Широй Тенши

Это был февраль. Повсеместно далеко не самый теплый месяц года, но в стране Огня нет зимы, поэтому даже такой дождливый месяц, как февраль, казался вполне приемлемым. Хотя нет, он был самым лучшим, ибо под звуками водяной барабанной дроби нельзя различить крики о помощи, что порой разносились из пустынных комнат забытого Богом дома, находившегося, казалось бы, в совершенно не подходящем для этого месте, а именно в центре Конохи. Но, тем не менее, мало кто подходил к небольшому японскому домику, чьи брусья под действием непогоды и времени без должного ухода и внимания постепенно ссыхались, пуская глубокие трещины в толстой древесине. Неприглядный, серый, с грязной верандой и пожелтевшим и засохшим садом, он представлял собой жалкое зрелище, напуская на прохожих всем своим запущенным видом уныние и скорбь. И в этом доме уже больше года жила девочка с большими черными, но бесконечно пустыми глазами. Она не выходила за пределы сада, лишь только иногда мелькая в желтом цветнике белой тенью. Не разговаривала с соседями, что поначалу каждый раз, заметив исхудавшую фигурку, непременно подбегали к ограде, чтобы посмотреть либо спросить какую-то нелепицу, однако она была глуха к их словам, скользя безразличным взглядом по упитанным розовым лицам. Вскоре соседи привыкли и перестали тревожить юную особу омерзительными для нее вниманием, сочувствием, постепенно забывая о существовании одинокого ребенка в глуши заросшего сорняками дома. Но все же был один человек, что непременно напоминал о себе. Каждый раз он вновь и вновь приходил к выцветшей оградке, заглядывал внутрь, стучался в дверь. И именно в эти моменты ребенок тихой мышью забивался в угол, равнодушным взглядом изучая видневшееся (сквозь небольшие разрывы плотной рисовой бумаги раздвижной стены) взволнованное лицо мужчины, что так часто приходил к ним домой, когда родители были еще живы. Он не оставлял попыток, не бросал на произвол судьбы как другие, упрямо принося с собой каждый раз еду, одежду и деньги. Но она не брала ничего, медленно умирая от голода в пустой комнате под съеденным молью одеялом. Иногда он все же пробивался в дом, вытаскивая ребенка из смертельного сна, откачивая, вновь и вновь стараясь достучаться до закрывшегося сердца и упрямого мозга. Но она была глуха. Несносный, непослушный ребенок сбегал из больницы, из семьи, что приняла его после смерти родителей. Она отказывалась покидать родительский дом, наглухо запечатав себя в тонких стенах мира, в котором когда-то была счастлива. И мужчина внимал ее крикам. Черствое сердце АНБУ изъедалось кровавыми шрамами, но мужчина уходил, вновь оставляя ребенка одного. Позволяя ей плакать и просить о помощи, которую уже никто не мог дать, ибо то, что ей было действительно нужно, давно растворилось, погрузившись в сырую землю на окраине. Мать не придет (и ее нежные руки не прижмут к сердцу белокурую головку, мягко шепча нежное слово), и отец не поспеет к ужину. Все рассыпалось, словно огромное зеркало, обрушившееся на каменный пол, и осколки теплых воспоминаний сейчас только резали худые руки, превращая разум девочки в водоворот адских грез. Так шел весь год до этого самого месяца. Февраль. Такой сырой, неприветливый и серый период в деревне скрытого Листа, однако... Тихий троекратный стук раздался эхом в пустом помещении пыльной комнаты, и девочка резко подняла голову, на мгновение удивленно распахнув глаза. Это был не тот мужчина, что надоедливо тянул за уши само ее существование, это были даже не соседи. Так стучал лишь один человек в ее жизни... Всегда, когда он должен был уходить на долгую и изнуряющую миссию, он кошкой подходил к детской и, словно прося прощения, троекратно стучал, но так тихо, что услышать этот звук можно было, только замерев на месте. Но она слышала его и прощала, прося вернуться как можно скорей целым и невредимым. И каждый раз по приходу он повторял эту процедуру, что вскоре стало для них традицией. - Папа! - охрипший голос эхом обволок ребенка, что, сорвавшись с места и запнувшись, молнией подскочил к двери, распахивая перегородку. И сердце в тот же момент упало, когда на пороге оказался... мальчик. Его черные волосы отливали синевой, а удивленные темные глаза уставились на взлохмаченную уже практически посеревшую девочку. - О, как, - только и смог выдавить он, заметив, как удивление в женских глазах сменяется растерянностью и паникой, - привет. Она ничего не ответила, не справившись со своим волнением и неожиданным разочарованием, что буквально накрыли с головой, ребенок повалился на колени тяжело дыша. К горлу мгновенно подкатил огромный ком, а в уголках глаз неприятно защипало. - С тобой все нормально? - мальчик хотел было сделать шаг к ней навстречу, но осекся, заметив, как тихо затряслись худые плечи. Он не смог более ничего сказать, растерянно кладя небольшой сверток у девичьих ног, он тихо сел рядом, оперевшись спиной на перегородку, наблюдая за тем, как лениво плыли белые рваные облака на голубом шелке. Они просидели так до вечера, не сказав ни слова, и даже перед самым уходом никто из них не посчитал нужным произнести что-то на прощанье. Однако на следующий день он пришел снова. И снова. Вновь и вновь принося тетради с домашними заданиями из академии (что успешно закидывались в крайних угол), он садился возле девочки, молча наблюдая за цветением и течением времени. Постепенно тетради заменили Тайяки, а молчание — единичные фразы, что мало-помалу переходили в предложения, а те, в свою очередь, не в совсем живую, но беседу. Так текло время, и спустя месяц девочка уже с охотой ждала своего постоянного гостя, постепенно раскрывая засохшие лепестки под молчаливым и добрым взглядом темных глаз. Она сама не поняла, когда и почему так получилось. Зачем открыла дверь во второй раз, прекрасно понимая, что это он. Почему в третий... Что же именно случилось и как этот мальчик смог проникнуть в ее душу, она не знала, но была благодарна ему за те минуты молчания, что он провел в ее забытом Богом доме, просто сидя рядом. Смотря без жалости и сожаления, воспринимая ее такой упрямой, молчаливой и безразличной, он разделил с ней часть своей жизни, разрывая нить отчаянья, что постепенно начинала стягивать ее горло.

Вильгельма - 7,5 лет.