17.
30 декабря 2017 г., 11:02
Жизнь стала скучной и неинтересной. Прошло всего три недели, а кажется, словно я в серости уже не один десяток лет. Серая, без малейших вкраплений иного цвета, жизнь затягивала меня, словно черти в свой тихий омут. И я уходил туда с головой, даже не пытаясь сопротивляться. Подработка разнорабочим была сейчас для меня единственным способом достать деньги, хоть она и казалась мне скучной и неприбыльной. Из тех деньги, что я заработал ранее, убивая, я взял с собой лишь малую часть — мне не хватит и на месяц проживания.
Сейчас я больше всего на свете хотел увидеть Иветту, но я боялся, что наше свидание будет представлять для нее опасность. Нельзя рисковать ее жизнью ради пятиминутной встречи с ней. Сейчас я уже трижды успел пожалеть о том, что не проверил на наличие слежки. И что пошел на «охоту» на группировку киллеров. И что вообще согласился на это дело. Сейчас из-за своих неправильно принятых решений я вынужден отказаться от встреч с ней. Я не знаю, как долго это протянется. Хотелось бы, чтобы не навсегда…
Но все же случилось так, что мы встретились. Не специально, случайно. Посреди многолюдной толпы, где каждый куда-то торопился, не замечая ничего и никого вокруг.
Она, увидев меня, растерялась. Голубые глазенки метались из стороны в сторону, не зная, за что бы зацепиться. Но уже через мгновение она обняла меня и заплакала, словно ребенок. Она прижималась ко мне всем своим телом, гладила своими непривычно горячими руками мои замерзшие ладони, еле слышно шептала мне о том, что любит меня. Она обнимала меня, словно обнимала в последний раз. Да я и сам понимал, что следующего раза может и не быть. От этого я сам готов был расплакаться.
Я поцеловал ее в лоб и пообещал, что скоро мы встретимся, а после вновь растворился в толпе, оставив ее одну.
В горле застрял комок, а сердце сжималось от боли. На языке был чуть горьковатый привкус, словно от ее невыплаканных слез. Я чувствовал себя ужасным человеком, предателем, трусом, подлецом! Я заставил ее плакать… Я оставил ее одну… Мне и самому сейчас больно от того, что больно ей, но другого выхода у меня не было.
Иветта, прости меня, если сможешь…
* * *
Следующего раза и, правда, не было. Спустя несколько дней я, как обычно, развлекал себя тем, что смотрел черно-белый старенький телевизор, показывающий лишь один канал. Канал был нудный, в основном по нему крутили лишь детективные фильмы, в которых вранья было больше, чем сюжета, да новости. А старухе, у которой я снимал комнатушку, очень даже нравилось. И сейчас как раз показывали очередной выпуск новостей. Черно-белый диктор на маленьком экране сухо читал текст, в который я слышал лишь в пол-уха. — Сегодня на улице Ленина в ноль часов двадцать минут по местному времени был обнаружен труп девушки, — я слегка поморщился. Уже какое-то недоброе предчувствие поселилось внутри меня. Я как раз живу сейчас на соседней улице… — Судебно-медицинской экспертизы установили, что девушка находилась на третьей недели беременности, — я придвинулся поближе к экрану и начал вслушиваться, как можно внимательнее. — При убитой были обнаружены документы на имя ******ой Иветты Валерьевны… Что-то горячее подкатило к моим векам. Боль вырывалась из глаз и скатывалась по щекам. Я слышал то, что диктор сказал, что смерть наступила в результате пятнадцати ножевых ранений, слышал фразу: «А теперь к другим новостям». Но мне это было неважно. Я готов был драть на себе волосы, я сгибался пополам от моральной боли, кричал и ревел, как раненный зверь. Я хватал все предметы, попавшиеся мне под руку, и швырял их в экран. Сначала внутри будто растеклось что-то горячее, потом лопнуло, словно раскаленное стекло, а после просто становится пусто, а то горячее, что растекалось внутри, вытекает из глаз, обжигая щеки. Во мне рушился целый мир, разбивалась вдребезги вселенная. Я сидел на полу, прислонившись лбом к чуть прохладной стене. В памяти всплывали моменты, проведенные с ней. Наши встречи, наши прощания… Поцелуи, объятия, разговоры… Рядом с ней я впервые почувствовал себя кому-то нужным. Я впервые понял, что я — не бесчувственная машина для убийств с простейшими физиологическими навыками. Благодаря ей полость внутри меня заполнилась. И заполнилась не какой-нибудь жидкостью, а чувствами, эмоциями… Я стал счастливым благодаря ей. А тут все оборвалось. В один миг. Словно ничего и не было. Я не могу поверить, что я ее потерял… И вряд ли поверю вовсе.* * *
В себя я пришел только на следующий день. Я не знаю, что было со мной вчера, этот день словно растворился в моей памяти. Старуха говорила, что я, закрывшись в комнате, кричал и рыдал, словно меня резали живьем, ломал все, что попадется мне под руку. Я отказывался от еды и воды, отказался я и ото сна… Так, по ее словам, продолжалось всю ночь. А на утро, когда слез уже не осталось, я, наконец, пришел в себя. Я хотел попрощаться с ней. Я столько раз видел смерть, столько раз сам же становился ее инициатором, но, чтобы кто-то отобрал у меня того, кто был мне дорог… Такое было впервые. Я все же жуткий эгоист. Так хладнокровно убивал незнакомых чужих мне людей, а стоило кому-то убить человека, что был дорог мне, я впал в истерику. Теперь я понимаю, что чувствовали близкие тех, кого я убил. Изнутри разрывает просто от боли… А еще становится пусто, словно оттуда вынули все, что было раньше. Пусто и больно одновременно… Я надел первую одежду, что выпала из моего шкафа. Нужно идти… Я хочу увидеть ее в последний раз. Пусть мертвой, пусть в гробу — но увидеть. Я итак был достаточно долго лишен возможности увидеть ее, так почему же я должен лишать себя возможности увидеть ее в последний раз? Но ее там не будет. Будет всего лишь тело. Я шел до места, что так долго было моим домом. Я не смотрел по сторонам, не раздумывал, куда мне идти. Я просто шел туда, куда меня несли ноги. Остановился я только перед дверью, обитой коричневым кожзаменителем. Дверь была чуть приоткрыта, и оттуда доносились голоса и плач. Я зашел внутрь. В коридоре уже стоял могильный крест с табличкой. Мне хватило того, что я прочитал лишь имя. Иветта… На кухне параллельно стояли два гроба. Один из них был закрыт крышкой, а второй был открыт. Вокруг гробов столпились люди в черной одежде, которые плакали и причитали. Мои шаги для них стали чем-то неожиданным. Они все сразу подняли головы на меня, однако, не сказали ничего. Я подошел к открытому гробу, положил руку на стенку. Она была также красива, как и при жизни, разве что кожа приобрела желтоватый оттенок. На Иветту надели белое платье, похожее на свадебное. Руки были сложены на груди крестом. По запястьям тянулась тонкая полоска бинта, которой женщины заботливо перевязали ей руки. Я дотронулся рукой до ее ладони. Холодная, словно камень. А на что я, откровенно говоря, надеялся? Что она будет теплой, как и раньше? — Иветта, — с губ сорвался тихий не то всхлип, не то стон. Слезы уже сами собой покатились из глаз, падая на обивку гроба. Тыльной стороной ладони дотронулся до ее щеки, как я делал при жизни, но под ладонью я почувствовал лишь холод. Мне хотелось как раньше, прикоснуться губами к ее губам, но я понимал, что кроме холода и сладковато-приторного привкуса формалина я не почувствую ничего, кроме вышеупомянутого вкуса формалина. Смерть отобрала вкус ее губ. Я слышал, что покойников целуют в лоб. И я неумело прикоснулся губами к холодному телу. Она уже не улыбнется в ответ на такой жест, не обнимет и не скажет, что любит меня. Мне осталась лишь восковая кукла в деревянном ящике, слепленная по образу моей возлюбленной. А скоро и ее у меня отберут, спрятав под двухметровой толщей земли. В последний раз взял ее за руку. Горячие и солоноватые капли все еще катились из глаз, попадали на губы. В последний раз я поцеловал ее ладонь, оставляя на коже мокрый от слез след губ. Это все моя вина. Если бы я тогда внимательнее бы следил за тем, что происходит, если бы я не носил с собой ее фотографию! Но я уже не в силах ничего исправить… — Прости за все… Прости, если сможешь… — судорожно шептал я, гладя ее остывшие руки, — Прости, что не смог защитить тебя… Прости… Прости, что тебе пришлось примерить свадебное платье так… Надеюсь, что там, куда ты попадешь после смерти, тебе будет хорошо… Поцеловав ее еще раз в лоб, я отвернулся, чтобы больше не смотреть на ее тело, и подошел к другому гробу. Он закрыт, но я знаю, чье тело там. Я положил руку на крышку, оставляя на лакированной поверхности след ладони. — Учитель… Спасибо за все… И простите, если сможете… — шепотом произнес я. Я слышал, как за моей спиной перешептывается толпа. Я убрал руку с крышки гроба и неслышно ушел, не притворив за собой двери. Я как в бреду спустился по лестнице, вышел из подъезда. Легкий ветер еле ощутимо обдувал тело. Воздух пах дождем и прелыми листьями. И этот запах отчего-то казался мне похожим на запах смерти. Кто-то коснулся моего плеча, заставив обернуться. Ехидна, одетая явно не по погоде в легкую куртку, стояла возле подъездной двери. Я не знаю, как я не заметил ее раньше… На ее щеках блестели влажноватые дорожки. Мы обняли друг друга и заплакали, словно дети, вновь.* * *
Ехидна увела меня прочь от подъезда. То ли она не хотела, чтобы я видел, как выносят гробы, то ли сама не хотела смотреть на это. А может, все вместе. Она взяла меня за руку и сильно сжала мою ладонь, ища у меня поддержки. Но я ничем не мог помочь ей. Я, скорее, сам искал поддержки. Наемница привела меня в парк. Серое небо нависало над городом, неприятно давя на виски. Многочисленные голые деревья уходили ввысь, в это серое небо. Обстановка была унылой. Как раз подходила под мое состояние сейчас. Как будто погода стала отражением моей души… Паук уже сидел на лавке и курил, выпуская в и без того серое небо дым. — Она была нашим другом. Мне тоже будет не хватать ее, — сказал он вместо приветствия. Но Паук держался, в отличие от нас с Ехидной. Паук выпускал в небо струи дыма и, щуря серые глаза, смотрел в никуда. Каждый переносит боль по-своему… Кто-то плачет, закрывшись в комнате, кто-то заливает горе алкоголем, кто-то курит, а кто-то пускает пулю в лоб. Все люди разные. И боль они переносят по-разному. Даже если боль одинаковая… — Будешь? — киллер протянул мне раскрытую пачку сигарет. — Закури, легче станет. По своему опыту говорю. Я взял одну сигарету из пачки и, зажав жесткий фильтр между губами, чиркнул зажигалкой и закурил. Горьковатый дым неприятно раздражал горло, вызывая кашель, но я все равно сделал еще одну затяжку. Ехидна же просто сидела на лавке, теребя рукав куртки. Она молчала, не делала более никаких жестов. Словно сейчас есть только она и куртка. А весь мир подождет. Именно так скорбела Ехидна. Тихо, без слез и криков, без травки организма. Просто опустив взгляд, и не говоря ни слова. Я выпустил табачный дым изо рта и, вздохнув, низким голосом произнес: — Я хочу отомстить за нее.
