Болеро

      Открыв глаза, Парис понял, что находится уже не в театре, а в доме Ли. Он лежал на кровати. Премьер же, поставив на стул большой саквояж, складывал в него одежду.       — Эйдн… — он приподнялся на локтях, — Ч-что ты делаешь? — Ли не ответил, — Эйдн?!       — Мы уезжаем, — глухо произнес он, и Парис осекся, — Люси уже складывает твои вещи.       — Что?! — юношу прошиб холодный пот, — Что случилось?! — тот молчал, — Да скажи же! — Парис требовал ответа, хотя сам все понимал: их раскрыли. Тот, кто подсунул ему проклятые пуанты с иглами, сделал свое дело. То, что они пытались долгое время сохранить в тайне, рухнуло, как карточный домик под действием невидимой руки.       Париса затрясло и он, закрыв лицо руками, не смог сдержать слез и отчаянного крика: — Кто?! Кто это сделал?! — забинтованные ступни ныли — иглы из них уже извлекли. На их месте, должно быть, остались лишь маленькие, ранее кровоточащие глубокие отверстия.       — Она, — наконец сказал Ли. Парис не издал ни звука.       «Я уничтожу его».       Да. У нее получилось. Она смогла разрушить всё, что было ими достигнуто в этой стране, в этом городе, в этом театре. Подобный позор несмываем. Эйдн прав: им ничего не остается, кроме как уехать.       — И… куда теперь?.. — прошептал Парис, отнимая руки от лица.       — Туда, где нет хода английским порядкам, — ответил Ли, — В Италию.       — Прости меня, Эйдн, — тихо сказал Роззерфилд, — Всё это случилось из-за меня. Из-за моей трусости.       — «Я не выполнил твоего завета, отец… — он смотрел, как Эйдн кладет последнюю вещь и застегивает саквояж, — Я все-таки стал похожим на тебя».       — Главное, что ты понял свою ошибку. Но не вини себя слишком, — сказал Ли, садясь на кровать рядом с юношей и перекладывая забинтованные лодыжки себе на колени. Задумчиво провел пальцами по проступающим сквозь ткань бурым пятнам, — Мы всего лишь закрыли одну из страниц жизни. Во все времена основной вопрос был в том, с чего начать новую, — он стёр рукой мокрую дорожку с лица Роззерфилда, — …Мы начнем с переезда. Изменим имена. После же посмотрим, что делать дальше, ведь не всё потеряно, — его глаза лукаво блеснули.       — Что ты имеешь ввиду? — спросил Парис. Ли усмехнулся:       — А то. Большинство участников моей труппы наотрез отказалось меня покинуть даже после этого инцидента.       — Серьезно?! — юноша почувствовал, как на его лице появляется изумленная и недоверчивая, но радостная улыбка.       — Да, как это ни странно, — Эйдн улыбнулся, — Поэтому мы вновь начнем развиваться, наберем новых на место недостающих людей. Все будет почти также, как раньше, но уже под другими именами и в другой стране, — да, Эйдн был и остается Эйдном — со своими стальными принципами и правилами, вкупе с невероятным везением. Теперь Парис понимал, почему рядом с ним у него появлялось ощущение вечности — он и правда был неизменен в своей истинной сути, одновременно будучи изменчивее погоды, изменяясь и преобразовываясь в различные формы в зависимости от ситуации. Как вечный океан, на поверхности которого бушует неистовая буря, а на дне царит постоянное спокойствие. В этом был весь Эйдн. Эта донная уверенность в собственных силах не позволяла ему легко отказываться от того, что ему дорого.       — И ты не… уйдешь, хотя я разрушил всё, чего ты добился в этом месте? — спросил Парис, глядя в белые складки одеяла.       — Ты и правда еще ребенок, ангел мой, — в который уже раз вздохнул Ли, — Глупое дитя. В жизни есть вещи куда более ценные, чем известность, уважение и зависть светских бездельников. Ты не отнял у меня ничего, о чем стоило бы всерьез жалеть, — он взял его за подбородок и тепло поцеловал в носогубный треугольник, — Это будет еще одним жизненным уроком, который нужно усвоить и учителю, и ученику.       — «Ты говорил мне, отец, чтобы я учился у мира, у великих, чье тепло души не отпустит меня в минуты горя и даст свободу, когда я буду в ней нуждаться… — подумал Парис, приникая лбом к плечу Эйдна в безмолвном благодарном жесте, — Я нашел такого человека. Человека, в котором заключен огромный, великий мир…»