Болеро

      Тем временем, подошло время выступлений. До премьеры балета оставалась всего неделя, а Парис уже довольно давно не практиковался. После возвращения в Лондон он быстро пошел на поправку и, наверное, никогда еще не чувствовал себя таким счастливым, ведя прежний образ жизни. Должно быть, чтобы научиться поистине любить жизнь, нужно почувствовать на собственной шкуре, что такое настоящие проблемы. Однако, вопреки этому, безоблачное настроение Париса омрачало одно обстоятельство: он совсем забыл, какой ужас испытывал при выходе на сцену. А именно это ему и пришлось переживать раз за разом, поскольку репетиции с профессиональным — «выходным» кордебалетом, Эйдн проводил не в балетном классе, а в зале театра. Он считал, что артисты должны сразу привыкнуть к сцене — ее скользкости, размерам, чтобы не было нелицеприятных оплошностей в самый ответственный момент. В этом отношении он был прав, но вот для юноши это обстоятельство было совсем не веселым. Что еще хуже, он играл в спектакле одну из главных ролей.       — Стоп-стоп-стоп! — услышав в очередной раз эту команду, Парис стиснул зубы, стараясь унять нервную дрожь в теле и случайно не отпустить свою партнершу, застывшую под наклоном, — Парис, что ты вытворяешь, скажи на милость?! — Ли поднялся на сцену и остановился рядом с ними, гневно хмурясь: — Разве это адажио?! Я говорю «Pas de deux», а не «цыпленок на вертеле»! В чем дело?! Я тебя не узнаю!       — Простите, сэр, — отрывисто бросил Роззерфилд, прекрасно осознавая, что виноват сам. Но он уже был обессилен. У него все валилось из рук. Разве что мисс Фейрфакс, которую он поддерживал за талию, еще не имела возможности познакомиться с полом поближе.       — До выступления неделя осталась! Не-де-ля! А ты что показываешь?!       — Вероятно, я растерял свои навыки! Просто замените меня Эриком или Диком, раз я никуда не гожусь! — не выдержал в один прекрасный момент Парис.       — Глупости! — прорычал Эйдн, — Мисс Фейрфакс, вы свободны! — девушка кивнула и поспешила удалиться с места конфликта.       — Простите, — взяв себя в руки и глядя в пол, сказал Роззерфилд, — Я понимаю, что все делаю не так. Но не могу ничего поделать. Тело меня не слушается. Мне страшно.       — Чего ты боишься? — с угасающим раздражением спросил Ли, — Здесь же никого нет. Только ты и я. Ни зрителей, ни оркестра…       — Дело не только в них! — воскликнул Парис, сжав руки в кулаки. Как он не понимает! — Я не могу объяснить, почему мне хочется умереть, стоит только ступить на сцену! Почему меня колотит и разрывает на части! Это выше моих сил! — в раздражении он указал на алеющий креслами зал.       — Ладно, хорошо, не волнуйся, — взяв за плечи, попытался успокоить его Ли, — Давай попробуем кое-что сделать. Повернись лицом к залу.       Парис молча повиновался, хотя ему очень хотелось отговорить Эйдна от этой затеи. — Закрой глаза, — юноша закрыл, отчего почувствовал себя еще более беспомощным и незащищенным, — А теперь скажи мне, что ты чувствуешь.       — Я… — Парис запнулся, сглатывая, — Страшно. Парализован, не могу ничего сделать… беспомощность и безысходность.       — Парис, скажи… — развернув его лицом к себе, спросил Эйдн. — С тобой ничего плохого не происходило на людях?       — На людях? — глядя на него и слегка дрожа переспросил Роззерфилд.       — Да. У тебя нет каких-нибудь плохих воспоминаний, связанных с выступлениями перед большим количеством людей, нахождением на открытом пространстве среди чего-то пугающего?       — Я… — юноша все также смотрел на него, словно не понимая, чего от него хотят. Прошла пара минут.       Тут Эйдн охнул: пальцы Париса больно впились ему в плечо.       — Ты что-то вспомнил?       — Да, — тот посмотрел на него, — Не знаю, то ли… но я уже бывал на сцене. Вернее… это была не совсем сцена.       — Не важно. Когда ты там был?       — Когда меня продавали.       — Но это же… — Эйдн осекся, — Что?..       — Аукцион, — повторил Парис, — Меня практически полностью раздели и вывели на помост. А в зале сидели покупатели. Больше всех за меня выложила мадам Баттерфляй… — голос дрогнул и он замолчал.       Не вынуждая говорить более, Ли обнял его за плечи. В дальнейших объяснениях нужды не было, все и так было понятно: должно быть, стоя там, на помосте, перед залом, полным алчных и похотливых ублюдков, он испытывал то же самое отчаяние и страх, что и сейчас, стоило ему выйти на всеобщее обозрение.       — Я все понимаю, ангел мой, но ведь нам нужно с этим что-то делать, верно? — мягко отстранившись и погладив Париса по щеке, сказал Эйдн, — Ты не сможешь нормально жить с этим страхом. Он всё время будет тебе мешать в тех или иных обстоятельствах. Ты со мной согласен?       — Да, — ответил Роззерфилд, — Но, как мне от него избавиться?       — Над этим мы ещё подумаем, и я помогу тебе о нём забыть, а пока иди переодевайся и пойдем домой, — поцеловав юношу в щеку, премьер направился к ступенькам в углу сцены.       — Эйдн! — внезапно окликнул его Парис, спускаясь вслед за ним в зал.       — Что такое?       — Я… кажется, знаю, что делать.       — И что же? — беря с обитого красным сукном сиденья плащ и цилиндр, отозвался Ли.       — Выступай со мной, — шляпа гулко стукнулась об пол. Ли наклонился и поднял ее.       — Исключено, — отрезал он.       — Почему? — спросил Парис, — Ты же как никто знаешь эту науку. Ты профессионал! Чего тебе бояться?       — Я оставил карьеру премьера, ты это прекрасно знаешь. И я не вернусь обратно. Да и потом, милый мой друг, ты забываешь о нормах, — усмехнулся Эйдн, — Чтобы двое мужчин танцевали дуэтные танцы вроде запланированного в предстоящем выступлении… это неприемлемо и глупо, согласись. Будь ты женщиной, я бы еще подумал, но учитывая сложившиеся обстоятельства…       — Хорошо, — ответил Парис, лишь спустя секунду осознав, что только что ляпнул. Однако, и осознавать пришлось с трудом, как он мог такое сказать. Но было уже поздно — слово вылетело.       — Что? — застегивая плащ у горла, хмыкнул Эйдн, — Ты же это не серьезно?       — Серьезно.       — Вы случаем не больны, мистер? — Ли приложил ладонь ко лбу Париса. Тот раздражённо скинул ее, — Я не ослышался? — ты хочешь прикинуться женщиной?       — Да.       — Это безумие, — покачал головой Эйдн. — Ты юн, прекрасен и утончен — не спорю, но ты подумал о последствиях, если что-то пойдет не так? Ты представляешь себе, во что ввязываешься? Это не захолустная повозка бродячих артистов, это Ковент-Гарден! Если что-то выйдет из-под контроля, будет очень сложно отмыться от этой истории, ты понимаешь?       — Да, — ответил юноша, опустив глаза, — Но я не знаю, как по-другому избавиться от своего страха, ведь времени почти не осталось. Хотя бы это выступление, а после уже смогу придумать что-то другое. Лишь с тобой я ощущаю себя свободно.       — Это слишком опасно.       — Прошу тебя, Эйдн! — юноша смотрел в глаза Ли и понимал, что тот разрывается между голосом здравого смысла и желанием помочь ему. Время тянулось медленно, словно истончающаяся паутина…       — Ладно, хорошо, — наконец произносит тот, — Хотя это абсолютное сумасшествие. Я делаю это только ради тебя, Парис, и всего на одно выступление.       — Спасибо! — обрадованный Роззерфилд заключил его в обьятия и пылко, с зашкаливающим энтузиазмом поцеловал в губы, чем вызвал невольный смех у своего наставника. ____________       Как оказалось, женская партия была нисколько не легче мужской, и в некоторых местах даже сложнее. Но Париса это не расстраивало. Ему было интересно. Особенно, наблюдать за Эйдном.       Он давно не видел, как Ли танцует, и сейчас ловил взглядом каждый жест, ощущая, как где-то в груди возникает восхищенный трепет. Технически выверенные, живо-красноречивые движения и то яростно сверкающие, то загорающиеся мягким огнем глаза вызывали у Роззерфилда неконтролируемый восторг и смутный жар. Спустя столько лет Ли не растерял своего великолепия. Одновременно, Парис осознавал, как далеко ему еще до своего учителя. Увлекшись мыслями, он пропустил момент, когда Ли закончил партию.       — Парис!       — А? — юноша моргнул от щелкнувших у него перед глазами пальцев.       — Теперь твоя очередь.       — А… да… — однако, так и не сдвинулся с места, глядя на Ли.       — Ну, что же ты? Танцуй.       — Эйдн… почему ты ушел со сцены? — решившись, задал вопрос Роззерфид.       — О нет, Парис, только не сейчас… — отмахнулся тот, — У нас есть дела поважнее праздных разлагольствований о моем прошлом.       — И все-таки? — не отставал юноша, — Ты же мастер, ты великолепен, танцуешь, как бог! Ты был известен как никто другой в этой сфере. Почему же ты оставил свое дело? Это же была прекрасная жизнь!       — Твои слова говорят о том, что ты еще совсем ребенок, друг мой, — невесело улыбнулся Эйдн.       — С чего это вдруг?! — вспыхнул Парис.       — Ты совсем не знаешь жизни, раз решил, что я ушел со сцены от скуки.       — Почему тогда?! — Ли расплел скрещенные на груди руки, глядя на своего визави устало, но без раздражения. Так смотрит взрослый на чересчур дотошного малыша после ХХХ по счету вопроса.       — Из-за весьма настырной особы по фамилии Кингтон, а также потому что так и не научился лицемерить, — он обвел рукой пространство вокруг себя, словно пытаясь охватить всю огромную площадь зала, — Театр — это место, где масок естественных не меньше, чем фарфоровых. А сейчас, давай-ка займемся делом. До выступления осталось всего четыре дня.       — Разве вы не довольны моим танцем? — спросил Парис, выходя с премьером на середину сцены. На улице, наверное, уже настал вечер и в зале было темно. Освещенной оставалась только сцена. Роззерфилда уже не трясло, как раньше. Он словно черпал уверенность из Ли и от этого у него на душе было спокойно.       — Доволен. Я удивлен, что тебе хватает легкости для исполнения женской партии духа ветра, — с улыбкой ответил Эйдн, махом руки давая начало и садясь на стоящий рядом по сценарию стул, притворяясь спящим, — Хотя в мужских партиях поддержки у тебя всегда вызывали затруднения, я прав?       — Да, — ответил Парис, с усмешкой склоняясь к его уху, — Я еще недостаточно тренирован, чтобы так легко поднимать человека на вытянутых руках.       — В этом весь ты, мой хрупкий ангел, — засмеялся Ли, покидая стул и начиная исполнять элементы, — Бросаешь все, что тянет тебя к земле, — придерживая вытянутую в арабеске ногу юноши, премьер коснулся губами его шеи с трепещущей на ней жилкой, за ухом, — Моя Сильфида… ____________       После этого, Парис едва мог заставить себя сосредоточиться на том, правильно ли он выполняет элементы. Прикосновение губ Эйдна, пускай едва ощутимое, неожиданно разожгло в нем желание, а поминутные прикосновения в ходе танца заставляли тело ныть, и эмоции преобладать над разумом, лишь усугубляя ситуацию.       В итоге, по завершении коды, после своей «смерти», Парис приподнялся на локтях и прижался к губам Ли, чем вызвал его недоумение.       — Этого в сценарии нет, — шутливо произнес премьер, но Роззерфилд не обратил на слова внимания. Вместо ответа он лишь больше захватил губы Эйдна, проникая поцелуем меж ними, обвивая его руками за шею.       — Эй-эй… осторожнее. Мы же в театре, — напомнил ему Ли, разрывая контакт между губами.       — Так пойдем, подготовимся к спектаклю… — покрывая поцелуями лицо итальянца, и едва понимая смысл собственных слов, шепнул Парис, ощущая, как его обнимают за талию и поднимают на ноги.       Спустя минуту, захлопнув дверь гримерной комнаты, юноша уже пробирался пальцами под рубашку Эйдна, утопая в ласках метавшихся по его телу губ и рук премьера. Эта смуглая плоть, о возможностях которой он узнал столько нового, сейчас как никогда возбуждала, поднимая на поверхность все затаившиеся в суете дел желания. Он-то уже опасался, что потерял способность к любовным изысканиям.       — Ты уверен, что достаточно оправился, любовь моя? — прошептал Ли, когда юноша прижал его спиной к стене и сел сверху.       — Да… — язык Париса скользнул по резцам мужчины, — Я хочу тебя… всего тебя…       Сам Эйдн был возбужден не меньше возлюбленного: эти обжигающие прикосновения, чувственные поцелуи и донельзя развратное поведение его золотоволосого херувима спустя долгий срок воздержания обезоруживали напрочь, одновременно делая самого Ли неимоверно опасным, заставляя бояться самого себя. Великолепное ощущение — сжимать в своих объятиях этого прелестника, такого разгоряченного и податливого, каждый сантиметр шелковистой кожи которого — сладчайший порочный соблазн. Задыхаться от накатывающего наслаждения, входя в него — пылающего и узкого, как редкостная венецианская девственница, и слышать слегка гортанные, волнующие стоны в потолок, а после пробовать их на вкус вместе с карминными губами и розовым подвижным языком, терзая в томной ласке кончиками пальцев нежный жемчуг сосков. Эти тонкие пальцы, сантиметр за сантиметром исследовавшие его тело, прекратили свой бег лишь тогда, когда было утолено желание их хозяина, что, испытав оргазм, затих, прижавшись к Эйдну.       — Ты был великолепен, — шепнул ему Ли, с угасающей страстью, но возобновленной нежностью целуя мягкие и разморенные губы, — Мой личный поставщик рая…       Спустя некоторое время, немного придя в себя и собравшись, они вышли из комнаты и направились к выходу через сцену. Парис, не удержавшись, остановил на минуту Ли и еще раз коротко поцеловал.       — Так-так… — внезапно раздалось откуда-то сбоку.       Вздрогнув, юноша отскочил в сторону, но было поздно: их уже заметили. В зале, в первом ряду, сидела темноволосая женщина в алом пышном платье. _____________       — Так вот значит, кого предпочел мне наш ненаглядный черный лебедь, — пропела она, неспешно вставая и не сводя с Эйдна блестящих карих глаз.       — К-Кто вы такая? — вырвалось у Париса. Дама не ответила.       Зато, похоже, Эйдн прекрасно знал, с кем они имеют дело.       — Ах, это снова вы, леди Кингтон, — процедил он, глядя на нее сверху вниз.       Парис расширил глаза. Неужели она…       — А он красив, маэстро, — прощебетала женщина, без стеснения рассматривая Париса с головы до ног, — Даже слишком…       — Что вам нужно? — холодно поинтересовался Эйдн, — У нас не так много времени на пустые разговоры.       — О, просто до меня дошли слухи, что неподражаемый балетмейстер Эйдн Ли и его не менее великолепная труппа вновь дают балетное выступление в Ковент-Гардене в ближайшие дни, да еще и с вашим участием. Какой неожиданный и приятный сюрприз! «Сильфида», полагаю? Решила зайти, удостовериться собственными глазами, так ли это… — ее губы скривились в ехидной улыбке, — Не сон ли это.       — Об этом можете не беспокоиться, — ответил Эйдн с хорошо скрытой злостью, — К тому же, ваш супруг должен быть в курсе всего, что связано с афишей. Прошу нас простить, но мы вынуждены откланяться, — он и Парис спустились со сцены и пройдя мимо женщины, направились к выходу.       — Это театр моего мужа, мистер Ли, — донеслось вслед премьеру, — Он не потерпит в его стенах подобных отношений, — Эйдн остановился и повернулся лицом к застывшей в проходе между рядами Кингтон.       — Вот именно: это театр вашего мужа, — ответил Ли, — Не думаю, что мои отношения с кем-либо будут встречены холоднее, чем ваша любвеобильность по отношению к деятелям искусства.       — Что?! Да как вы смеете! — покраснев от злости, прошипела она.       — Хорошего вечера, — дверь хлопнула и в зале воцарилась тишина. __________       — Так это она? — спросил Парис, когда они сели в экипаж до поместья Ли на Оксфорд-стрит, — Из-за нее ты ушел со сцены?       — Да, — ответил Эйдн, нахмурясь.       — Всего лишь женщина… — начал юноша, но премьер с нервной улыбкой покачал головой:       — Не просто женщина, а жена руководителя большинства лондонских театров, с огромным количеством связей во многих направлениях — в том числе, в полиции и политике. А ее супруг — наивный глупец, свято верящий в улыбку накрашенных губ и льстивые речи своей жены.       — Но что ей от тебя надо?       — А ты сам подумай, ангел мой, — Ли так выразительно посмотрел на него, что Парис сразу понял:       — Не хочешь же ты сказать, что…       — Именно это я и хочу сказать, — промолвил Эйдн вновь отводя взгляд, — Из-за нее я уже однажды чуть не угодил за решетку, а теперь, похоже, она вновь за меня взялась. Это не женщина, это хищница, съедающая по определенному человеку за день.       — Но ведь прошло уже почти три года, — не мог поверить Роззерфилд, — Неужели ей это до сих пор нужно?..       — Ей это до сих пор нужно, я уверен, лишь потому, что самолюбие не дает покоя, — хмыкнул Эйдн, — Пока она не получит то, на чем зациклена, от нее не избавиться. А я не собираюсь потакать кому-либо. И вот что, Парис… — он обратил взгляд на своего подопечного, который кутался в плащ, спасаясь от едкого, по его меркам, вечернего мороза. — Пока мы будем в этом театре, будь осторожен. Я не удивлюсь, если она подстроит тебе какую-нибудь гадость.       — Хорошо, — ответил юноша, скользнув рукой под теплый бархат плаща Ли и сжав его кисть в пальцах, — В конце концов, она мне не соперник. ____________       Однако, вопреки всем опасениям, жизнь текла как ни в чем не бывало и пребывание в театре, а также репетиции проходили успешно. Все складывалось как нельзя лучше в определенном смысле: всего за два дня до выступления, мисс Фейрфакс упала с лошади и вывихнула ногу. Эта новость привела весь кордебалет в панику, за исключением руководителя и танцовщика, исполняющего роль Джеймса.       Ли ходил навещать девушку, и, выслушав получасовые причитания с мольбами о прощении и градом слез, заверил ее, что не все потеряно и ее согласилась заменить его знакомая — французская балерина мисс Франсуаза Венсан-де-Ногаре.       Труппа очень удивилась, когда Эйдн сказал, что на роль Сильфиды будет поставлена совершенно посторонняя балерина, но тут же загорелась любопытством, узнав, что Ли будет выступать вместо Париса. Как объяснил Эйдн, Парис «не подготовлен физически, чтобы выполнять поддержки с мисс Де Ногаре, поскольку она не столь легка скелетом, как мисс Фейрфакс».       Парис, слушая смешки коллектива по поводу его «малохильности», внутренне возмущенно фыркал, но понимал, что Ли все это делает ради него и обижаться было бы делом не просто глупым, но и неблагодарным.       Элизабет Кингтон он видел за все это время всего один раз, и сомневался, что хочет ее встречать вновь и вновь. Ее угрожающие улыбки и взгляды заставляли его ощущать тревогу и неуют, и Парис старался с ней не сталкиваться. И вот, в вечер перед выступлением…       Склонившись над тазом с водой, юноша смывал пот после контрольной репетиции. Тело было свинцовым и теплым от усталости, а холодные капли вызывали содрогания и мурашки.       Вытершись полотенцем и надев повседневные рубашку, жилет и сюртук, Парис вышел из гримерной и направился в зал. На подходе к кулисам, он услышал доносящиеся со сцены голоса.       — Ты слишком высокомерен для своего положения в этом мире, — голос звенел от раздражения клинковой сталью, — При желании я раздавлю тебя одним пальцем. В Англии ты никто. Иностранец! Чужак без роду и племени! Уничтожь все твои заслуги и достижения, и ты превратишься в жалкое ничтожество! Глупец, я предложила тебе все!: любовь, богатство, свое тело, которого жаждут сотни мужчин лучше тебя, но что выбрал наш гений?: порочную связь с каким-то сопливым ребенком! — она замолчала. Лишь было слышно тяжелое после гневной тирады дыхание. Тишина.       — То, что вы проявляете свою злость и уже применяете оскорбления по отношению ко мне и моему подопечному, дает мне понять лишь одно, — тихий смешок, — То, что вы — столь влиятельная и значимая личность, просто не выдерживаете конкуренции «сопливого ребенка», — раздался голос Эйдна, в котором угадывался откровенно насмешливый тон.       — Ты пожалеешь о своих словах, выскочка, — с угрозой, словно кошка, прошипела Кингтон, — Я уничтожу его, даю слово. И заставлю тебя сто раз пожалеть о своих словах. Ты сам приползешь на коленях и будешь умолять меня о внимании, — громкий, постепенно удаляющийся стук каблуков, а вслед за этим оглушительный грохот захлопнувшейся двери.       Парис прижался спиной к стене, утонув в тяжелом бархате алого занавеса. Он снова создал Эйдну проблемы. Если бы он тогда сдержался, их отношения остались бы тайной! А теперь… Если она выплывет наружу, это будет катастрофа. Заколдованный круг, по которому они с Эйдном ходят каждый раз, вновь выставляет свои ядовитые шипы. Все тайное рано или поздно становится явным. Это закономерно. ____________       В день выступления Парис не мог найти себе места и даже побуждающие уговоры Люси сьесть хоть что-нибудь за обедом, остались безрезультатными. Волнение и напряжение были слишком сильными, чтобы была возможность протолкнуть в горло хоть кусок. Это было серьезное испытание для выдержки и умений Париса: ему не только предстояло выйти на большую сцену, но и играть главную роль. Все внимание зрителей будет приковано к нему и судьбе его персонажа. Будет огромным достижением, если он в последний момент не упадет в обморок от ужаса или не смалодушничает, оставшись за кулисами. Сложнейшие партии, по идее недоступные мужчине, он должен будет проделать с легкостью и грацией, не уступающей мастерству Марии Тальони. Никто не должен ничего заподозрить. Если же что-то пойдет не так… Парис даже боялся подумать, что будет, если он совершит ошибку.       — Нам пора, Парис, — сказал Эйдн, — Нужно еще привести тебя в надлежащий вид, а времени не так много. ______________       Когда они вошли в театр, он уже был полон зрителями, что ожидали начала выступления.       — Пойдем скорее, — тихо сказал Ли и они незаметно проскользнули в еще пустующий зал и, добравшись до гримерной, начали приготовления. Парис никогда бы раньше не подумал, что в платьях может быть так неудобно: корсет сдавливал тело, словно в тисках, и это при том, что Ли максимально ослабил его, как он выразился: «до крайних пределов приличия». Должно было появиться хотя бы подобие изгиба женской талии взамен прямоты мужской. Шею закрыл полоской белого кружева. После, нанеся на лицо Роззерфилда белила, изменив при помощи них очертания губ, ярко накрасил их, как и присуще сценическому гриму, затемнив брови углем и четко обозначив глаза накладными ресницами.       — Осталось последнее, — произнес он, собирая волосы Париса в хвост и пряча их под парик — черные блестящие кудри, собранные в прическу и украшенные венком голубых фиалок и незабудок под стать костюму. Всего мгновение и Париса стало не узнать: перед ним стояла юная нимфа в белоснежных одеждах: лиф, открывающий плечи и изящные руки, длинный тюник из ослепительного газа, прозрачные крылышки за спиной. Сильфида — вольная голубоглазая мечта, поэтическая фантазия. С трудом верилось, что под всем этим скрывается юноша. Выдавали его лишь чуть широковатые для женщины плечи.       — Ну вот, теперь ты готово, — Эйдн взял его за руки и коснулся легким поцелуем алых губ, — Мое вдохновение… ___________       До начала представления оставалось всего двадцать минут, когда возникла проблема.       — Где мои пуанты?! — Парис не мог поверить собственным глазам. Пару минут назад он положил их на скамью рядом с собой, но сейчас она пустовала, вселяя во взбудораженные нервы Роззерфилда дикое отчаяние, — Какого черта?!       — Тихо! Не забывай, что ты сейчас женщина! — прошептал Ли, отводя его в сторону от столпившегося за кулисами кордебалета, — Говори другим голосом! Что случилось? Почему ты до сих пор не обут?!       — Они пропали! Я их положил рядом с собой, но они исчезли! — прошипел в ответ Парис, — Не могу найти!       — Быть не может! — Ли нервно огляделся и вновь повернулся к своему подопечному: — Ладно. Стой здесь, я сейчас постараюсь найти лишние пуанты. Ни с места, слышишь?!       — Да, — Ли скрылся среди артистов.       — Мадмуазель Де Ногаре? — внезапно услышал юноша и повернувшись, увидел одну из помощниц-костюмеров, — Что-то случилось?       — Да, — ответил Парис, стараясь говорить тонким высоким голосом, — Пропали мои пуанты. Прошу прощения, в костюмерной случайно не осталось лишних?       — Ох, что же вы сразу не сказали — до начала всего ничего! Я сейчас посмотрю, — она быстро удалилась, оставив Париса в ожидании, но спустя десять минут вернулась, неся в руках атласные балетные тапочки белого цвета.       — О, благодарю вас!       — Не стоит, — и удалилась.       Не откладывая, Парис быстро переобулся, старательно закрепив ленты и ногу в пробке. Было неудобно: пуанты оказались неразношенными и слишком жесткими и Роззерфилд все время до начала спектакля пытался размять их, выполняя различные упражнения ступней, но это мало помогло. Ему делалось страшно. Обувь — это половина успеха в танце, а в этих пуантах он ощущал себя, как в колодках. Наконец вернулся Эйдн. В руках он нес балетные тапочки, но времени совсем не оставалось — в зале уже начинала играть музыка. Увидев обутого в пуанты Париса, он облегченно вздохнул и кинув их на скамью, скрылся, выйдя на пока что скрытую занавесом сцену. Сейчас он должен был для зрителя, вопреки всем нервам, уснуть в кресле, сморенный тяжелым днем.       — Мадмуазель, скорее! Что же вы! — Парис быстро приблизился к точке выхода и, выждав до назначенного момента, начал свой танец, кружа вокруг спящего Эйдна, умело имитируя игривость и непринужденную легкость эфемерного призрака, хотя не мог ни на секунду отдаться стихии танца: каждый его шаг был похож на пытку от впивающейся в пальцы ног даже через мягкую подкладку жесткой пробки. Так продолжилось на протяжении двух часов. Когда пришло время коды, Эйдн тихо сказал:       — Что с тобой? Расслабься и не смотри ни на кого.       — Дело не в этом… — прошептал Парис, совершая элементы один за другим. Из-за белил никто не видел смертельной бледности на лице, и текущих по щекам слез, — Не в этом… — его ноги ничего не чувствовали. В середине спектакля он едва не потерял сознание от ослепившей его боли входящего в плоть острия, благо, в тот момент Эйдн поднял его в воздух, что позволило юноше вновь прийти в себя. Сейчас Парис действительно умирал. От нестерпимой боли.       — Что за… — Эйдн бросил быстрый взгляд на пуанты юноши и побледнел: из белых они наполовину стали красными. В зале слышался удивленный заинтересованный шепот. Все думали, что это какое-то оригинальное новшество для усиления впечатления от умирающей Сильфиды.       Внезапно послышался хруст: в алом носке пуант что-то сдвинулось и Парис, не удержавшись, упал. Последнее, что он ощутил, прежде чем потерял сознание — это болезненно отрывающийся от волос прищемленный рукой парик и разрывающая все его существо на части боль в ногах…