. На этом всё. Не сомневайся больше ни в чем: я тебе всё простил. А теперь, пока мы живы, нам нужно выбраться из этого дома.       — Парис… Ли мне кое-что сказал, когда я ездил к нему, — немного успокоившись, внезапно сказал Фостер.       — Что? Что он тебе сказал? — Парис развернул близнеца лицом к себе, выжидательно уставившись на него.       — Он… приедет завтра. Сюда. За тобой, — и вздрогнул: за дверью, в коридоре, раздался тихий звонкий смех и стук каблуков по паркету от удаляющихся шагов.