6.
4 октября 2016 г., 21:12
Сегодня занятий как таковых у меня не было: Учитель, взяв с собой Лиса и Паука, отправились на задание. Это как минимум на несколько часов. Заниматься со мной было поручено Черепу, как самому старшему. Будущий наемник должен был научить меня, как обращаться с холодным оружием.
Но, стоило ему только взять в руки нож, специально затупленный, чтобы ученики не поранились, как он сразу же погрузился в моменты прошлых лет. Череп, по натуре своей, был довольно-таки сентиментальной личностью: осколки прошлого затрагивали его душу сильнее, чем затронули бы девушку, выращенную на французских романах. Особенно любимы им были воспоминания о его собственном ученичестве: начиная от знакомства с Учителем, заканчивая сегодняшним днем. Череп говорил об этом восторженно, с придыханием, как обычный человек вспоминает свои школьные годы или же первую любовь.
— Когда пришло время пойти мне на первое в моей жизни убийство, — начал свой рассказ он, — меня заставили убивать ножом. Нож — дурацкая штука, особенно когда дело касается заказного убийства. Ты мало того, что должен быть на расстоянии всего нескольких сантиметров от потенциальной жертвы, так еще и должен справиться с волнением. А пока ты это делаешь — он может выбить нож из твоих рук. Ох, как нелегко тогда мне пришлось… Вспоминаю — и удивляюсь сам себе, как я смог довести дело до конца. Есть, конечно, вариант с метанием ножей, но здесь есть много факторов, способных тебе помешать, да и потом, для подобного нужен многолетний опыт…
Единственное, о чем Череп не говорил никогда — о своей жизни до знакомства с Учителем, словно ее не было: вычеркнута из собственных мемуаров. Никто и не знает, что заставило его прийти сюда, но уж явно это была не его воля.
Впрочем, для всех тема «жизни до» для всех здесь была табу. Она никогда не поднималась в разговорах за ужинах и даже за личной душещипательной беседой. Мы все были людьми без прошлого, без имен, без чувств. Просто машинами для убийств, призванные рубить людей в капусту.
— В основном ножом бьют или в живот, или перерезают горло, — во время моих размышлений Череп не замолкал ни на минуту, продолжая объяснять мне все тонкости обращения с холодным оружием. — Но чтобы именно убить его, а не покалечить, нужно знать, куда ударять. А то будет как… — он осекся, но затем все же продолжил: — И, перерезая горло, следует наклонить голову жертвы немного в бок — ты ведь не хочешь извазюкаться в его крови.
Я не вмешивался в разговор, погруженный в свои собственные размышления. Как ни странно, но все мои мысли занимала лишь одна маленькая девочка — Иветта. С того момента, как я попал сюда, она опекала меня, словно младенца. И даже несмотря на то, что все мои соратники, будущие киллеры, относились ко мне более, чем хорошо, — мы даже сумели подружиться, — все равно Иветта означала для меня нечто большее. Я не знал, как это называется, не мог понять, что испытываю к ней — я просто думал о ней все время. Но оставался у меня лишь один вопрос — стоит ли говорить ей об этом. В конце концов, ее отец, узнав, что я делаю поползновения дабы сблизиться с его дочерью, перережет мне горло вот этим самым ножом для тренировки, несмотря на то, что он затуплен.
— Кот, ты меня вообще слушаешь? — Череп щелкнул пальцами прямо перед моим носом, выводя меня из раздумий.
— Череп, а всегда ли стоит говорить человеку то, что ты думаешь?
Не знаю, что меня дернуло задать ему такой вопрос. Пожалуй, все же его авторитет здесь сыграл немаловажную роль: все же он старше меня на пять лет, следовательно, умнее и разбирается в житейских вопросах побольше моего. Да и рассказать мне, по сути, больше некому. Учитель к такому отнесется очень скептически, ведь из «дома» я практически не выхожу. А, узнав, что речь идет о его дочери, и вовсе меня разорвет. Упырь сразу же поднял бы меня на смех. Всем бы он, конечно, не доложил бы, но от его шуточек и издевок на душе стало бы вмиг тошно. Паук и Ехидна пусть и мои друзья, но они слишком молоды и не имеют достаточного житейского опыта для помощи в таком. Лис вообще по своей натуре являлся «темной лошадкой», по крайней мере, так казалось мне. А советоваться с Иветтой по этому поводу было как минимум глупо. Так что остается только Череп. Дружелюбный и имеющий хоть маломальский жизненный опыт. А еще я могу быть точно уверен, что все сказанное ему останется между нами.
Он засмеялся и сел прямо на пол комнаты для тренировок, или «камеры пыток», как ее в шутку называют Паук и Ехидна. Наемник скрестил ноги по-турецки и откинул нож в сторону, в пустой угол комнаты. Я, признаться, был смущен его поведением. Не ожидал, что мои слова вызовут у него смех.
— Присаживайся, стоя такие вопросы не решаются.
Я послушно сел на холодный пол, подмяв ноги под себя. Сейчас слова Черепа сыграли бы решающую роль в моей судьбе — стоит ли мне рассказать обо всем Иветте.
— Кто она? — будущий наемник сразу же перешел в наступление. Видимо, понял все. Впрочем, он был не глуп, чтобы не понять очевидных вещей.
Вряд ли бы я сейчас заговорил о ненависти. Обычно в ненависти не признаются, впрочем, я был бы не против, будь оно так. Во многих случаях ненависть намного сильнее и правдивее своей противоположности. Ее я хотя бы испытывал, чувствовал ее от других. А это странное чувство… Оно мне было незнакомо, увы.
Сразу я не хотел отвечать, тянул время, теребил рукав кофты. То смущался, то готов был выпалить, смотря прямо ему в глаза. Череп не торопил меня — лишь улыбался.
— Иветта, — я опустил взгляд в пол, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Дурак, лучше бы молчал! Зачем? Вот кому я сделал лучше?..
— Да-а… Попал ты, друг, — он легонько похлопал меня по плечу. — Я даже не знаю, что тебе посоветовать. С одной стороны, в себе все держать невозможно. Да и потом, видно ведь, какими глазами на тебя смотрит Иветта… Но если Учитель узнает об этом — он тебя прихлопнет, как мошку. Он за дочку порвать любого готов, уж больно он ее любит. Хотя, думаю, он сам понимает, что ее в башню не запрешь, чтобы людей не видела и никого не любила. Единственное разумное, что могу тебе посоветовать — сказать ей, но попытаться сделать так, чтобы Учитель никогда об этом не узнал. Она ему об этом не расскажет, ты сам не оплошай. Беги уже к ней, жених.
* * *
Иветта сидела на кухонном подоконнике, держа в руках книгу в потрепанной темно-синей обложке. На кухне приятно пахло борщом — на плите уже стояла большая кастрюля с готовым блюдом. Но, как обычно, к обеду никто не торопился, а когда приходил кто, то ему доставалась лишь остывшая еда. Услышав мои шаги, она закрыла книгу и, отложив ее в сторону, подняла взгляд на меня, улыбаясь. Больше всего на свете мне сейчас хотелось обнять ее, как говориться — прижать к сердцу. Но я не знал, что значит ласка. Я не умел ласкаться. Любая рука, протянутая мне, воспринималась как угроза, независимо от намерений. Меня били, мучили, наказывали, но никогда не нежили. Сейчас в моей жизни все перевернулось с ног на голову, но рефлексы остались. И пусть было известно, что девочка не сделает мне ничего плохого — невозможно было вырвать из памяти моменты прошлой жизни. Сейчас я просто смотрел в ее завораживающие небесно-голубые глаза. Огромные, бездонные они словно манили к себе, и я был уже не в силах не любоваться ими. Раньше, когда слышал, что в глазах можно разглядеть душу человека, предугадать его дальнейшие поступки, разгадать намерения, то понятия не имел, как они выглядят. А сейчас здесь, прямо передо мной, такие вот глаза, обрамленные недлинными белесыми ресницами. — Кот, я… — она только было открыла рот, пытаясь что-то сказать, но осеклась, оборвавшись на полуслове. Я осторожно прикоснулся ладонью к ее щеке. Сначала едва ощутимо, одними кончиками пальцев. Она улыбнулась — значит, можно. Легонько поглаживая ее щеку, спросил: — У тебя было такое, что сердце колотится, как безумное? Ее рука дернулась, но тут же она неуверенно опустила обратно на собственные колени. Я недоуменно посмотрел на нее, после чего Вета предприняла вторую попытку. Положив свою маленькую и нежную ручку поверх моей кисти, она принялась осторожно гладить ее подушечками пальцев. — В последнее время даже слишком часто… — девочка опустила взгляд вниз, разглядывая подол домашнего платья с таким интересов, словно в жизни нет ничего интереснее этого предмета гардероба в горошек. Я, набравшись не то смелости, не то наглости, уже без былой робости водил пальцами по ее лицу. Она смущалась, краснела… Но не просила меня прекратить это действо. — И когда же это бывает? — Позволь мне сохранить это в тайне… — Вета наконец подняла на меня свои небесно-голубые глаза. В этот раз в них было совсем иное. Грусть? Тоска? Что же это? Или же своими словами я задел ее за живое, за не успевшую зарубцеваться рану? — Извини… А моё сердце так реагирует на тебя. Реакция Иветты удивила меня. В ее мимике, жестах, глазах читалось удивление, некий испуг, счастье и, возможно, удовлетворение. Я так и не смог этого разобрать, потому что она тут же опустила взгляд. Ее щеки слегка порозовели, с головой выдавая ее смущение. Моя маленькая девочка… Почему же ты так смущаешься, словно не с тобой мы разговаривали поздними вечерами обо всем на свете, когда ты запрещала мне даже приподняться на кровати и кормила с ложечки? И будто не ты рассказала мне о… «доме», назовем его так. Уж не думаю, что подобные тайны она рассказывает каждому встречному. — Хочешь почувствовать, как оно бьется? Она сомневалась. Это было видно по выражению ее прекрасного личика. Но, не поднимая взгляда, она поднесла свою руку к моей груди. Краснела она так, будто впервые притрагивается ко мне. Неужели забыла, как делала мне перевязки, спрашивая, не туги ли бинты? Мое сердце заколотилось, как безумное, впрочем, оно так реагировало на любое ее прикосновение. Оно билось так сильно и часто, что, казалось, вот-вот проломит хрупкие ребра. Она передвинула руку чуть левее. Ее маленькая и хрупкая ручка легла как раз туда, где через слои кожи, мяса и костей было сердце, которое отбивало бешеный ритм. А мы сидели так, друг напротив друга, еще долго. Она все также слушала, как бьется мое сердце, а сердце не желало успокаиваться и продолжало биться о грудную клетку. Впрочем, я и не желал, чтобы оно успокаивалось.
