7.
13 ноября 2016 г., 10:13
Я и не заметил как прошло полгода. За постоянными уроками и тренировками мне некогда было следить за временем. Меняющиеся дни, месяцы, сезоны для меня сливались в один бесконечный поток. Наступила зима — неожиданно снежная и холодная для наших широт.
Жизнь текла своим чередом, каждый день превращался в рутину. Меня обучали всему — стрелять, обращаться с ножами и метать их, технике рукопашного боя. И, конечно же, психологическому воздействию — оно одно из самых важных в нашем деле.
Произошел и перелом в моем сознании — за все время, проведенное здесь, я перестал сомневаться в правильности своего решения. Здесь ко мне впервые стали относиться как к человеку.
Находясь в интернате, я терпел постоянные унижения и побои. Я был загнанным в угол зверем, козлом опущения. Всем, что было необходимо тем, кто сильнее меня.
Они породили во мне страх. Страх, превративший меня в животного, убегающего от хищников. Они думали, что стали вожаками, которые заставили нас всех преклонить колени. И да, я и вправду стоял перед ними на коленях! Но у меня не было другого выхода. А теперь я свободен… Хотя свободой это в таком понимании можно назвать лишь относительно.
Я не жалею о своем решении. Сейчас вы, наверное, скажете, стоит ли оно человеческой жизни?
Думаю, такой вопрос способен задать только человек, который никогда не испытывал подобного.
Стоит.
За каждодневными унижениями, ты затвердеваешь, «покрываешься панцирем». И тебе все равно, каким способом ты разрушишь этот плен. Даже если таким…
Да и все равно, кто знает, как бы сложилась судьба, если бы я не сбежал из интерната. Кем я мог стать? Человеческим мусором? Отбросом нашей великой расы? Я скитался бы по грешной земле, нигде не сыскав приюта. Я бы голодал, моля небо хоть о крошке хлеба, и никогда бы не знал тепла. А потом умер, замерзнув одной холодной зимой, или же вконец добитый себе подобными.
А в этом месте я хоть что-то да значу. Эта глупая власть над жизнями людей приятна. Они будут бояться меня, ползать у меня в ногах, умоляя о пощаде. Кто-то будет молиться напоследок. Но только жизнь их не в руках Господа, а в моих руках, и только мне решать, кому жить, а кому умирать.
Мы звереем от власти, мы в этом случае гордые звери, а не загнанные в угол.
Не это ли мечта изгоя? Над которым всегда все издевались и никто не желал протянуть руку помощи. Отныне, когда мне есть на кого положиться, я буду мстить. Мстить сволочам, которые издеваются над теми, кто слабее их.
Если все так, как говорила Иветта… Если мы спасаем жизнь многим людям, ценой одной…
… то почему нас называют убийцами?..
* * *
Сегодня я проснулся непростительно поздно для будущего наемника — в восемь утра. Будь Учитель сегодня не на задании, он бы придушил меня, как крысеныша. Но мне повезло — он ушел, правда, поручив мне тренироваться в метании ножей. Услышав об этом, я скривился. Это было мое самое нелюбимое занятие. Хотя бы потому, что у меня никогда не получалось выбить больше «тридцатки». Да и в прошлый раз, во время тренировки, я вывихнул плечо, болит до сих пор. Громко выругавшись, я подскочил с кровати и принялся искать свои вещи. Схватив первое, что попалось под руку, практически бегом направился в «тир». На улице было довольно-таки холодно, особенно если учесть, в каком виде я выбежал из подъезда — без шапки, в расстегнутой куртке, в кроссовках, которые были надеты явно не по погоде. Многочисленные прохожие, спешащие на работу, смотрели на меня не то с жалостью, не то как на идиота. До «тира» я добежал в рекордные сроки, буквально за несколько секунд. Толкнул дверь, и та вмиг отворилась. — Доброе утро, Кот, — сказал Паук, как только я зашел в гараж. Парень упражнялся в метании ножей. Он занимался в одной футболке, чтобы ничего не сковывало движений. Его пуховик валялся на полу, рядом с хозяином. Несмотря на холод на улице, на висках Паука выступили капельки пота — он всегда тренировался упорно. Несколько «стальных орудий» уже были в мишени, застряв где-то на уровне семидесяти. — Доброе, — кивнул я, и взяв несколько метательных ножей, подошел к стойке. Куртку снимать не стал — уж больно замерз, пока бежал сюда. — Давно тренируешься? — Да с час, наверное, — он умело метнул очередной нож и тот попал прямо в центр мишени. — А ты чего раньше не пришел? Неужто… — Проспал, — сознался я, тем самым прервав его, и тоже метнул нож, но он лишь плашмя ударился о мишень и со звоном упал на бетонный пол. — Вот черт… — Ничего, бывает. Тренируйся еще, и все получится. А я пока пойду, покурю, — Паук похлопал себя по карманам поношенных джинсов в поисках заветной пачки. Подняв с пола куртку, он накинул ее себе на плечи, но застегивать не стал. — Иди, — я метнул следующий нож, и тот все же попал в мишень. Не в центр, правда, но хоть что-то. — Уже лучше. Через часа два и в центр попадать будешь, — заверил меня Паук, — я тоже по началу не попадал, но годы тренировок сделали свое дело. Он вышел на улицу. Железная дверь громко хлопнула, заставляя поморщиться. Не самый приятный звук, еще и громкий, раздражающий, мешающий сосредоточиться. Забросил очередной нож, но и он угодил в «двадцатку». Вот же…* * *
Зимний вечер — тихий, долгий, по-домашнему уютный. Это один из тех моментов, который хотелось бы переживать вновь и вновь. Обитатели дома попрятали носы по комнатам, занимаясь кто чем. Заданий сегодня ни у кого не было, поэтому мы были предоставлены сами себе. Я хотел сегодня пообщаться с Иветтой, но она попросила меня дать ей возможность позаниматься — в школу девочка не ходила, но необходимый минимум она сама восполняла с лихвой. Ехидна, тоже оставшаяся в такой чудный вечер одна, предложила мне сыграть в шахматы: игра не из легких, но худо-бедно в нее я умел играть — научили в интернате. Мне казалось, что такая серьезная игра, требующая долгих размышлений никак не для такой, как Ехидна — активная, всегда на позитиве, она и минуты не могла усидеть на месте. Да и сейчас она, играя, то и дело дергалась, время от времени насвистывая простенькую мелодию и подергиваясь в такт. Шахматная доска, стоявшая на огромном кухонном столе, стала своеобразным полем боя для нас. И, кажется, я был близок к победе. Но девушка, лишившаяся большинства фигур, не унывала — напротив, она была весела. — Знаешь, Кот, — начала она, когда я в очередной раз срубил ее пешку, — я только сейчас поняла, что вся наша жизнь как шахматная доска… — Что ты имеешь в виду? — спросил я, удивленно уставившись на нее. Ехидна нахмурила лоб, думая, какой бы сделать ход. — Кто-то ощущает себя на этой доске пешкой, кто-то — королевой: всемогущей, а кто-то — конем: хитрым, имеющим свои собственные правила игры, отличные от правил для других шахматных фигур. Но лишь немногие ощущают себя игроком — а ведь ход зависит не от королевы и даже не от короля, а именно от игрока. Да и с другой стороны — фигуры в шахматах черные и белые, как и в жизни — есть злые люди, а есть и добрые. Но и те, и другие жертвуют пешками, когда дело касается их собственной жизни и безопасности. Да думаю, пешки и не против этого — для того они и созданы, чтобы быть разменной монетой. Но почему-то пешка, доходя до конца доски, становится королевой. И есть еще одна немаловажная вещь, Кот. Только избавившись от ненужных людей, ты продвинешься дальше, — она подставила под удар своего «слона». Не долго думая, я его срубил. Ехидна же выдвинула вперед своего коня. — Тебе мат. — Кот, — на кухню неожиданно зашел Учитель, прервав наш разговор. — Ты сегодня идешь с нами на дело. Я?.. Это более, чем неожиданное известие. Я не думал, что меня так рано возьмут на убийство… — Но, правда, близко к «жертве» я тебя не подпущу. Будешь просто зрителем. Тебе будет полезно посмотреть на то, как это происходит. Все же в будущем станешь одним из нас. Я никогда не слышал о том, что меня могут взять как «зрителя». Мне раньше никто об этом не говорил, поэтому я даже не знаю, хорошо это, или плохо. — Когда? — Как уже стемнеет и люди попрячутся по своим норам. Часов в десять вечера. Пойдешь со мной и Лисом. Главное, не трынди много, не мешай, и не задавай лишних вопросов. Пистолет-то заряжен. Ехидна, поручаю тебе подготовить его. Расскажешь, что, да как. А то от этих новичков одни проблемы, — закончив свой монолог, он вышел из комнаты. — Ну, в принципе, Учитель сказал, что и как делать. Просто идешь тихо-молча за ними, не путаешься под ногами и не задаешь лишних вопросов. И, да, перед «отходом» не ешь — может стошнить. Когда я только начинала, я очень любила, если нас с Пауком, — обычно мы работали в паре, — брали с собой на задание. Я сразу чувствовала себя частью команды, думала, что от меня зависит успех или неудача. И, пожалуй, впервые осознала, что я что-то да значу. Думаю, ты испытаешь подобные чувства.* * *
— Иди за мной молча, никуда не сбегай. А то я знаю вас. Вечно вам все страшно, — ворчал Учитель, идя на ощупь. На этой улице в спальном районе не горели фонари. И даже луна была скрыта за тучами. Смотреть приходилось не только по сторонам, но и под ноги, чтобы случайно не споткнуться и не перебудить весь район своим падением и руганью. Я всегда любил темноту, — в ней можно было укрыться ото всего, — но сегодня она сыграла со мной не лучшую шутку, подвергнув подобным испытаниям. — Учитель, еще долго идти? — спросил Лис, идущий где-то за мной. — Почти пришли. Она должна выйти из дома около полуночи. Она? То есть мы… вернее, они будут убивать женщину? Но как же так?.. Она ведь даже не сможет оказать сопротивления против двух крепких и хорошо натренированных мужчин… Не кажется ли им это как минимум подлым? Но я был вынужден молчать. Не хотелось мне получить от Учителя и Лиса тумаков посреди улицы. Нужно заткнуться и идти молча. А свою справедливость, совесть и честь сейчас необходимо засунуть в задницу, где им самое место. — Мы пришли, — Учитель резко остановился. — Если верить ее распорядку дня, что дал нам заказчик, она скоро должна выйти из дома. Заказчик? Но ведь убийства исключительно из благородных побуждений, как сказала мне Иветта… Я жил во лжи? Меня обманывали, скрывая свои подлые делишки под лучиной правосудия? А как же очищение мира от лжи? Как же убийство одного ради спасения многих?! Неужели все… ради денег?.. Я ведь до последнего верил, что иду на доброе дело. А вышло все совсем наоборот. Лишь корысть и жадность. И больше ничего. Никакого гребаного благородства, о котором так часто пишут книги. Ничего… Я хотел орать, выть во всю глотку, пока не кончится воздух в легких. Рыдать, чтобы слезы на морозе превращались в льдинки. Но от жалости ли к несчастной? Или же от осознания того, что столько времени жил во лжи? Что ожидания мои рухнули?! Что идеала, мечты быть той самой карающей дланью правосудия больше нет?! — А вот и пошла, мадам… — презрительно произнес киллер. — Лис, иди, задержи ее хоть ненадолго, — парень кивнул и тут же побежал к фигурке, вышедшей из подъезда. — А ты, Кот, не делай ничего сам. Ты тут всего лишь зритель. Не забывай об этом. И главное — не ори. Иначе ляжешь рядом с ней. Я молчал. Просто не знал, как и что ответить. Или же боялся, что вместе со словами из горла вырвутся слова презрения в его адрес. Мне до безумия было жаль эту женщину, мораль разрывала на части, но эгоизм кричал больше — я не хотел отправиться на улицу. Хотя что там, на улицу — на тот свет! Меня уже начали обучать «премудростям» и теперь вряд ли отпустят. Так что у меня нет другого выхода. Я сам не понимал, что я лишь овца, заблудившаяся в стаде волков. Но сейчас мне уже не выбраться из этого плена. Даже не верится, что я оказался по ту сторону баррикады... И теперь уже не меня травят, а я возглавляю травлю. Но почему-то Ехидна сказала, что я должен быть благодарен, что оказался здесь. Лис пока отвлекал жертву разговорами. Она что-то любезно объясняла ему, и даже размахивала руками, с целью показать или рассказать что-то более подробно. Киллер вдруг махнул рукой, подзывая Учителя. Он достиг ученика едва ли не в один прыжок. Ловушка захлопнулась. — Кто вы? Что вы от меня хотите? — девушка срывалась на крик от испуга, отступая назад. Но глупышка не знала, в какие сети она забрела. Лис заломал ей руки, держа ее сзади. Она сначала попыталась отбиваться ногами, но потом парень сильнее свел ее руки и, кажется, сломал ей кость, о чем можно было догадаться по характерному треску. Жертва хотела было закричать, но ее мучитель зажал ей рот ладонью, из-за чего из ее горла вырвалось лишь бессвязное, чуть хрипловатое, мычание. — Отклони ее голову чуть вправо, — приказала Учитель. Девушка начала мычать чуть активнее, но киллер отвесил ей пощечину, тем самым заставив ее замолчать. Лис, взявшись за ее волосы, отклонил ее голову чуть вправо. Учитель достал из кармана складной нож, открыл его зубами и, отодвинув шарф и воротник с шеи жертвы, шепотом произнес: — Тебя заказал тот, кого ты любишь больше жизни. И он полоснул лезвием по коже. Сразу же из раны полилась кровь, пачкая ее светлое пальто. Учитель отошел чуть в сторону, чтобы она не испачкала кровью его руки или одежду. Лис отпустил девушку, и та упала на асфальт. — Учитель, она еще дышит, — сказал парень. — Вспори ей брюхо, — сухо ответил мужчина и кинул ученику складной нож. Он не повернулся спиной к умирающей — напротив, в упор наблюдал за ее агонией. Хотя, скорее, в тот момент ему был важен профессионализм Лиса, а никак не умирание его очередной жертвы. Но в тот момент Учитель показался мне настоящим чудовищем — беспощадным хладнокровным убийцей, что с упоением наблюдает за тем, как из его жертв уходит жизнь. Первым делом юный киллер расстегнул пуговицы на ее пальто, словно боясь, что лезвие не пройдет через плотную ткань. Затем он открыл нож и, вонзив его куда-то в живот жертвы, отчего та последний раз захрипела и как-то странно дернулась, начала опускать его вниз, словно резал не человеческую плоть, а сливочное масло. Кровь девушки окрашивала ее одежду, асфальт вокруг нее и, конечно же, руки Лиса в алый. — Довольно, — произнес Учитель. — Все равно не выкарабкается уже, даже если еще жива, а мы только зря время потратим, и нас могут вычислить. Уходим. Я последний раз взглянул на мертвое тело. Ее длинные волосы были окрашены кровью. Лицо еще было вполне «живого» цвета. На щеках виднелся отпечаток ладони. Глаза были полуприкрыты. Она была довольно-таки красива при жизни... И чем же она так насолила кому-то? — Хватит на нее смотреть! Уходим! — это было адресовано мне. Лис забрал нож из тела жертвы и, вытерев его об ее пальто, протянул Учителю. Раньше я никогда не видел смерти. Впервые я увидел, как душа уходит из тела всего лишь несколько секунд назад. Смерть — она такая… величественная и грязная. А еще она словно обезумевшее от страха и ярости животное — нападает на каждого, кто стоит у него на пути. Я не знал, кто эта девушка и что она натворила. Она была убита на моих глазах, и я мог бы помочь ей, мог бы предотвратить ее гибель... Мог бы. Но не сделал этого. Чем же я лучше Учителя или Лиса, которые кромсали ее тело на ленточки?! Теперь я такой же, как и они! Такой же... убийца. Возвращались назад мы молча. Правда, совсем близко к дому, я спросил: — Учитель, а разве мы не должны убивать убийц, педофилов и насильников? Зачем мы убили ни в чем не повинную девушку? Учитель остановился, а затем повернулся ко мне. Его скулы были напряжены, губы сжаты, а глаза метали молнии. — Кто тебе сказал такое? Иветта? И ты послушал ребенка? Одними «благородными намерениями» сыт не будешь, а кушать хочется всегда. Из-за этого «чистка» стала лишь увлечением, которое просто нелепо связано с работой. А зарабатываем мы, беря заказы, за которые мы имеем довольно-таки неплохие деньги. И мы убиваем всех, кого попросит заказчик — мужчин, женщин, стариков и детей. Без разбору и хоть капли жалости. Ты сам себе выбрал такую судьбу, сбежав из интерната и соглашаясь на подобную работу. Ты хотел свободы — получай. Только ты забыл, мальчик, что все мечты имеют цену. Теперь тебе уже не выбраться из этих сетей. Хочешь жить — умей вертеться. Хочешь есть — умей убивать. Суть проста. И не надо строить из себя благородного ангела — ты будешь овцой среди волков. А знаешь, что потом волки сделают с овцой? Я опять не знал, как и что ответить. Так вот все же какова работа киллера без этого лишнего, придуманного пафоса и благородства… Как в законе джунглей — убей, чтобы прокормить себя. Но мы, скорее, как домашние коты. Поймав «мышку» мы играем с ней, а потом убиваем.
