Чёрная роза

Последующие два дня прошли для них в безумной безостановочной гонке с неизвестностью. Лихолесец, ненавязчивые ободряющие шутки которого остались где-то за перевалом, с каждым часом всё с большей мрачностью оглядывался назад, силясь выискать в слепящей метели ищеек их нового врага. А врага ли? И существовал ли вообще этот самый таинственный враг, досель не обозначивший своего присутствия ничем, кроме посыла к заплутавшей части отряда волкообразных монстров да главенствующего над ними человека. Маг ли он, мечом своим ран физических не наносящий, фокусник ли обычный, голову им затуманивший незримыми отравами и явивший правдоподобную иллюзию, – что без толку гадать теперь? Человека того один лишь Леголас, вестимо, интересовал. Не смерть его, а напоминание о давешней ране, нанесённой ему Моргот знает когда и Моргот знает кем. Мало ли врагов у прожившего ни одну сотню лет эльфийского воина? Счёты свести с ним многие из нынешних последователей Тёмного Властелина страстно, поди, желают. Списать бы это нападение на козни Саурона, во что бы то ни стало решившего с помощью приспешников своих всех Хранителей поочередно на приём к Мандосу отправить способами любыми, ан нет, без надобности тому сложности подобные. Чем проще кажется решение, тем загадка всё мудрёнее становится. Боромир тяжело вздохнул, припоминая недавний разговор: Едва затих голос Итильвэн, наступило абсолютное молчание, словно вместо имени эльфийка произнесла древнее носящее особый смысл заклинание. Гондорцу не нужно было видеть лица эльфа, чтобы сказать наверняка: Леголас, не отрываясь, смотрел на Итильвэн, точно надеясь найти в её облике ответы на терзающие его вопросы. — Потрудитесь-ка объяснить, господа эльфы, что такое здесь творится? – теряя терпение, спросил Боромир, – И откуда у тебя, лихолесец, взялась эта штуковина? Сжав в руке злосчастный перстень, человек сдвинул брови. Посмотри Итильвэн в его сторону сейчас, она бы, по обыкновению, посмеялась бы над его невольным жестом, так сильно напоминающим ей Дэнетора, его дорогого отца. Однако Ультэ даже не пошевелилась, продолжая всматриваться в пронзительные глаза эльфийского воина, столь поспешно заявившего о других преследователях, отношения к Саурону не имевших. Подобно Боромиру, она вначале приписала нападение к числу грехов Тёмного Властелина, но стоило окровавленной ладони Леголаса разжаться, явив её взору перстень, что-то резко переменилось в мнении эльфийки. Всё то время, что ушло на осмотр шрама их лихолесского спутника, она была несколько рассеяна, на вопросы (то ли из-за медленно проходящих последствий удара о лёд и повреждения слуха, то ли в силу нежелания) отвечала запоздало или не отвечала вообще. После и вовсе ушла от мужчин прочь, теребя в руке хрустальный кулон «цвета безлунной ночи», по выражению романтика Сэма. Молчание затягивалось, и Боромир в который раз за прошедшее время в неясном порыве ярости хватался за эфес меча, снова и снова спрашивая себя, кто такой этот загадочный Даэрон, и почему Итильвэн вспомнила его, стоило Леголасу упомянуть о родине проклятого перстня. Дориатский перстень... Боромир провёл пальцем по витиеватому узору, коснулся гладкого камня в центре. Ещё одно Кольцо, по виду ценности особой не представляющее, однако скрывающее в себе никому не известную тайну. Опасную тайну, по некой случайности раскрытую лихолесцем. В лицо мужчины как будто плеснули ледяной воды. А почём лесному эльфу знать, Дориатский это перстень или Роханский? Экой мастер драгоценных безделиц нашёлся! Король Лихолесский, отец Леголаса, хоть и славился любовью своею трепетной к камням драгоценным и украшениям сверкающим, да только вряд ли б смог с непоколебимой уверенностью сказать, где какое колечко отлито. Что о принце-то говорить? Не гном, поди, чтобы мелочи этакие различать. — Пока над первыми вопросами раздумываете, потрудись, Леголас, ответить на следующий: откуда уверенность в том, что перстень в Дориате отлили? Ужели все средиземские побрякушки по пересчёту знаешь? — По пересчёту не знаю, – на диво быстро ответил лихолесец, – А на этот из тысяч других укажу. – С явным усилием поднявшись, он накинул на голову капюшон плаща, – Наставнику моему первому он принадлежал. Звал тот Дориат родиной, а сам явился одному Эру ведомо из каких мест. Перстень сей, созданный малоизвестными, но талантливыми мастерами, по его словам, преподнёс ему в подарок король Тингол. Резко обернувшись к Итильвэн, эльф подался вперёд, заглядывая в смотрящие в никуда глаза. — Даэрон. Его звали Даэрон, – твёрдо отчеканил он. Лихорадочный взгляд эльфийки остановился на Леголасе, губы неразборчиво шептали слова то ли пророчества, то ли молитвы. Отшатнувшись назад, Ультэ вдруг протянула руки к лихолесцу и вцепилась тонкими подрагивающими пальцами в шелковистую ткань его плаща. — Он жив... не погиб... скажи мне... Не молчи, молю!.. скажи, что он выжил!.. скажи, что не ошибся!.. – её шёпот был едва различим даже в полнейшей тишине Едва ли кто мог сказать, каким потрясением явилась для Боромира – стороннего вконец запутавшегося наблюдателя – эта безумная сцена. Ему не нужно было видеть лица эльфийки, чтобы с безупречной точностью сказать: непроницаемая маска, за долгие столетия въевшаяся в идеальную белую кожу Бессмертной, сорвалась, разбиваясь на тысячи, мириады сверкающих осколков. Сокрытые за ней, как за ледяной стеной, чувства: страх, отчаяние, боль – вновь перестали быть её тайной, запретной и ненавистной тайной, что с тщанием скрывалась за неприступной крепостью равнодушия. Итильвэн, истинная, настоящая, такая, какой её страстно желал узнать Боромир, предстала пред ними, больше не пряча рвущей её душу на части ничем не растворяемой печати боли. Не грозной воительницей, так горячо любимой гондорскими стражами за непокорный характер, а обычной девушкой, трепетно хранящей в сердце образы давно ушедших, образы, не отпускающие её. Только сегодня Боромир видел её такой... слабой?.. Нет, сломленной обстоятельствами. Она дрожала. Дрожал и её тихий голос, а пальцы всё крепче сжимали ткань. Ниже лихолесца почти на пять дюймов, Итильвэн казалась мужчине ещё меньше. — Он жив, – бросил эльф презрительно, – Ошибки быть не может. Поразительные вещи! Тот, о ком Итильвэн говорила с такой любовью и отчаянной надеждой, вызывал у Леголаса лишь презрение и сарказм. Тон эльфа любого заставил бы испуганно отступить, оставив при себе так и неозвученные мысли. Однако Ультэ не шелохнулась. Она по-прежнему стояла напротив него, отчаянно вглядываясь в пронзительные глаза. Отчего-то, подумалось Боромиру, она невольно сравнивала их с окружающими путников со всех сторон ледниками, холодными, мёртвыми. Но вот руки эльфийки опустились, оброненный у камня кулон был поднят. Не оборачиваясь, не говоря ни слова, она торопливо, почти бегом, зашагала по незримой тропке и вскоре исчезла в сгущающейся с каждой минутой темноте, любовно принявшей Бессмертную в свои заботливые объятья. Усилием воли заставив себя подняться, гондорец передал перстень эльфу и решительно последовал за Итильвэн, уже через пару шагов начав по пояс топнуть в глубоком снегу. Проблема эта, ставшая привычной с начала пути через злосчастную гору, сейчас показалась Боромиру вдвое труднее. Усталое тело отказывалось подчиняться, однако упрямство, прославившее его в землях Гондора и Рохана, толкало его вперёд, заставляло с большим упорством разгребать колючий снег окоченевшими пальцами, оставляя позади лихолесца. Идти за Ультэ было, вестимо, глупостью несусветной – куда там человеку с его тяжёлой поступью за легконогой эльфийкой угнаться? – но нечто с тревогой нашёптывало ему, что оставлять её, бросать наедине с рвущими душу мыслями, нельзя. Да и как знать, не вернутся ли их недавние знакомцы, учуяв слабость заплутавшей части отряда. — Напрасно потратишь силы. За ней тебе не угнаться. Яростно сверкнув глазами, мужчина с ещё большим рвением начал пробиваться вперёд. Что может знать эльф о ней? Ничего! Она для него лишь книга с идеально-белыми страницами, коих до сих пор не коснулись чернила. Откуда ему знать, несётся ли она куда-то в неизвестность, обгоняя ветер, или стоит за поворотом, по-прежнему сжимая в руке родной чёрный кулон да глотая непрошеные слёзы? — Ежели мне... не угнаться, эльф, рискни нагнать её.. сам, – тяжело дыша, произнёс Боромир. – Она от тебя бежит... — Она бежит от прошлого, – перебил его лихолесец, не тая резкости в голосе. – Мы все от него бежим. Спотыкаемся, падаем, боимся назад оглянуться. А память не уничтожить. Её оковы на нас наброшены. Энтэль известно об этом. Но слишком многие тропы ведут её на целые столетия назад. «Как и меня», – горько заключил он, глядя на серебряный перстень, лежащий в раскрытой ладони. — Что ты можешь сказать о ней, эльф? – зло сплюнул гондорец, – Ты знал её раньше? Знал Итильвэн? — Нет, – с горькой усмешкой произнёс Леголас, – я никогда не знал её. Боромир вздрогнул. Куда исчезли резкость и холодность из голоса Лесного принца? «Нет». И столько всего в этом тяжёлом, сказанном так безнадёжно-просто «нет»... Словно разноцветный вихрь сцепившихся в неравной схватке чувств готов был пробить брешь в стене, окружавшей сердце молодого эльфа. И теперь гондорец невольно спрашивал себя: «А так ли правдиво оно на самом деле, это пресловутое «нет»?..» Метель, которую они, не щадя оставшихся сил, старались обогнать ещё с рассветных сумерек прошлого дня, настигла их несколько часов назад, стерев в порошок возможность примкнуть к остальной части отряда к следующему полудню. Снежное крошево, кружившее вокруг них в неистовом своеобразном танце, нещадно кололо глаза. Мир казался абсолютно белым, таким белым, что хотелось испуганно оглядеть себя, желая убедиться: а не исчезли ли краски вовсе? Но, поднимая замерзшие руки, Боромир видел всё тот же надоедливо-белый цвет. Белые перчатки, белый плащ, белый камзол. Мокрый снег облепил путников с головы до пят, превращая их в своеобразное дополнение однообразной окружавшей их подобно клетке картины. В такой ледяной кутерьме гондорец не мог видеть эльфов. Знал только, что упорная и замкнувшаяся в себе Итильвэн бредёт где-то впереди, хватаясь за скользкие ледяные стены, что неустанный Леголас, привычным движением касаясь оперения стрел в колчане, бредёт чуть позади него, готовый в любое мгновение отправить врага в забвение. Да разве увидишь его, врага этого, в разыгравшуюся не на шутку непогоду? В стонущем белоснежно-сверкающем мире, где один неверный шаг – верная гибель. ...Из снежной завесы вынырнула укутанная в серый плащ фигура и, удерживая срываемый ветром капюшон, двинулась к Боромиру. Дёрнувшись, мужчина почувствовал, как руку, легшую на эфес меча, сжимают железной хваткой чьи-то пальцы. В глаза бросился изящный рисунок на наруче, изображающий символичный узор лихолесского двора. — Ты что творишь, эльф?! Это может... – яростно прошипел Боромир, указывая на медленно продвигающуюся к ним фигуру. — Энтэль вернулась, – просто ответил лихолесец, отпуская сына наместника. – Тебя уже, поди, усталость слепит, друг. Наши враги при сильнейшем желании не вместятся в такие маленькие одежды. Вот дивно было бы глянуть, как сауроновские шавки девичий корсет натягивают! Боромир хмуро сдвинул брови. Развеселился, наконец, пересмешник длинноухий! Оттаял-таки острый эльфийский язык! Однако мужчина не мог не признать, что легче на душе стало с исчезновением из голоса эльфа напряжённо-настороженных ноток. Привык он, что ни говори, к смешливости лихолесца за недолгое время похода. Пусть лучше шутки шутит да фразочками язвительными спутников своих подгоняет, как будто ноги заговаривая их, чтоб быстрее шли. Между тем, неизвестная, которую мужчина ошибочно принял за врага, приблизилась к ним. Глаза эльфа не подвели его: сражаясь с ветром и летящим в лицо колючим снегом, к ним шла именитая леди Гондора. Первым порывом Боромира было броситься к ней навстречу и хорошенько обругать за своевольную отлучку. Возраст её насчитывал века, перешедшие в тысячелетие, а она по-прежнему оставалась сумасбродной девчонкой, знать не знавшей значения слов «осторожность» и «опасность»! Часто отчитывая гондорских воинов-разведчиков за неосмотрительность и «непростительную забывчивость о всяческой осторожности», Итильвэн подчас сама напрочь забывала в стычках с врагами о неприкрытой спине, в походах – о приказах командира на долгое время отлучаться из лагеря в одиночку. И себе она не изменяла по сей день. Вытряхнув из капюшона снег, Итильвэн глянула на мужчин из-под покрытых инеем ресниц. — Впереди пещера есть, – отбрасывая лишние предисловия, оповестила она. – Не менегротские залы, да выбор нынче не наша привилегия. Молча пожав плечами, Леголас прошёл мимо Боромира в указанном эльфийкой направлении. — Ты даже ничего не скажешь ей, эльф? – вопрос человека догнал его у небольшого спуска, – Объясни ей, что бездумно бежать чуть ли ни в пасть к псам Саурона – дерзкий поступок маленького ребёнка! Уж тебя-то она наверняка поймёт. Спутники Леголаса при всём желании не смогли бы заметить саркастичную и отчасти печальную ухмылку, на мгновенье искривившую бледные губы. А заметь они – значение её, вероятнее всего, осталось бы для них чем-то непонятным, бессмысленным. — Uuner uma! – весело выкрикнул лихолесец в ответ, незаметным движением касаясь тонкой белой полоски шрама, начинавшейся от середины ладони и скрывающейся под кожаным наручем. — Что он сказал? – спросил Боромир у Итильвэн, руки которой с фразой эльфа безвольно опустились, позволяя ветру сорвать капюшон. — Не удавалось, – изумлённый шёпот девушки был едва-едва слышен, – никому это не удавалось... Тяжёлый взгляд изумрудно-зелёных глаз уперся в широкую спину эльфийского принца. Что за смысл в словах твоих, аранен? Что за маску ты выбрал для себя на сей раз? ...Шелковистое покрывало сна соскользнуло с опущенной головы эльфийки, разгоняя молочно-белую дымку перед глазами. Ирмо, на диво быстро заманивший усталую путницу в своё эфемерное царство, столь же быстро и беспритязательно распрощался с ней, напоследок ласково прикоснувшись незримыми губами к её лбу. Зябко поёжившись и поведя затёкшими плечами, эльфийка подтянула колени к груди. Становилось холоднее. Истинно сказывают, что карадрасские морозы и бессмертного дрожать заставляют. — ‘Quel amrun, arwen en amin*. Инстинктивно дёрнувшись от неожиданности, Энтэль больно стукнулась локтем о каменную стену. — Морготову душу! – выругалась она, потирая ушибленное место и вперив злой взгляд в спину лихолесца. Он, по своему обыкновению, сидел почти у самого входа в пещеру. Неподвижный и едва различимый в полумраке, так бережно скрывающем его от чужих глаз. Будь Ультэ человеком, она бы ни за что не разглядела тёмную фигуру эльфа здесь. Лишь волосы, его волосы цвета спелых колосьев пшеницы, служили своеобразным маяком, выделяя его в этом холодном пустом полумраке. Стоило отзвучать эху своеобразного и отнюдь не допустимого для леди ругательства, раздался тихий смех лихолесца, резво оттолкнувшийся от низких сводов пещеры. Энтэль вздрогнула. Эру свидетель, на душе у неё стало куда легче от осознания того, что мрачность Леголаса медленно таяла, подобно снегам в тёплые мартовские дни. Однако доколе непонятное ей чувство, осознание, и даже, вероятно, убеждение с новой силой захлестнуло её. Порой, вот как сейчас, ей казалось, что лихолесский принц знал о ней едва ли не больше, чем она сама. Проклятый странный эльф... — Куда Боромир подевался? – вопрос сорвался с языка сам собой, едва эльфийка подумала о темноволосом воине, – Признавайся, лучник, в кого ты его обратил? Колдовством своим лихолесцы каждому средиземцу известны! Сказала и тут же мысленно прокляла себя. Ах, глупая, какая же она глупая! Из десятковГу вопросов, которые уже не первый день мучили её, почти лишая сна, из всех этих вопросов, среди которых неоднократно встречались имя Даэрона и его дориатский перстень, она умудрилась задать самый несуразный! «Язык женщины опережает её мысли», – когда-то глубокомысленно подметил Кайдан. И, как всегда, не прогадал. Все женщины: что люди, что гномки, что эльфийки – похожи друг на друга. Одинаковые дурашки, когда им выпадает особенно привлекательный шанс узнать что-то, давно их интересующее и, очевидно, немаловажное. Все одинаково несут отменную чушь. Леголас, конечно, знать не знавший о происходящем в голове Энтэль, глянул на неё через плечо да как-то особенно весело улыбнулся. — Колдовством, говоришь, известны? Что ж, отрицать не стану. Слава шагает далеко впереди нас. Вот только, признаться честно, последние два тысячелетия не ладится у нас с колдовской кровью. И сами-то в белок обратиться не можем – какой там других обращать! — А отчего именно в белок? – несколько оторопела Энтэль, нисколько не ожидая подобного ответа. Да и к чему кривить душой – вообще не ожидая никакого ответа. Расщедрившийся на бесполезные – абсолютно никчёмные! – разговоры Леголас привалился спиной к каменной стене, и теперь Ультэ отчётливо видела его профиль: нос, острые скулы, линию подбородка. Даже такой, с трудом различимый во тьме, он всё равно был прекрасен. Сын своего отца, потомок древних королей Перворождённых. Чистокровный. Истинный синда. — Нолдорские князья Имладриса не жалуют чёрных белок, – произнёс лихолесец. Подсел ближе, протягивая ей краюшку зачерствевшего хлеба, – А Боромир твой минут с пятнадцать назад бодрым маршем на разведку отправился, – почувствовав на себе упрекающий взгляд девушки, лихолесец поспешил оправдаться: – проще остановить летящего дракона, нежели упрямого до крайности сына Гондора. Этим он порой удивительно напоминает Эстэля. У гондорцев, вестимо, упрямство в крови. — Эстэля... Арагорна? – с благодарностью приняв скудную пищу, Энтэль нечаянно задела тонкий шрам на ладони эльфа. Замерла, выпуская из разжавшихся пальцев хлеб. ...Тонкие губы лихолесца скривились в жалком подобии улыбки, хотя любой, кому выпало бы несчастье увидеть его в этот момент, с уверенностью заявил бы, что в глазах молодого эльфа, всегда скрытых под капюшоном, полыхала ярость. Прислонившись к колоне перед дверью, ведущей в сад, он уж больно равнодушно осматривал клинок с серебряным лезвием, рукоять которого Энтэль сжимала до побеления костяшек. Просто стоял, ни пытаясь отговорить или остановить её. — Убирайся, Лаэнсул. Всеми Валар заклинаю, убирайся с дороги, – тихо, едва ли не шёпотом, попросила эльфийка, – Произошедшее тебя не касается. Натянутая улыбка юноши превратилась в оскал, поза стала ещё более расслабленной. Он не собирался уходить и явственно давал понять это. — Лаэнсул, молю... уйди, – голос дрогнул от гнева. Лихолесец не пошевелился, продолжая молчаливо наблюдать за ней. Блеснул попавший в лунный свет занесённый клинок. Она никогда не причинит ему вред. Никогда. Но необходимо, чтобы он отошёл, чтобы позволил ей расплатиться с затаившейся где-то в городе тварью по счетам, чтобы не мешал уничтожить... Сильная рука обхватила острое лезвие, и по нему заструились тёмно-алые ручейки, маленькими каплями падающие на мраморные плиты пола. — Ты не ведаешь, что творишь, – отрывчато произнёс лихолесец, словно не чувствуя боли. Коротко зарычав, Энтэль дёрнула клинок на себя, вытягивая его из ладони эльфа и оставляя кровавый след от середины предплечья до ладони. Отступив на пару шагов, вздрогнула, будто лишь сейчас осознав произошедшее. Молодой эльф отряхнул руку; россыпь тёмно-алых капель-алмазов рассеялась по полу, оставляя странный своеобразный рисунок. Рукав светлой рубахи стремительно приобретал насыщенный яркий цвет крови, а сквозь прорезь теперь отчётливо виделась глубокая рана от клинка Энтэль. Опуская глаза, она видела ту же яркую жидкость, неестественную на серебряном лезвии. Его кровь... Палец ласково очертил линию, наискось прорезавшую ладонь. Сердце сжалось от непонятной тягучей боли. — Кто ты? – тихий шёпот показался безумный криком. Леголас приблизился к эльфийке, убирая с бледного лица чёрную прядь. Тело охватила невольная дрожь, когда горячее дыхание коснулось её щеки, заставляя всё внутри затрепетать. Здесь. Всё это время рядом. Жив. Невесомый поцелуй опустился на висок. — Я не он, – Три слова, жестокие, беспощадные. Оттолкнув лихолесца в сторону, Энтэль вскочила на ноги. — Пора уходить! – без предисловий заявил Боромир, полмига спустя ввалившийся в пещеру. И словно подтверждая его слова, снаружи раздался угрожающий вой. * - Доброе утро, моя леди.