Ночь Сказок

Неприятная пауза. То, чего я опасался с самого начала. Между нами вырастает щит. Обитый железными бляшками, с фамильным гербом — двухголовым вараном-переростком, на фоне трех ярко-красных полос. — Какая сука?.. — начинает Лорд тоном, от которого на гербе появляется четвертая красная полоса: «Склонен к насилию, опасен, нуждается в строгой изоляции». — Черный, — поспешно перебиваю я, пока красных полос не стало пять или даже, не приведи господь, шесть. — И не смотри на меня так. Я тоже виноват. Надо было получше к нему принюхаться, когда он вдруг вызвался посидеть с тобой. Если тебя это хоть немного утешит, я его чуть не отправил на тот свет. — А он — тебя, — усмехается Лорд. — Куда ему. Еще одна пауза. Лучше бы он ругался. Молчать этот тип умеет до жути выразительно. И долго. Так что мы сидим и молчим, а тишина сгущается вокруг душным облаком. Нечто странное присутствует в ней. Лорд скорее растерян, чем зол. Возможно, это результат лечения, а может, и что-то другое. — Что теперь со мной будет? — спрашивает он, когда я уже расстался с надеждой продолжить разговор. — Не знаю. Как повезет. Не слишком честно, но не говорить же, что шансов практически нет. Я бы и не смог. Лорд, тем не менее, сникает, как будто я сказал все как есть. — Дерьмо, — шепчет он. — Надо же было так вляпаться… Я молчу. Собственное бессилие пожирает меня. Скоро останутся одни кости. После смерти Волка довольно знакомое чувство. В свое время оказалось, что я вполне могу с ним жить. Теперь мне придется пройти через это вновь, утешаясь тем, что бывало и хуже. По крайней мере Лорд останется жив. Я смотрю на него и вижу, как он боится. Для него Наружность – самое страшное, что может случиться. Страшнее, чем застрять на Изнанке, страшнее, чем провести в Могильнике всю оставшуюся жизнь, и, наверное, страшнее, чем смерть. Сажусь рядом с ним на кровать и утыкаюсь носом в щёку – один из немногих доступных мне успокаивающих жестов. Я чувствую его дыхание, его волосы щекочут мой лоб, и как-то даже не верится, что всё это может исчезнуть. Лорд поворачивает голову и целует меня. Я тут же отвечаю. Я так скучал по нему. Было ужасно смотреть на его окаменевшую статую и осознавать, что ты ничего не можешь сделать, кроме как ждать. Я целую его жадно, потому что вот он, передо мной – тёплый, живой… А завтра его уже не будет. Сколько ещё раз мне придётся переживать подобное? Чувствую, как Лорд пытается стянуть с меня футболку и открываю глаза. На его лице застыло странное выражение обречённости и… смирения? Никогда бы не подумал, что гордый принц способен с чем-то смириться, пусть даже ему не подвластен исход событий. Я поднимаю грабли вверх и остаюсь без футболки. Неловко пытаюсь помочь Лорду раздеться, но протезы только мешают – потомок драконов раздражённо шипит, и я убираю их. Я не могу ни обхватить его, ни прижать к себе, так что я просто ложусь на спину и с удовольствием наблюдаю, как обнажается его тело. Удивительно, как он не понимает, насколько красив. Мне становится смешно, когда он подползает ко мне, заливаясь краской от смущения. Услышав мой смех, он становится не только смущённым, но и злым, и от этого ещё более красивым. - Что смеёшься, придурок? – гаркает он, кое-как усаживаясь мне на бёдра. Я вытягиваю шею, чтобы поцеловать его, но он не даётся. Занавешивает лицо волосами и не двигается. - Лорд, будь душкой, наклонись, - шепчу я, растеряв всю весёлость, потому что сидящий на моих бёдрах обнажённый молодой Боуи мешает мне вспомнить, над чем я смеялся, где я и как меня зовут. Его Величество всё-таки наклоняется. Я неловко обхватываю протезами его шею и впиваюсь в губы. Я знаю, что он в любой момент может отклониться, а я не смогу ему помешать, поэтому целую жадно, надеясь, что он никогда не уйдёт. Я открываю глаза, когда Лорд прерывает поцелуй и, тяжело дыша, рассматриваю его, пытаясь запомнить каждую черточку его лица, но только не глаза, нет, такими я не хочу их запоминать… Слишком много отчаяния для меня одного. Я не могу сдержать стон, когда Лорд медленно опускается на мой член. Мне уже всё равно, что нас кто-нибудь услышит. В голове всплывают воспоминания о других ночах в Могильнике. С похожим сюжетом, но другим главным героем. Я стараюсь редко вспоминать тебя. Стараюсь вообще не думать о тебе, но сейчас не выходит, потому что здесь везде ты – в белоснежных больничных кроватях, в чуть хриповатых стонах Лорда, даже в обоях, которые не сменили с тех самых пор… Здесь везде ты, Волк… Я понимаю, что сказал последние слова вслух, только когда чувствую пустоту и холод. Открываю глаза и вижу, что Лорд перебрался на самый дальний от меня кусочек кровати. Я не хочу оправдываться, потому что не чувствую себя виноватым. В Доме всё по-другому, не так, как в Наружности. Моё сердце поделено на три части — для трёх обитателей Дома, за которых я готов умереть. Или убить. Или всё сразу. Я не знаю, как ему это объяснить. Злой Эльф сидит, повернувшись ко мне спиной, но даже одна его спина настолько красива, что я не могу толком сформулировать слова у себя в голове. Как же я тогда сумею сказать ему, что сейчас я живу только засчет размеренных ударов той части сердца, которая принадлежит ему? Наверное, Золотоголовый даже не захочет меня слушать. Что мне делать? Пауза затягивается. Я чувствую почти болезненное желание обладать им, но прежде я должен всё исправить. Завтра его уже не будет. — Послушай... — я тут же замолкаю. Лорд дрожит всем телом. Я не могу видеть его лица и предполагаю, что он плачет. Мне хочется его обнять, но вряд ли ему понравится прикосновение моих протезов. — Знаешь, я уже довольно долго живу в Доме. И живу вообще. Мне довелось любить только троих, Лорд, а это не так уж много, согласись? Лорд поворачивается ко мне, и я действительно вижу слёзы в его глазах. Но он не позволяет им скатываться вниз по щекам, и они создают причудливые блики на его серых глазах, делая их ещё более волшебными, чем обычно. На груди и ключицах, в тех местах, где я касался его губами, расцветают алые пятна. — Сначала Слепой, — торопливо продолжаю я, опасаясь, что он опять отвернется. — Он был первым моим другом в Доме. И первой любовью. Но он всегда любил Лося, и, думаю, любит его до сих пор. Лорд перестает поджимать губы, и я решаю, что это хороший знак. Но ведь дело не в Слепом. — Потом появился Волк, — на этих словах Лорд вздрагивает и сильно вздыхает, пытаясь удержать слёзы. Но я должен закончить. — Он помог нам основать стаю. Он помог мне найти свой дом в Доме, и я любил его за то, что он мне дал. Ты знаешь, что с ним случилось. Я вспомнил его не потому, что представлял его на твоём месте, — лицо Лорда на секунду искажается, и слеза всё-таки скатывается вниз по его щеке, застряв в уголке рта, — а потому что Могильник неразрывно связан с воспоминаниями о нём. Прости. Я не хотел делать тебе больно. Сейчас я люблю тебя, понимаешь? Я люблю тебя. Я выдыхаю и чувствую себя абсолютно опустошенным. Как будто из меня вынули душу и положили рядом на кровать. Лорд смотрит на меня, и я не могу понять, что означает выражение его глаз. Тишина съедает меня по кусочкам, каждая секунда отдаляет меня от моего Эльфа. Наконец он тихо говорит: — Я никогда не смогу заменить Его, да? Слишком живой, чтобы затмить собой мёртвого? — в голосе столько желчи и столько чудовищной боли, что мне становится страшно. Я хочу показать ему своё сердце, чтобы он убедился в том, что не прав, но вдруг чувствую злость. Я смотрю на Лорда — наверное, тем самым взглядом, про который Курильщик говорит «глаза, холодные, как лед» — и резко встаю. Настолько резко, насколько умею. — Ты не знаешь, каково это — любить мёртвого. Слепой знает. Стервятник знает. Они понимают меня. Ты не знаешь, как это больно. Как будто от тебя оторвали часть и уничтожили. Как будто я снова лишился рук. А ведь мне придётся пережить это снова, мне снова придётся любить мёртвого, теперь уже двух, а ты не даёшь мне возможности в последний раз почувствовать тебя живым. Зря я вообще пришёл. Это всё стая, они хотели, и мне пришлось прийти. Они бы не поняли, если бы я остался. Я делаю несколько шагов в сторону двери, но Лорд хватает меня сзади за протез, за пару секунд преодолев расстояние между нами. Это тут же вызывает воспоминания, как я «учил» его. До сих пор не могу себе этого простить. — Не уходи... — шепчет Лорд, — мне страшно одному. Я кое-как помогаю ему забраться на кровать и сажусь рядом, обпершись о спинку. Он утыкается носом мне в шею. Его руки путешествуют по моей груди, я вдыхаю запах его медовых волос, и чувствую, как моя душа возвращается ко мне. — Я люблю тебя, — шепчет Лорд, поднимая голову и подставляя мне свои губы для поцелуя. В этом весь Лорд — позволяет любоваться собой, позволяет целовать себя нам, ничтожным смертным, а в частности, мне. Но я не собираюсь сейчас говорить на эту тему, и просто целую его, потому что он так хочет. И потому что этого хочу я. Лорд неуклюже перебирается через мои бедра, устроив свои ноги по обе стороны моих, как в прошлый раз — только сейчас я сижу, потому что мне хочется быть ближе к нему. Мы оба всё ещё голые, так что время на одежду тратить не приходится. Я кладу протезы Лорду на талию, когда мой член входит в него, но это мало помогает контролировать его движения. Эльф больше не двигается медленно и плавно — теперь это какие-то судорожные рывки, не поддающиеся ритму, но от них у меня так же восхитительно темнеет в глазах. Что хорошо ещё и потому, что я наверняка бы ослеп, если бы непрерывно видел обнаженного Лорда, двигающегося на моем члене — это была какая-то уже запредельная красота, и мне жутко нравится тот факт, что его больше не видел таким никто. Мне так хочется дотронуться до него. Лорд как будто чувствует это, замирает и наклоняется ближе, давая мне возможность потереться щекой о его щеку. Я чувствую, как внутри него сокращаются мышцы, разглядывая его самого, тяжело дышащего, с испариной на лбу и дрожащими от возбуждения губами. Я целую его, сильно, отчаянно, как в последний раз, потому что он действительно последний. *** После мы лежим рядом и слушаем прерывистое дыхание друг друга. Когда окончательно приходим в себя – одеваемся, помогая друг другу, потому что если вдруг войдёт Янус, то выкинет меня к чёртовой матери. Я устраиваюсь рядом с Лордом и кладу голову ему на плечо. — Слушай, — говорит он. — Ты пил когда-нибудь «Дорогу»?