И вспыхнули сосны смолистым огнем

Из столовой Шеппарду уходить не хотелось, не хотелось идти на совещание, снова смотреть, как гаснут глаза МакКея, как он опять переживает шок, накрывший его в тайнике, но делать было нечего, и пришлось удовольствоваться легким ободряющим прикосновением к локтю ученого у порога конференц-зала. МакКей чуть повернул к Шеппарду опущенную голову, словно говоря, что он понял и благодарно принял этот жест. Вулси, Тейла и Ронон уже сидели вокруг стола, Родни с Джоном появились почти одновременно с Шеппардом и МакКеем. Родни вопросительно посмотрел на них, зафиксировал взгляд МакКея, намертво прикованный к гладкой столешнице, и отчаянное выражение лица Шеппарда и сочувственно поджал губы. Вулси сдавленно откашлялся и предложил начать собрание, Джон неуверенно оглядел присутствующих и начал рассказывать, запинаясь, сбиваясь и то и дело возвращаясь к незначительным подробностям, от которых МакКей все крепче сжимал под столом кулаки. Когда Джон с явным облегчением закончил рассказ, несколько минут все молчали, и казалось, что весь город затаился и ждет чего-то страшного в своей неизвестности. Шеппард сидел, прикрыв глаза, и молился, чтобы Вулси ни словом, ни звуком не намекнул на возможность ошибки в расчетах МакКея. Разумеется, первое, что сказал Вулси, было: - Доктор МакКей, вы не допускаете возможности ошибки? Это было сказано застенчиво, почти испуганно, но МакКей все равно чуть приподнял плечи – от этого движения у Шеппарда внутри все сжалось – и очень долго, как показалось Шеппарду, поднимал голову, чтобы посмотреть на Вулси. - Помимо моей ошибки у нашей неудачи может быть много причин, - медленно сказал он, - кто-то успел до нас и вытащил МНТ, кто-то не смог его вытащить и уничтожил, чтобы он не достался никому, наконец, Древние могли усомниться в надежности тайника и в последний момент перенести модуль в другое место. Но возможность моей ошибки я ни в коем случае не исключаю. От того, как МакКей дважды сказал «моя ошибка», подчеркнув свой гибельный вклад в общее провальное дело, в животе у Шеппарда завозились ежи, причем взрослые и очень сердитые. В воздухе ощутимо повисло невысказанное «и готов понести наказание по законам военного времени». Никто, разумеется, так не думал, никакому наказанию МакКея подвергать не собирался, ведь, в конце концов, ничего особенно страшного не случилось, никто не пострадал, и надежда, даже такая неопределенная и шаткая, сейчас стоила очень много. И все-таки Шеппарду было очень плохо. Он почти физически ощущал жгучее разочарование МакКея – разочарование в себе, в своих силах, что для ученого было, Шеппард прекрасно понимал это, едва ли не самым страшным. И уже не в первый раз особенно больно было оттого, что он ничем, абсолютно ничем не мог помочь МакКею; они очень сблизились с момента знакомства, но не настолько, чтобы Шеппард мог решиться хотя бы наладить с ученым более тесный, чем простое пожатие руки или похлопывание по плечу, физический контакт. Пожалуй, все, что он мог сделать, не вызвав у МакКея отторжения, не дав ему решить, что Шеппард нагло лезет в его личное пространство, – прямо спросить его, что Шеппард может сделать, чтобы хоть как-то облегчить его страдания, оговорив, что никаких рамок и границ для Шеппарда в этом деле не существует. За горестными размышлениями Шеппард как-то прослушал, что последовало за повинной МакКея. Родни, кажется, говорил что-то в защиту своего двойника, Джон согласно кивал, но окончательно собрать слух и зрение под командой мозга Шеппард смог только к началу подведения итогов. Вулси озабоченно потер подбородок и сказал: - Ну что ж. Я не вижу препятствий к продолжению исполнения плана доктора МакКея из-за сегодняшней... - он замялся, и Шеппард был ему очень благодарен, почувствовав, как немного расслабился МакКей, когда Вулси договорил: - Из-за сегодняшних событий. Так что как только группы будут готовы совершить следующий вылет, вылетайте, но постарайтесь не затягивать с этим. Подполковник, на вас организация. У меня все. Вопросы, предложения? Родни воспользовался случаем и выпалил в Вулси длинную высокоскоростную тираду про что-то связанное с прыгунами и разрешением на какие-то действия с ними. Джон выразительно поднял брови и встал, показывая, что даже если у других тоже есть вопросы и предложения, сегодня своей очереди они не дождутся, поэтому благоразумнее будет слинять под шумок. - Я думаю завтра и совершить этот следующий вылет, - сказал он, когда все вышли в коридор. - Не вижу смысла тянуть. - Конечно, - промямлил Шеппард, косясь на МакКея, молчавшего чуть спокойнее, но все равно очень напряженно. - Чем скорее, тем лучше, правда же, Родни? - Правда, Джон, - голос ученого звучал странной смесью предельной усталости и механических ноток. - Если и здесь не будет результата, надо быстро переключаться на поиск других вариантов. - Ну да-а-а, - неопределенно протянул Джон, пытливо глядя на МакКея, а потом резко переводя взгляд на Шеппарда. - Ты, мм, нормально? Шеппард удивился и даже чуть-чуть отвлекся от борьбы с бурлящими эмоциями. - Я? - неуверенно спросил он. - Нормально, а что? - Да нет, я так, - быстро ответил подполковник, прищурился и закусил губу, словно собираясь сказать что-то еще в том же направлении, но сказал только: - Ну тогда до завтра, - и исчез за углом. Шеппард поворачивался к МакКею медленно, с трудом, как будто воздух стал на несколько порядков плотнее. Ученый стоял, прижавшись плечом к стене, рассеянно водя по ней пальцем и глядя в плинтус. Тоска крепко сжала в кулаке желудок Шеппарда, и он умоляюще прошептал, протягивая руку к МакКею: - Родни, ну пожалуйста... Канадец встрепенулся, поднял на Шеппарда глаза и вполне сносно улыбнулся. - Пойдемте-ка, - сказал он, взял Шеппарда под руку и повел куда-то. Оказавшись в узком полутемном коридоре и убедившись, что никто не подслушивает за углом, МакКей взял Шеппарда за плечи, внимательно посмотрел ему в глаза и сказал тихо и мягко: - Джон, я прошу вас запомнить раз и навсегда то, что я сейчас скажу. Обещаете? - Шеппард, окаменевший, широко распахнувший глаза и снова ощущающий только руки ученого, смог кивнуть, и МакКей продолжил: - Я все равно буду переживать, буду казнить себя за каждую крошечную неудачу, пусть даже не я в ней виноват, буду ходить с кислой физиономией, что бы вы ни делали и ни говорили, каких бы чудес психоанализа и душевной терапии не показывали. Я всегда переживаю и казню себя, не скрывая своих чувств, а еще я постоянно ору на подчиненных и уязвляю окружающих, со мной трудно, и я не привык, что рядом есть некто, так болезненно на это реагирующий, и не могу быстро перестроиться. Я не хочу и не могу больше видеть, как вы изводите себя, пытаясь мне помочь. Прекратите, вы не сможете; не потому, что вы такой неловкий и бестактный, просто в этом плане на меня вообще мало что действует, - МакКей улыбнулся и легонько потряс Шеппарда. - Вы, кстати, если уж говорить совсем начистоту, достигли таких высот в утешении меня и моей душевной реабилитации, каких еще никому не удавалось достичь. Прижизненного памятника вам за это мало, но я хочу, нет, теперь уже требую, чтобы вы это прекратили. Пожалуйста. Для полного счастья мне не хватает только вас, убитого и уничтоженного собственными тяжкими размышлениями и комплексом вины. Шеппард даже не стал пытаться ответить что-то внятное. Он только закрыл рот и еще раз кивнул, но МакКей не отпускал его, очевидно, ожидая более четкого выражения понимания и согласия. - Я очень постараюсь, - сдавленно просипел Шеппард, и МакКей опустил руки. - А если я попрошу вас сегодня вообще ни о чем не думать, рано лечь спать и не видеть плохих снов? - вкрадчиво спросил он, но Шеппард уже начал приходить в себя. - Нет уж, - решительно сказал он, - я вам обещал только запомнить то, что вы скажете, между прочим, так что как раз не думать, лечь спать и не видеть я требую от вас. МакКей тихонько засмеялся, и Шеппард невольно вытянулся в струнку от этого звука. - Я очень постараюсь, - сказал ученый и протянул Шеппарду руку. - До завтра. Пальцы МакКея сомкнулись вокруг ладони Шеппарда не больше, чем на секунду, и Шеппард понял, что стоит с протянутой рукой и все еще чувствует ладонью руку МакКея, когда ученый уже давно вышел из их сумрачного убежища. Шеппард посмотрел на свою ладонь, опять ожидая найти на ней следы прикосновения МакКея, как утром – на подбородке, не нашел и медленно опустил руку. Рано лечь спать, сказал МакКей и улыбнулся так... Хитро? Просительно? Ласково? Да, пожалуй, ласково, хотя так ли необходимо было искать нужное слово, если Шеппард точно знал одно: он сегодня не то что рано – вряд ли вообще уснет, потому что будет думать, думать, думать, а если Морфей каким-нибудь особенно коварным трюком все-таки заманит его к себе, Шеппард обязательно будет видеть плохие сны. Напряжение, еще на совещании начавшее копиться чуть выше солнечного сплетения, теперь подбиралось к горлу, холодя кончики пальцев. Повинуясь острому желанию уйти как можно дальше от людей, Шеппард пополз в сторону, противоположную той, куда пошел МакКей, и свернул в первый попавшийся коридор. Шеппард начал думать. Быть мрачным циничным озлобившимся типом хорошо и легко, когда твой день заканчивается в темном баре, а не на мягком диване, в руки тебе суют бутылку неприятно горького пива, а не стакан отличного виски, и вместо умных светлых глаз на тебя направлены расширившиеся от алкоголя зрачки в обрамлении белков с лопнувшими капиллярами. Быть нечутким и с каждым годом все менее восприимчивым к страданию легко и даже нужно, когда вокруг тебя одна грязь в виде человеческого отребья – наркоманов, девиц легкого поведения, реже убийц и насильников, которые если и страдают, то почти всегда фальшиво, но чаще всего они уже опустились так низко, что не выказывали никаких человеческих чувств, когда он запихивал их в машину или захлопывал за ними дверь камеры. Плевать на самого себя, верной дорогой идти ко дну легко и извращенно приятно, когда рядом нет никого, кому бы ты был нужен чистым, с возвышенными помыслами и сверкающим праведным гневом взглядом, с твердой рукой, которую ты всегда готов подставить, и верным мечом – ну или в его случае пистолетом, – который разит врагов направо и налево, в другой. И вот этот кто-то появляется, бросает на стол мятную жвачку, спасает твою все дешевеющую жизнь и производит ревизию и переоценку, и говорит – не прямым текстом, но вполне внятно, что вовсе ты не жалкое отродье крокодилов, и вообще ты хороший и чуткий, и этот кто-то рад, что ты рядом, и тепло светит голубыми глазами, и гладит тебя взглядом, и держит за плечи почти нежно – кажется, вот-вот возьмет за руки или обнимет. И еще имеет глупость, хотя нет, глупости в нем нет ни грана, имеет наглость, хотя и наглость его предназначена другим, в общем, он еще может ждать от Шеппарда, что тот будет спокойно смотреть, как его личный персональный второй шанс на нормальную жизнь мучается в одиночестве! Шеппард остановился, тяжело дыша. Уже очень давно он не подвергал свою жизнь и себя самого такому глубокому анализу, не снимал пыльных чехлов с засунутых поглубже мыслей, и теперь все внутри подрагивало и съеживалось от малейшего прикосновения, как кожа, только-только затянувшая рану. Это было одновременно и приятно, и противно, и страшновато оттого, что с закосневшей души слишком крупными кусками сваливается броня. И вдруг очень сильно, нестерпимо захотелось к МакКею, просто увидеть его захотелось и убедиться, что он Шеппарду не приснился, что он правда есть и правда смотрит на него так тепло и спокойно. Шеппард огляделся и понял, что смутно представляет себе, где находится. Длинный, широкий и светлый коридор почти ничем не отличался от сотен других таких же, в зоне видимости не было ни балконов, ни транспортеров, ни каких-нибудь других ориентиров. Шеппард потер шею, попробовал хотя бы приблизительно воспроизвести свой путь, но думы слишком его захватили, чтобы он мог заметить за ними что-то из реального мира. Он неуверенно шагнул вперед и замер, прислушиваясь: где-то не очень далеко впереди, кажется, разговаривали. Голоса, становившиеся громче и принадлежавшие, как скоро с облегчением понял Шеппард, Родни и Джону, неожиданно вывели Шеппарда к недавно обнаруженной им комнате с круглой скамьей. Издалека было понятно, что подполковник и ученый о чем-то жарко спорили: голос Родни раздраженно звенел, голос Джона, наоборот, глухо рокотал. Шеппард подошел к дверному проему и осторожно, не желая вмешиваться слишком резко, выглянул из-за крупных раскидистых листьев фикусоподобного растения в большой кадке у двери. Родни мерил комнатку размашистыми шагами, словно убегая от Джона, который упорно не отставал от ученого. - Почему ты никогда меня не слушаешь? - Родни наконец встал так, чтобы круглая скамья была между ним и подполковником. - Только вечно требуешь, чтобы я все делал по-твоему! Канадец выглядел бы очень недовольно, если бы Шеппард не знал так хорошо это подрагивание уголка рта и сияющие глаза, выдающие обоих МакКеев с головой. Джон, очевидно, тоже прекрасно разбирался в нюансах настроения ученого; он театрально вцепился в волосы, не прекращая медленно, с кошачьей грацией подбираться к скамье, и возопил, заламывая брови под фантастическим углом: - Это я-то тебя не слушаю?! Да я только и делаю, что пляшу под твою фальшивящую дудку, музыкант недоразвитый! Родни не выдержал и допустил непростительный промах, согнувшись пополам от смеха. Джон воспользовался временной потерей бдительности, легко перемахнул через скамью и сгреб ученого в охапку. Тот отчаянно сопротивлялся, но с подполковником было трудно справиться даже человеку, намного лучше развитому физически, и в результате Родни ткнулся лбом Джону в плечо и затих, смешливо фыркая. Джон умиротворенно вздохнул, сцепляя пальцы у канадца за спиной. - Скажи спасибо, что я тебя вообще от них не изолировал, - довольным голосом велел он, и Родни захихикал громче; он поднял голову и посмотрел Джону в лицо кристально чистыми глазами, обезоруживающе улыбаясь. - Спасибо. - Подлиза, - пробормотал подполковник, взял Родни за шею и поцеловал в нижнюю губу. Все это время Шеппард постепенно высовывался из-за развесистых лопухов дерева-цветка все дальше, стремясь не упустить ни одной детали. Разумом он понимал, что так глазеть как минимум невежливо, но это было настолько невероятно, что Шеппард послушно не верил в реальность происходящего, решив, что это, возможно, очередная выходка Атлантиды, о которых ему так часто рассказывали. Не верил, пока Джон не поднял голову, чтобы дать Родни доступ к своей шее, не заметил Шеппарда и сонное удовлетворение в его глазах не сменилось удивлением, быстро трансформировавшимся в гнев, совсем как в первые дни после прибытия гостей. Подполковник выпрямился, разомкнул объятие, слегка отталкивая от себя Родни, и вышел вперед, высоко подняв голову и сжимая кулаки. Канадец удивленно нахмурился, повернулся к Джону за объяснениями, увидел Шеппарда, ойкнул и уставился на него во все глаза. Шеппард сглотнул, лихорадочно пытаясь придумать, что делать. Джон смотрел на него с угрозой, корпусом загораживая канадца, выглядывающий из-за подполковника Родни – испуганно и почему-то с жалостью. Шеппард совсем вышел из-за растения и поднял руки ладонями к ним в примирительном жесте, словно показывая, что не вооружен. - Извините, - пробормотал он. - Я ничего не видел. Несмотря на всю неловкость ситуации, тут же развернуться и уйти было невероятно трудно. Хотелось вечно стоять за этим непонятным фикусом и смотреть, как почти его руки ласково ложатся на плечи почти его МакКея, почти их губы изгибаются в теплой улыбке и легко соприкасаются, почти их тела вжимаются одно в другое. Но остаться было нельзя, нельзя было смотреть, что-то слишком большое и горячее заполняло грудную клетку, и странно першило в горле и щипало в глазах. Они молчали, не сводя с него глаз, он словно врос в пол, но когда Родни вышел из-за плеча Джона и хотел что-то сказать, Шеппард вздрогнул, словно просыпаясь, и быстро выскочил в коридор. Он почти побежал, вихляя из стороны в сторону, потому что ноги все еще были ватные, стремительно юркнул в первое же ответвление коридора и прижался спиной к стене. Сердце с каждым ударом ухало куда-то вниз, мучительно медленно возвращалось на место и снова ухало, пальцы дрожали так сильно, что дрожь передавалась даже до боли сжатым кулакам. Пальцев одной руки хватило бы, чтобы пересчитать моменты, когда Шеппард был так дезориентирован и потерян. Он закрыл глаза, не обращая внимания на горящую под веками картинку, и сосредоточился на легких, принуждая их вспомнить, в чем состоит их основная функция. Надо было успокоиться ровно настолько, чтобы дойти до своей комнаты, не возбуждая особенного любопытства. Чуть отдышавшись и несколько раз тряхнув головой, Шеппард вышел из коридорчика и немедленно столкнулся с Джоном. Угроза не пропала из глаз подполковника, но ушла глубже, уступив место на поверхности настороженности и собранности. - Я не думаю, что из этого выйдет что-то хорошее, - прямо начал Джон, скрещивая руки на груди, - но Родни считает, что выйдет, поэтому послал меня поговорить с тобой. Мне эта затея нравится еще меньше, чем тебе, но больше, чем перспектива быть изъеденным упреками и обвиняющими взглядами. Так что пошли куда-нибудь в тихое место, к тебе или ко мне, поговорим. Вторжение Джона в дикий хаос, бушующий у Шеппарда внутри, чуть-чуть упорядочило его, и Шеппард смог вспомнить слова и осторожно предложить: - Пошли ко мне. Джон кивнул и решительным шагом двинулся вперед. Шеппард тихонько вздохнул и пошел следом, уныло думая о том, что говорить, как извиняться и заверять, что никакой опасности он не представляет. Дойдя до комнаты Шеппарда, Джон, не спрашивая разрешения, махнул рукой у датчика, дверь открылась, и подполковник вошел в комнату, как в свои законные владения. Шеппарду и в голову не пришло возмутиться; он покорно последовал за Джоном, сосредоточился и со второй попытки запер дверь. Стоя посреди комнаты, Джон осматривался. Его взгляд скользнул по постеру, и он одобрительно хмыкнул. - У меня такой же, - сообщил он Шеппарду, оборачиваясь и заинтересованно глядя на него. Шеппард робко улыбнулся и сказал: - Все, что осталось от прошлой жизни. Джон снова хмыкнул, на сей раз сочувственно. Его агрессия на глазах испарялась, и он, запустив пятерню в волосы и косо глядя на Шеппарда, сказал: - Ты извини, что я так резко, просто тут такое дело, понимаешь... - Джон совсем смутился и вдруг спросил: - У тебя пива нет? Этому вопросу Шеппард неожиданно обрадовался, сходил к тому, что олицетворяло здесь холодильник, и вернулся с упаковкой из шести бутылок. - Ничего лучше нет, - извиняющимся тоном объяснил он, надрывая картон, вытаскивая две бутылки и протягивая одну Джону. - Я как-то постеснялся заказывать что-то определенное, и прибыло вот это. Пока совсем холодное, вроде ничего. - Сойдет, - Джон неуверенно покосился в сторону кресла, и Шеппард поспешно сказал: - Садись. Они сели друг напротив друга: Джон опустился в светло-коричневое кресло, Шеппард оседлал стул из темного дерева с резной спинкой. Оба синхронно приложились к бутылкам, в унисон вздохнули, некоторое время таращились друг на друга, и наконец Джон прыснул, чуть не подавившись пивом, а Шеппард улыбнулся – все еще робко, но уже шире и спокойнее. - Ужасно странно, - пробормотал Джон, совсем дружелюбно разглядывая Шеппарда, - сколько уже времени прошло, а я все никак не привыкну. - Я тоже, - признался Шеппард. - Все жду, что вот я махну рукой – и ты махнешь точно так же, и наоборот. - Первый раз видишь другого себя? - тоном бывалого человека спросил Джон, разваливаясь в кресле. - Угу, - Шеппард заглянул в бутылку. - А ты? - Живого – да, - ответил Джон и заржал над вытянувшимся лицом Шеппарда. - Расслабься. Нас как-то занесло на корабль, у которого сбрендил гипердвигатель, и он перемещался между реальностями. В общем, в какой-то из них нас – в смысле, тех нас – тоже туда забросило, и мы, то есть они, умерли от голода, как мы поняли. - Джон помолчал, глядя вверх и словно снова проговаривая про себя все сказанное, чтобы проверить, не упустил ли он чего-нибудь. - А еще с одним я разговаривал по рации. Хороший был парень. Шеппард слабо улыбнулся. Повисшее молчание быстро становилось неловким, Шеппарда снова начинало покачивать, и смятение, благодаря Джону немного поутихшее, опять начало свою дикую пляску. Подполковник внимательно изучал бутылку, явно избегая смотреть на Шеппарда, и Шеппард прикрыл глаза, почувствовал, как сбивается дыхание, и не выдержал: - Слушай, мне абсолютно все равно, что у вас тут происходит в плане, ну, всяких интимных отношений. Я вообще человек посторонний... - МакКей так не считает, - перебил Джон, переходя к изучению яркой этикетки. - Что? Джон вздохнул, словно решаясь на что-то очень смелое и, возможно, очень безрассудное, поднял голову и посмотрел Шеппарду прямо в глаза. - Твой МакКей, как говорит мой МакКей, считает тебя важной частью своего плана, уж не знаю, в чем он заключается. Ты с ним как? - Что «как»? - не понял Шеппард. Джон вздохнул и закинул ногу на ногу. - Не удалось замять тему, - недовольно проворчал он, подумал немного и сказал, раздувая ноздри: - Меня к тебе послали не столько запечатать твои уста по поводу того, что ты увидел, сколько уврачевать твои гипотетические сердечные раны. Короче говоря, Родни считает, что у вас все должно быть, как у нас, и ты жить не можешь без своего МакКея, а он такой идиот, что не видит этого или по каким-то вздорным причинам не хочет видеть. - В каком смысле жить не могу? - Шеппард все безнадежнее запутывался. - Я ему очень благодарен, по сути он спас мне жизнь, дал возможность заняться чем-то, почувствовать себя нужным и полезным... Джон испытующе, с видом знатока смотрел на Шеппарда, и тот окончательно смутился и замолчал. - Пожалуй, Родни не так уж неправ, - изрек наконец Джон, постукивая бутылкой по колену. - Мучаешься, не можешь спать, боишься самого себя, но потихоньку влюбляешься в него, да? Несколько секунд смысл вопроса доходил до Шеппарда. Он долго смотрел на Джона, нахмурившись, а потом заговорил, просто чтобы что-то сказать: - Ты все валишь на МакКея, а сам-то, похоже, тоже думаешь, что у нас все, как у вас, - Шеппард изо всех сил старался звучать невозмутимо, но что-то очень похожее на давешнюю горячую волну мешало, неуклонно поднимаясь из глубин его существа, необратимо ломая преграды, наспех воздвигаемые паникующим разумом. - Он первый человек за очень долгое время, который что-то сделал для меня, и не просто что-то, а что-то очень хорошее, и естественно, я... Довольная ухмылка на лице Джона смешалась с мягким понимающим выражением, когда разум наконец сложил лапки, закрыл глаза и Шеппард осекся и побледнел. Его пальцы сжались вокруг горлышка, чуть не раздавив темно-зеленое стекло. Верное решение всех его смутных сомнений было, кажется, очевидно для всех, кроме него. Влюбленность, детское, почти забытое чувство – потому он и не мог понять, что это, пока его не ткнули носом, пока не слетел последний замок на двери в бессознательное. Да он толком его и не разглядывал. Шеппард просто сидел и смотрел на Джона, и скоро на лице подполковника стало медленно проступать отчаяние. Он беспокойно пошевелился, вопросительно посмотрел на Шеппарда, а когда тот никак не отреагировал, вскочил и заходил по комнате. - Ну какой из меня психолог? - бормотал Джон, время от времени с надеждой поглядывая на застывшего Шеппарда. - Я же даже в собственных проблемах разбираюсь с двух ног. А он говорит, мол, вы с ним почти одинаковые, подумаешь, он из армии ушел, а ты остался. Черт, Джон, хватит, скажи что-нибудь! Шеппард медленно поднял стеклянные глаза на подполковника. - Что сказать? - бесцветным голосом спросил он. - Не знаю, - Джон снова сел в кресло и подался вперед, упершись локтями в колени. - Не знаю я! У тебя такой вид, как будто ты сейчас отключишься. Шеппард опустил голову. Мозг отказывался обрабатывать такой огромный объем информации, запутанной, чуждой и враждебной. Наверно, если бы Шеппард смог хоть немного подумать, он не нашел бы в этом ничего смертельного, но подумать он не мог, и ему было очень беспомощно и страшно. - Знаешь, - Джон сидел на самом краешке кресла и жалобно смотрел на Шеппарда, - я сам все понял. Меня никто на это не наталкивал, я просто однажды посмотрел на него и понял, что если мне придется жить отдельно от него, я буду самым несчастным человеком в обеих галактиках. Может быть, в конце концов я даже умру от этого. А потом после какой-то очередной заварухи мы вернулись домой, и он сказал мне в точности все то же самое. Джон, прости, если я все испортил. Джон... - Ты ничего не испортил, - медленно сказал Шеппард, и подполковник вздрогнул. - Я тебе благодарен, - Джон продолжал тревожно-умоляюще смотреть на него, и Шеппард добавил: - Правда благодарен. Он встал, и Джон торопливо поднялся вслед за ним. Шеппард аккуратно поставил бутылку на столик рядом с креслом и сделал осторожный шажок к Джону. - Я правда благодарен, - повторил он. - Не знаю, как к этому относиться. Не знаю. Не надо так смотреть, ты-то в чем виноват? Я не знал, что на такое способен, вот и все. Это очень неожиданно. Вот и все. Я бы хотел... - Шеппард прикрыл глаза, - остаться один, если ты не возражаешь. - Естественно, - Джон неловко отбежал к двери, вернулся и снова неуверенно посмотрел на Шеппарда, очевидно, выбирая слова помягче. - Слушай, старик, - наконец начал он, засовывая пальцы за пояс и переминаясь с ноги на ногу. - В этом нет ничего страшного, в общем-то. Самое тяжелое – решить, как себя вести, а потом легче. Мы с Родни лезть не будем, обещаю, я уж как-нибудь с ним справлюсь, но если понадобится помощь, мы поможем. Ты только... ну... не бойся. Жизнь не кончена. Никто не знает, что может произойти. Шеппард посмотрел на Джона, борясь с вдруг накатившей усталостью. Нет, он знает. Он знает, что опять попал в жуткую передрягу, потому что сдался, не успев начать борьбу, признал это чувство реальным и полноправным. Он знает, что задавить его не получится, значит, оно будет расти, все больнее давить на сердце, отращивать когти длиннее и зубы острее, обзаводиться мощным защитным механизмом, разными ядовитыми шипами и прочим, и с каждым днем будет хуже, потому что Атлантида полна прекрасных женщин, МакКей явно традиционалист в вопросах любви, и даже болезненный разрыв вряд ли пошатнул его убеждения. Шеппард знал это по собственному опыту: его бросали много раз, и он бросал, и с разной степенью жестокости; пару раз хотелось застрелиться, но даже мысли искать такого утешения в мужской компании не возникало. МакКей дорожил дружбой Шеппарда, ему было приятно общаться с ним, и только. Ничего не могло произойти. Ничего такого, что понравилось бы Шеппарду. Джон смотрел на Шеппарда, расстроенно хмурясь, и у того не хватило духа выложить ему все как есть. Шеппард заставил себя улыбнуться, и лицо Джона немного посветлело. - Конечно, Джон, никто не знает, - твердость собственного голоса удовлетворила Шеппарда. - Ведь чего только не случилось в последнее время, верно? Горький сарказм был спрятан достаточно хорошо, и Джон, повеселев, протянул Шеппарду руку. Рукопожатие было крепкое и призывающее собраться и не унывать, и Шеппарду стало чуть легче. - Так держать, - сказал Джон и добавил уже от двери: - Про помощь я серьезно, имей в виду. Когда дверь за подполковником закрылась, Шеппард снова сел на стул и потрогал пальцами виски, пытаясь все-таки собраться с мыслями и трезво подумать. Что ж, с этой точки зрения было понятно, почему Шеппарда с такой силой тянуло к ученому, почему иногда очень хотелось коснуться его лица рукой, особенно когда брови МакКея тяжело сходились к переносице и казалось, что если осторожно нажать пальцем на складку между ними, выражение мрачной озабоченности уйдет, и ученый улыбнется. И мелкую восторженную дрожь, зарождающуюся глубоко внутри и охватывающую Шеппарда целиком каждый раз, когда МакКей улыбался – ему ли, безадресно ли, неважно, – это тоже отлично объясняло. Да что там, это объясняло все: и постоянные мысли о нем, и желание лучше узнать его, и эту странно разросшуюся благодарность, и много чего еще, мелкого и неосознанного. Наверно, подумал Шеппард, рано или поздно это так и так стало бы ясно. Наверно, даже хорошо, что это случилось скорее рано, чем поздно, может быть, это сыграет Шеппарду на руку, и ему удастся как-то обуздать себя, загнать в сколько-нибудь четкие рамки. Может быть. В любом случае, он себе все еще хозяин и не станет смотреть на МакКея как-то иначе, даже если все окажется совсем плохо. Шеппард пошел в ванную и долго бросал в лицо пригоршни холодной воды, потом крепко потер лицо руками, помассировал пальцами веки и посмотрел на себя в зеркало. Побитая собака, которую выкинули под проливной дождь, причем над крыльцом нет козырька. Шеппард запомнил это выражение и велел себе навсегда стереть его. Мышцы послушались, с лица сбежали эмоции; Шеппард подождал и снова заставил себя улыбнуться. Теперь ему часто придется заставлять себя делать что-то, куда чаще, чем раньше. Улыбка получилась почти настолько беззаботная, насколько задумывалась, хотя если присмотреться и знать, что искать, это была не улыбка, а оскал, потому что дырка в черепе казалась самым подходящим выходом из ситуации. Но это было слишком просто, а значит, неправильно: жизнь отвесила Шеппарду достаточно тумаков, чтобы он понял, что ничто стоящее не дается просто. Он обещал МакКею, что не разочарует его, значит, должен терпеть. Шеппард зажмурился, наваливаясь на раковину. Безумная надежда обожгла легкие. Черт, может быть, Джон прав и никто не знает, и у судьбы в ежедневнике в графе, отведенной Шеппарду, не только пинки и подзатыльники? Вдруг случится чудо, и это чувство пройдет? Свернувшись в клубок на кровати и глядя в темноту, Шеппард вдруг явственно почувствовал, что нет, не пройдет. Руки отчетливо помнили сухое тепло ладоней МакКея и прохладную гладкость рукава его пиджака. Совсем не надо было напрягаться, чтобы память воспроизвела в мельчайших деталях каждую виденную Шеппардом гримасу МакКея, каждую черточку его лица, каждый взмах руки, каждый наклон головы. Шеппард откинул голову и медленно, ощущая, как расширяется грудная клетка, вдохнул, и тут же оказался в нескольких метрах под землей, крепко прижатый уверенными руками к широкой груди, и теплое дыхание, смешанное с еле слышным шепотом, снова согревало висок, а кончики пальцев чувствовали, как течет, пульсируя, кровь по голубым венам под тонкой белой кожей запястий.