Болеро

      После того, как в поместье Тейлоров заявилась шеффилдская полиция, прошло не меньше четырех часов, и в итоге, из-за невероятно экспрессивных и сумбурных разбирательств, Парис, Габриэль и Ли оказались в экипаже на пути в Лондон только в пятом часу вечера. Шел легкий снег и было не очень холодно, но юноши все равно ежились от озноба, однако, после, прижавшись к Эйдну и друг другу, все же восстановили прежний комфорт и вскоре уснули.       Ли смотрел на них и уже уставал удивляться: как резко могут менять людей обстоятельства. Сейчас премьер по-прежнему мог различать братьев, но заметил, что после всего, что случилось, Габриэль стал куда более похож на Париса: выражение лица приобрело едва заметную нахмуренность и тревожность, одновременно с проскальзывающей в каждой черте мягкой усталостью в обрамлении легчайшей красоты. А ведь всего несколько дней назад он был аристократичным Фостером — глупеньким, наивным и избалованным Габриэлем.       — «Этот мальчик найдет свою нишу в этой жизни. Быстро адаптируется», — удовлетворенно подумал Ли, машинально перебирая локоны на золотоволосых головах. Сейчас, глядя на мирно спящих близнецов, Эйдн понял, что нет в мире ничего совершеннее красоты, наполненной личностным содержанием — красоты, несущей в себе опыт о чем-либо. Именно он заставляет глаза столь сногсшибательно сверкать и именно по его вине казалось бы обычный взгляд превращается в смертельную стрелу, будь она пущена Амуром или Зевсом. Получив опыт и обретя в себе частицу реальности, Габриэль стал во сто крат прекраснее, чем был когда-либо. Даже с разбитым в нескольких местах лицом и сломанным ребром.       Парис же морально сделался еще сильнее, и прежде неуверенный, слабый огонек теперь медленно, но верно превращался в ровно горящий, надежный костер. Появившаяся после насилия пугающая детскость постепенно пропадала из его взгляда и жестов, и это вселяло в Эйдна надежду на то, что Парис со временем сможет восстановиться и стать тем, кого Ли знал раньше. Его милое, удивительное существо, прекрасное дитя небес, так нежно обнимающее его и Габриэля, всегда останется гореть — даже стоя против ветра. Он всем сердцем верил в это.       Никогда еще Ли не встречал столь реальное, по-человечески живое воплощение любви. _______________       Прибыв в поместье, премьер перенес Париса в спальню, и отвел Габриэля в комнату для гостей.       — Я что — буду жить у вас? — удивленно глядя на Ли, спросил Фостер.       — А ты видишь другой вариант? — поинтересовался в ответ Эйдн. — Пока до конца не будет улажен конфликт с семьей Тейлоров, и не будут заверены бумаги на получение наследства, тебе придется побыть здесь, поскольку жить тебе негде.       — Не напоминайте мне про это, — процедил Габриэль.       Ли остановился и обернулся:       — «Это»?       — Наследство.       — Разве не к нему ты стремился все это время?       — Нет. Деньги мне не нужны.       — … Тогда к чему? К чему ты приложил столько усилий и создал столько проблем? — Эйдн не планировал никого обвинять, но последняя часть фразы сорвалась с языка непроизвольно. Он до сих пор не мог простить Фостеру того, что он заманил Париса в эту ловушку.       — Я… наверное… — запнулся тот и подавленно уронил взгляд под ноги, — …просто хотел обрести семью. Хотел… быть любимым сыном. Больше ничего.       Эйдн осекся. Так вот значит, почему он все это время с таким усердием старался угодить Тейлорам. Он считал их своей пусть не идеальной, но семьей.       Почему он не сказал этого раньше? Почему не сказал никому? — потому что не думал, что кого-то это может волновать. Странная, противоречивая ситуация. Тейлоры сыграли на его доверии к ним. Что ж, вполне ожидаемо от них. А Габриэль… Ему это будет уроком.       — Я все понимаю, Габриэль, — наконец сказал Эйдн и юноша поднял на него взгляд. — Однако, не думай, что семьей могут стать только кровные родственники. Семья — это те, кто будут с тобой и в горе, и в радости, и в жизни, и в смерти. Кто никогда тебя не предаст. В будущем ты будешь встречать новых друзей, которые, возможно, со временем станут «старыми», найдешь себе любимую, ради которой костьми ляжешь, лишь бы она была счастлива, чем она тебе тоже будет отплачивать. Такие люди и станут твоей семьей. Все еще впереди и поэтому — выше нос, — Эйдн взъерошил волосы на голове Габриэля и вышел из комнаты. — Чистая одежда в шкафу! — донеслось с лестницы.       Габриэль тяжело вздохнул и, захватив из шкафа новую рубашку и штаны, направился в ванную. Через неделю, может две — он обретет свой собственный дом, а сейчас ему не хотелось ничего. Только поскорее забыться в умиротворяющем сне, дабы эта боль в сердце наконец-то унялась. _____________       Тем временем, Эйдн, разобравшись с Фостером, ушел в свою комнату и, закрыв дверь, наконец облегченно вздохнул. Всё. Всё снова встало на свои места. По крайней мере, на некоторое время.       Ли посмотрел на кровать, где, измотанный неприятностями, спал сном младенца Парис. Не дождался Эйдна. Теперь юноша боялся спать один — его донимали кошмары, которые, вероятно, пропадут ещё нескоро, но… Он снова в поле его зрения. А значит, можно наконец позволить себе расслабиться…       Приведя себя в порядок и переодевшись в чистое, Эйдн опустился на подушки и мгновенно провалился в сон.       Проснулся он от сонного бормотания Париса. Тот, обняв его поперек туловища, что-то неразборчиво бубнил ему в плечо. Не иначе, что-то снилось. Ли погладил его по голове, от чего Роззерфилд дернулся и затих. Зарываясь носом в золотые волосы и вдыхая их теплый запах, Эйдн почувствовал, что рука Париса, неподвижно лежавшая на его животе, шевельнулась. Отстранившись от ароматных прядей, премьер понял, что юноша открыл глаза и теперь растерянно обводит взглядом комнату, освещенную утренним светом, лившимся из большого окна. Внезапно, его губы растягиваются в улыбке.       — Что такое? — едва слышно, чтобы не напугать, спросил Ли. Парис перевел взгляд на него:       — Это все-таки не сон. Я действительно вернулся оттуда.       — Ну конечно, — поцеловав его в бровь, сказал Эйдн. — Я же обещал, что верну тебя силой, если потребуется.       — Спасибо. Я… верил, что ты придешь, — ответил Роззерфилд и, приподнявшись на локтях, поцеловал премьера в губы, ощущая, как тот обнял его за талию, притягивая ближе к себе. Парис не возражал: для Эйдна он готов был быть кем угодно, лишь бы и дальше ощущать эти нежные прикосновения и теплые ласки. Он доверял ему, и это доверие пережитым боли и ужасу так и не удалось сломить.       «Ты не стал рабом своей любви…»       — «Я им никогда не был. И никогда не буду. Только сейчас… Лишь немного…» — подумал Парис. Обжигающие поцелуи с легкими дразнящими покусываниями губ и прикосновения вселяли блаженную негу в тело, от чего каждая клетка слегка ныла, растревоженная удовольствием. Упиваясь дыханием Ли, юноша скользнул ладонью под его рубашку, после чего услышал тихий смех Эйдна и почувствовал, как тот шутливо и безболезненно укусил его за ухо:       — Прости, любовь моя, но пока обойдёмся одними ласками… — поцеловав в угол рта, Ли погладил его щеку, после спустившись ниже, проведя по шее и плечу. — Сначала ты должен прийти в норму и выздороветь.       — Хорошо… — выдохнул Парис, впрочем, слегка растерянно. Он был одновременно разочарован и рад это слышать. Эйдн улыбнулся, показав белые зубы:       — Но после, я все тебе возмещу — если ты этого захочешь.       Роззерфилд не смог удержаться от нервного смеха в потолок и, заключив своего покровителя в объятия, позволил себе забыть обо всем еще на некоторое время, спрятавшись в любимых руках. Он не хотел этого слышать и понимать, что Эйдн прав. Что он и правда может больше никогда и никого не захотеть.