Выстрел в ночи

Конечно, Уэбб намочил повязку, сунув руку под воду. Не просто так сунув, а основательно. Целлофаном затянуть её не додумался, потому пришлось прошлую разрезать, вновь нанести мазь и бинтовать запястье. Как Тони и думал, его наградили ещё одним внушительным синяком, отчего часть привлекательности он потерял. Вспоминал слова Мелиссы, неустанно повторявшей, что у него красивое тело. Когда она это говорила, синяков не было, повязки на запястье не наблюдалось. Теперь имелось и то, и другое. Уэбб старался на этом не зацикливаться, как и на том, что одежда загажена. Комната в мотеле, в котором они оказались в эту ночь, ничем не отличалась от сотен таких же комнат. Ничего примечательного, ничего необычного. Внизу, в баре было накурено, а ещё воняло дешёвыми спиртными напитками, комната же походила по оформлению на декорации какого-нибудь боевика, в котором герой, спасаясь от правосудия или врагов, пускается в бега и прячется в таких вот комнатках. Не слишком больших по размеру, дурно оформленных, но Тони это неожиданно нравилось сильнее, нежели роскошный номер отеля, в котором он обитал всё это время. Пить в этот вечер они с Себастьяном ничего не стали, но Уэбб и по данному поводу никакого сожаления не испытывал. Он наблюдал, как летит на пол френч, за ним привычная фуражка. Его самого толкнули на кровать, как в том видении. Но он вывернулся из объятий и отправился смотреть, какие апартаменты ему отвели. Рудерт снял два номера, хотя прекрасно знал, что вторая комната останется пустовать. Это делалось больше с целью личного комфорта, нежели ради конспирации. Одна из комнат оказалась крайней на этаже, вторая соседствовала с ней. Себастьяну было приятнее думать, что соседи не станут ломиться к ним, требуя немедленно прекратить. Если же рискнут, то будут посланы на хер, без промедления. Решив не повторять ошибок прошлого, Тони обмотал вокруг запястья целлофан, скрепляя его скотчем, только тогда отправился в душ. Дверь номера хлопнула. Рудерт, скорее всего, отправился к себе. Уэбб думал, что минуты промедления способны испортить всё; решимость его просыпалась приливами, так же стремительно угасая. Вновь вспомнился Картер. Он частенько в голову лез, напоминая о своём существовании, хотя Тони никогда не интересовался дальнейшей судьбой этого человека. «– Я не сплю с мужиками. – Пока. – И не собираюсь. – А хочется?» Да, хочется. До безумия хочется. Относительно «не собираюсь» – это он хватил лишнего, но почти не солгал. Двадцать четыре года воздержания считаются? Это для многих перебор. Он не торопился расставаться с девственностью. Признаться, не думал, что вообще это сделает. Никаких предпосылок не было, однако... Тони высушил волосы феном и вышел в спальню, прикрывшись лишь полотенцем. Вещи бросил в ванной, полагая, что рано или поздно доберётся до них и сможет избавиться от ощущения, будто выкупался в бассейне, где вместо воды пиво. Рудерт ждать себя не заставлял. Он успел вернуться, рубашку свою снял, брюки тоже расстегнул. Уэбб, представлявший, как они в порыве страсти будут срывать друг с друга одежду, подозрительно не испытал разочарования, понимая, что так лучше, не придётся тратить время на дополнительные вещи. Верхний свет не горел, помещение озаряло лишь слабое свечение настольной лампы, это было оптимально. Синяки становились практически незаметными, если не искать их нарочно, не акцентировать на них внимание. Себастьян не акцентировал. Тони не представлял, как всё будет проходить. После проваленных экспериментов, проведённых неоднократно, он начал сомневаться в себе; нужно было что-то делать, не стоять и смотреть друг на друга. Он потянулся, решительно рванул скотч. Резкий звук заставил его выпасть из коматозного состояния. Уэбб распустил концы полотенца, позволяя вещи упасть к ногам, перешагнул через неё. Понял, что соблазнитель из него хреновый, и уж точно, он – не тот человек, секс с которым Рудерт сможет назвать умопомрачительным. Скорее, так. Нелепое ёрзанье по простыне, потом разочарование и стремление не смотреть друг другу в глаза, потому что от произошедшего никакого удовлетворения. Себастьян его поступок не прокомментировал, вместо этого подошёл к Тони, коснулся пальцем подбородка, немного задрав вверх, чтобы разглядеть в полумраке выражение глаз. Оба не проронили ни слова, предпочитая молчание долгим предшествующим речам. «Уверен?» – спросил взгляд одного. «Никаких сомнений», – последовал безмолвный ответ. Рудерт почти забыл о том, каково это – заниматься сексом не со шлюхой, потому на первых порах нервничал не меньше, сомнения оставались. С девственниками он точно никогда любовью не занимался. Валентайн не был шлюхой, однако достался Себастьяну не невинным мальчиком, а опытным юношей, несмотря на свои восемнадцать. Для того чтобы набраться опыта, не нужно было проходить через сотни рук, достаточно иметь одного постоянного любовника. От Уэбба мастер-класса и инструкций ждать не следовало, потому пришлось всю ответственность брать на себя. Перестав задирать подбородок, он провёл пальцем по щеке, после чего потянулся к Тони за поцелуем. Во всяком случае, это у них должно было получиться, поскольку практиковалось неоднократно. Ладони скользнули по обнажённой коже, оглаживая её, ощущая гладкость, теплоту. Близость другого человека действовала одуряюще. Уэбб не знал, что нужно делать, но действовал на уровне инстинктов, обвил шею Себастьяна руками, а бёдра – ногами, позволил подхватить себя и добраться до кровати. Его однозначно смущало происходящее, но он хотел этого. Даже думая о том, как позорно для представителя сильного пола будет разводить ноги под другим человеком, принимать в себя твёрдую мужскую плоть, хоть природой для этого не предназначен. Сколько раз ещё за этот вечер чувство стыда заставит его смутиться и пожалеть о собственном решении? Да плевать. Его мир сузился до пределов комнаты придорожного мотеля, до кровати со старыми простынями, на которых наверняка неоднократно имели проституток, подхваченных на трассе. До пределов того мира, который больше подходил преступникам и маргиналам, а не звезде, коей считался Тони. Своя доля популярности у него имелась, он был узнаваем, но здесь, в этой комнате он словно стал другим человеком. Не той шлюхой из клипов, смотревшей с экрана, призывая одарить её вниманием, не эпатажным фриком с размазанной подводкой, что находился на сцене. Тони Уэбб – отдельно, Энтони Фрэнсис Уэбб – отдельно. Как два разных человека. Тони был чужим здесь, но этот мир распахнул для него объятия, и отказа за предложением не последовало. Себастьян сорвал с кровати покрывало, уложив Уэбба спиной на простыни, опускаясь сверху, продолжая целовать его медленно, размеренно, со вкусом, давая привыкнуть, но не позволяя говорить или высказывать сомнения относительно правильности всего происходящего. Тони обвивал руками шею Рудерта, притягивая к себе, чтобы тот не подумал отстраняться. Грубая джинсовая ткань касалась внутренней стороны бёдер, но это ощущение почему-то было иным, непривычным. Не так, как в моменты, когда сам надеваешь брюки. Уэбб просунул ладонь между телами, стараясь залезть Себастьяну в штаны, но его руку отстранили, не позволив вести активную игру. Уэббу предписывалось в этот момент только узнавать новое о своём теле, постепенно открывая в себе ту самую чувственность и сексуальность, о которых так любила повторять Мелисса. Добрая душа, вызывавшаяся самостоятельно подобрать Тони любовника. Она неслабо удивилась бы, узнав, что он обошёлся своими силами. Рудерт опёрся одной ладонью на кровать, второй потянулся, чтобы убрать волосы от шеи, коснулся губами того места, где целовал однажды. Но вряд ли тогда Уэбб сумел разобраться в своих ощущениях, теперь его целовали медленно, сначала невесомо, потом увереннее, прихватывая кожу губами, касаясь языком. Всё-таки Тони не был асексуалом. Это и раньше становилось понятно по его реакции, теперь снова получило подтверждение. Он возбудился от происходящего, у него стояло. Впрочем, у самого Себастьяна – тоже. Уэбб ощущал твёрдость чужого члена через ткань джинсов, которые Рудерт с себя до сих пор не снял, продолжая заниматься шеей Энтони. Коснулся языком ямки между ключицами, провёл ладонью по животу, не касаясь плоти, так нуждавшейся во внимании в этот момент. Тони казалось, это будет продолжаться вечно – жар, похоть и неудовлетворённость. Он желал потрогать себя, хотя обычно делал это крайне редко и неохотно, не потому, что разрядка не требовалась, а потому, что просто не нравилось подобное. Он не испытывал удовлетворения от собственной руки, о том, чтобы совать в себя пальцы речи тоже не шло, это казалось крайней степенью отчаяния, потому Уэбб оставался унылым девственником, в двадцать четыре года не знающим о сексе ничего. Кончик языка коснулся головки, пробуя на вкус выступившую смазку. Уэбб всхлипнул, ощущая острую потребность тут же зажать себе рот ладонью, но удержался от столь истеричного жеста. Запрокинул голову, когда его приласкали не только мимолетным прикосновением, но и взяли в рот, позволив наслаждаться теплотой, влажностью. Мягкостью губ и движением языка. Развёл ноги шире, не отдавая отчёта в своих поступках, не понимая, что именно делает. Или понимая, но отказываясь стыдиться происходящего. Тони не помнил, скорее, не знал, откуда на кровати появилось всё необходимое. Море неприличного серебристого конфетти и смазка, для которой он не придумал красивого сравнения. Себастьян растирал её в пальцах, согревая, попутно вновь вернувшись к губам, касаясь их, втягивая Уэбба в глубокий долгий влажный поцелуй. Тони не протестовал, ему нравилось всё, даже то, как ему развели ноги, коснулись пальцами, осторожно погладили, прежде чем толкнуться внутрь. Засунуть пальцы оказалось не так уж сложно. То есть, вообще не сложно. Во всяком случае, пока их было два. Один – совсем легко, второй – проблематичнее, но тоже терпимо, не столь невыносимо больно, как чудилось в мыслях. Уэбб был настолько примерным мальчиком, что при мысли о прикосновениях к себе, его накрывало ступором, зато от действий другого человека было хорошо настолько, что дышать получалось через раз. Тони казалось, что ещё немного, и сознание его покинет, он кончит только от этих размеренных движений пальцев внутри его тела. Он не представлял, как от этого может быть хорошо, но там, где рационализм вопил о невозможности, реальные действия доказывали обратное. – Кончи, если хочешь, – шепнули ему на ухо, впервые произнеся хоть что-то. Прикусили мочку уха, сжав на ней зубы; накрыли сверху своим телом. Собирался задать нелепый вопрос относительно планов Рудерта на вечер, потом понял, что одним разом всё не ограничится. Сколько? Неизвестно. Но точно – неоднократно. Его доведут до оргазма пальцами, ртом, членом. Как угодно. Вряд ли он станет противиться и сдавленно пищать, говоря, что ему совсем не нравится. Вряд ли он станет отбиваться и кричать «не надо». Да бесполезно здесь вопить, никто не услышит, все заняты своими делами, многие – сами трахаются, чужие вопли не вызовут у них подозрений. Пространные мысли; «не надо» Уэбб кричать не собирался. Вспомнить единственную попытку – заняться любовью с девушкой было не сложно, реально, поскольку это стало единственным полноценным опытом в жизни Тони. Относительно, ведь секса у них так и не получилось. Любви – тем более. Несколько минут невыразительных действий, оставивших смутное ощущение в душе, утвердили во мнении, что Картер прав. Уэбб мечтает не о представительницах противоположного пола. Не девушек хочет, предпочитая плавности и мягкости их тел упругие, жесткие мышцы, узкие бёдра, угловатость, в какой-то мере. Сам мечтает отдаваться. Если бы ему на ухо шепнули унизительную фразу: «Хочешь быть моей девочкой, Тони?», он бы вспыхнул, но не возразил. Лучше бы промолчал, прикусив язык, дабы не сболтнуть лишнего, но в мыслях признавался, что да, хочет. Себастьян до такой пошлости с презрительным оттенком не опускался, предпочитая молчание и действия долгим разговорам. Разорванная упаковка полетела на пол, действительно напоминая конфетти, Тони развёл ноги намеренно демонстративно, даже шлюховато, но после того, как кончил от чужих пальцев в заднице, сложно было изображать целомудрие. Тони-паиньку, как его называли в школе. Вряд ли теперь он может носить это прозвище, оно будет выглядеть насмешкой. Трогать другого человека было совсем не так, как себя. Он прикоснулся к Рудерту до того, как настала очередь латекса, растёр выступившую смазку, провёл по всей длине, с трудом представляя, как сможет принять в себя член. Промелькнула тень страха, но от задуманного он не отказался, потому сейчас и раздвигал ноги приглашающим жестом, без набившего оскомину «хочу тебя» или не менее затёртого «возьми меня». Это желание было видно в его взгляде, слова не требовались. Над ним нависли сверху, огладили бедро. Уэбб широко распахнул глаза. Да, всё-таки член был больше пальцев, потому больнее и непривычнее, но эта боль не смогла уничтожить возбуждение. Он подался вперёд, стараясь ускорить процесс, принять в себя сильнее, глубже. Рот ему закрыли поцелуем. Три толчка. Всего три толчка. Уверенных, но не стремительных, порывистых и быстрых. Размеренных, в чём-то осторожных. Тони положил ладони на плечи Себастьяну, продолжая целоваться, чувствуя прикосновение языка не столь сдержанное и неуверенное, как у него, а напористое, подчиняющее. Когда-то Уэббу казалось, что он умрёт от стыда, стоит только оказаться в постели с другим человеком и не просто так лежать, а отдаться ему. Теперь он не думал, как стыдно, он думал, что его представления были далеки от истины. «Педики везде», – говорил Блэйз Делани, не подозревая о том, что делится своими наблюдениями с одним из них. Впрочем, тогда ещё Тони сомневался. Он запросто мог оказаться пансексуалом, асексуалом, бисексуалом. Варианты есть всегда. Теперь он признал безоговорочно, что прошлые предположения ошибочны, он предпочитает мужчин. Одного конкретного мужчину, которому сейчас отдаётся. Уэбб не считался нежной девочкой в кружевах, не сходил с ума от обтягивающих вещиц, которые могли подчеркнуть всё, что только можно выставить на всеобщее обозрение, не был таким, какими обычно представляют педиков. Но он всё-таки желал мужчину. Вот так, как сейчас. Ему не хотелось удовлетворять себя одинокой дрочкой, испытывая наслаждение в процессе, но по окончании его лишь разочаровываясь и не веря правдивости слов, насколько оргазм прекрасен. Он просто не мог прочувствовать это на себе, шанса не представлялось. Теперь у него появилась возможность попробовать заняться сексом с человеком, которого он давно считал важной частью своей жизни, пусть даже это звучало глупо, учитывая срок их реального знакомства. Тони хотелось, чтобы его брали, имели, трахали. Любой из глаголов отлично подходил, поскольку суть его не менялась. Разной была лишь эмоциональная окраска. От размеренно-нежной, до грубой, словно речь идёт не о пай-мальчике, а о шлюхе со стажем, которой не привыкать к подобной вещи, когда все действия остаются за одним человеком. Пусть это он будет сдержанным, нежным, грубым. Животным, берущим, что ему причитается. Энтони нравилось всё. Мята, которой пахли волосы Рудерта, грубые прикосновения, горячие губы, которые не позволяли ничего сказать, вновь и вновь закрывая рот, чтобы не было лишних фраз и глупых вопросов. Он двигал бёдрами, заставляя Уэбба не только лежать под ним послушным бревном, но и отвечать. О, как же Тони отвечал! Мысли парили далеко, но в какой-то момент он словно запечатлел себя со стороны, увидев, с каким пылом отдаётся, как стонет, утапливая эти вопли в поцелуях. Как сучка. Пошлая, развращенная сучка. Брось ему в лицо эти заявления, он почувствовал бы себя смешанным с грязью, но когда всё выражалось в действиях, а не в словах, он наслаждался. Унизительное положение, когда его берут как женщину, когда почти не гладят, а грубо сжимают ладонь на бедре, когда кусают за губу, а он делает в ответ то же самое. Всё не важно. В комнате, казалось, закончился воздух. Тони было жарко. Он с силой провёл ногтями по плечам Себастьяна, запрокидывая голову, приоткрывая рот, чувствуя, как стремительно пересыхают губы. Облизнулся, вновь царапнул влажную кожу. Принять в себя чужую плоть оказалось не многим сложнее, чем сняться в клипе в полуобнажённом виде, что касается морального аспекта. От клипа больше неприятных ощущений осталось. От этого проникновения была боль вначале, потом словно что-то щелкнуло в голове, одно ощущение сменилось другим. Тони не чувствовал себя униженным, осознание того, что он чья-то сучка и девочка, нисколько не сбили настрой. Наслаждение на грани героинового прихода туманило мозги. Смазки было много, а боль получилась терпимой настолько, что Уэббу хотелось думать: проклятые хлюпающие звуки – единственное, что его напрягало – на её совести, и, когда он поднимется с кровати, по бедру не потечёт кровь. Рудерт был осторожен ровно в той степени, насколько эта осторожность требовалась. Он не носился с Тони как с хрустальным, но не пытался намеренно причинить боль, унижая и демонстрируя превосходство. Он не собирался заставлять Уэбба верещать от боли, а потом с удовольствием истинного садиста разглядывать кровь на простыне, которая при сексе мужчины с мужчиной – вовсе не доказательство непорочности и «я ждал только тебя». Ладонь соскользнула с бедра, обхватила член, уже привычно его сжимая, растирая смазку по головке, провела несколько раз вверх и вниз. Тони вонзил ногти в плечи Себастьяна, выгибаясь под ним в который раз, закрывая глаза и выдыхая то имя, которое никак не мог разобрать во время своего школьного видения. Во время ночного «приключения», если верить Йорку, он кричал «Призрак». Теперь Призрак таковым быть перестал, получив настоящие, вполне определённые имя и фамилию. Энтони кончил, испачкав спермой ладонь любовника, чувствуя ещё пару движений внутри своего тела, после – очередной грубый поцелуй на грани отчаяния, и Рудерт последовал за ним, ощущая, как сжимаются вокруг его члена растраханные мышцы. Когда Себастьян собирался предложить Уэббу отправиться в душ, Тони внезапно потянулся к нему, прижимаясь к губам, проводя ладонью по плечу. Это могло значить только, что он хочет продолжить начатое. – Ты завтра не сможешь сидеть, – просветили его. – Значит, буду лежать, – хмыкнул Уэбб. – Ещё вопросы? – Нет. – К тому же конфетти у нас много. – Конфетти? – удивился Рудерт, не сразу поняв, о чём речь. Тони подцепил серебристую ленту и продемонстрировал её Себастьяну. – Презервативы. – Почему конфетти? – Чтобы звучало красивее, – заметил Уэбб, опуская ладонь вниз, касаясь члена любовника, поглаживая уже не столь неуверенно, как прежде. Теперь он делал всё целенаправленно, надеясь, что действия не останутся без внимания и ответной реакции. Во второй раз они точно не трахались так, как в первый, когда были царапины, укусы, засосы и дикий, почти неконтролируемый ритм. Теперь Тони брали медленно, нежно, подводя к финалу, давая передышку и вновь начиная всё сначала. Лишь когда он собирался попросить, едва ли не умолять, дали желаемое. Поняли без слов. Только после этого Тони отправился в душ. Рудерт мог составить ему компанию, но понимал, что третий раз для Уэбба будет перебором. Ему и двух вполне хватит, чтобы завтра ползать, а не полноценно ходить, делая привычные размашистые шаги, не чувствуя никакого дискомфорта. У Тони были свои планы на ночь. Когда Себастьян устроился на кровати, к нему вновь придвинулись. Он ничего не успел сказать, равно, как и сделать. Ладони легли на плечи, прижимая, приказывая не двигаться с места, Уэбб старался проявить инициативу. Запустил пальцы в волосы, прижался к губам, облизывая их, проникая языком внутрь. Долго на месте не задержался, спускаясь ниже, целуя подбородок, шею, ключицы. Скользя вниз по торсу. Облизав ладонь, коснулся члена, а когда тот начал твердеть, не раздумывая, обхватил губами, выглядевшими основательно припухшими. Скромный юноша, прошлой ночью неуверенно опускавшийся на колени, дрожавший всем телом, давившийся спермой и блевавший от отвращения, стремительно менялся. – Надеюсь, это не побочный эффект от сегодняшней бойни? – поинтересовался Рудерт. Тони оторвался от своего занятия, посмотрел на него внимательно. – Нет, – ответил уверенно. – Мне просто хочется попробовать. Судя по энтузиазму, хотелось очень. Вчера он вёл себя скованно не только по причине отсутствия обширного опыта, а потому, что его фактически принуждали. Он предпочитал делать всё по собственному желанию. Ему нужно было самому захотеть. В этом таился залог успешного исхода дела. Минета в стиле «глубокой глотки» не получилось. Но то, что Уэбб сделал, было по технике – хреново, по ощущениям – прекрасно... Тони лежал на боку, завернувшись в одеяло, думая, что кровать сейчас выглядит не ахти. Измятые простыни, сперма, смазка. На полу серебристая фольга... Перед тем, кто придёт убирать номер и перестилать простыни, было стыдно. В остальном – ничуть. Себастьян в свой номер не ушёл, оставшись здесь. Он обнял Уэбба, прижимая к себе, перебирал его волосы, неожиданно придвинулся и поцеловал место между лопатками. – Тебе когда-нибудь снились кошмары? – спросил Энтони, повернувшись лицом к Рудерту. – Нет, – ответил тот. – Если ты о тех, что связаны с моими жертвами. – А какие снились? – Те, что связаны с давними событиями. – Валентайн? – уточнил Уэбб, понимая, что это верное предположение. Всё остальное не столь значимо и знаково в жизни Рудерта. – Да. А тебе? – Снились ли мне кошмары? – Да. – Время от времени. Думаю, как у всех людей. – Почему ты озадачился этим вопросом? – Не знаю, – Тони усмехнулся. – Само собой в голову закралось. – Боишься, что этой ночью они будут преследовать тебя? – Себастьян перехватил пострадавшую руку, прикоснулся к бинтам. – В том числе. – Хочешь, спою тебе колыбельную? – Серьёзно? – Почему нет? – Сентиментальный убийца... Мне казалось, это что-то за гранью. – Теперь убедишься в обратном. Так спеть? – Давай, – Уэбб провёл пальцем по наволочке, прикрыл глаза. Рудерт продолжал перебирать его волосы. Свет в комнате они потушили окончательно, теперь могли только по голосу определять настроение друг друга. Себастьян некоторое время сомневался в правильности своего поступка, потом всё же запел. На немецком, но Тони это было не в новинку. Гретхен пела так же. – Schlafe, mein Prinzchen, schlaf ein, es ruhn Schäfchen und Vögelein, Garten und Wiese verstummt, auch nicht ein Bienchen mehr summt... Уэбб улыбнулся, и подхватил строки с того места, где остановился Рудерт: – Der Mond mit silbernem Schein gucket zum Fenster herein, schlafe bei silbernem Schein, schlafe, mein Prinzchen, schlaf ein! Schlaf ein, schlaf ein! Его голос для исполнения подходил гораздо сильнее, к тому же был профессионально поставлен. Себастьян импровизировал. Вряд ли раньше ему доводилось петь колыбельные. Впрочем, Тони тоже на маленького ребёнка не походил. При таком раскладе ситуацию можно было найти абсурдной, но Уэбб видел в ней некое очарование. Послушно закрывал глаза, надеясь, что песня была выбрана намеренно, и Рудерт осознанно называет его «мой принц». Далее в голову полезли совсем странные ассоциации относительно маленького принца и его лиса. Мы в ответе за тех, кого приручили. Так? Кажется. Только здесь почему-то обратная ситуация. Не принц приручает лиса, а лис методично привязывает к себе принца. На этом моменте мысли Тони оборвались, он уснул.