Вопрос времени

— Ансуз и вуньо, — опознала Гермиона вышедшие из-под геройского пера каракули, нарушив тем самым воцарившуюся в их секторе библиотеки напряженную тишину. — В связке означают "Верховные дары Юпитера". Можно еще перевести "Желайте и получите". — А Юпитер у нас отец богов? — Гарри нахмурился, пытаясь припомнить нюансы древнеримских поверий. — А асы и боги — это одно и то же или... — Я не то чтобы сильна в мифологии, — Гермиона почесала нос кончиком пера, — но по аналогии Один сравним с греческим Зевсом и римским Юпитером. Гарри взял паузу. Внезапно пробудившаяся в Гермионе страсть к самоуничижению ужасно его бесила. Впервые эта разительная перемена бросилась герою в глаза при появлении подруги в лазарете. Вместо того, чтобы закатить истерику, выражая пережитое беспокойство, она вела себя тихо и кротко, как будто следовала катехизису, где такое поведение почиталось наивысшей добродетелью. Позже Гарри аналитическим путем заключил, что старания Гермионы направлены на поддержание душевного комфорта сильной половины человечества. На девушек ее молчаливое очарование распространялось в меньшей степени, и Джинни, оставившей Гарри "без присмотра", даже немного перепало от деланной скромницы, бывшей некогда лучшей подругой героя. Все это казалось весьма запутанным и требовало осмысления, в то время как Гарри хотелось после всего пережитого, чтобы жизнь его состояла из простых и понятных вещей. Вместо этого он вслушивался в неоднозначные ответы Гермионы на прямые вопросы и чувствовал раздражение. — Может, это потому, что я гей, — пробормотал герой, выводя на пергаменте еще пару рун. — Что, прости? — Гермиона пробежалась ошарашенным взглядом по книжным полкам и возвратилась к изучению своих оголенных коленей. — Неужели я сказал это вслух? — Гарри прочистил горло и пододвинул написанное к Гермионе. — Я так понимаю, ты принижаешь себя, чтобы мы с Роном могли тупить без угрызений совести. Его самооценке это явно на пользу, а вот меня ты всегда заряжала уверенностью. И теперь, когда ты лукавишь и говоришь уклончиво, я постоянно во всем сомневаюсь и чувствую себя просто ужасно. Эффект прямо противоположный желаемому. Поэтому давай между нами все будет по-прежнему. — Да, конечно, — Гермиона кивнула, вглядываясь в пододвинутый к ней пергамент. — Но ты не гей, Гарри. Просто ты... любишь парня. Не забывай об этом... потом. Гарри прекрасно понял, что она имеет в виду. Потом — это когда их отношения с Драко закончатся. А в том, что они закончатся, Гермиона, похоже, даже не сомневалась. Еще неделю назад Гарри полез бы в бутылку и, возможно, испортил отношения с лучшей подругой, но не после того, как Малфой несколько раз дал понять, что не в настроении для любовных признаний. — Я не забуду, — выдавил Гарри, предприняв над собой усилие. — Подколы Джинни и твои короткие мантии не дадут. Гермиона посмотрела на него скорее удивленно, чем кокетливо, и попыталась прикрыть колени, одернув подол одежды. — Ансуз и манназ, — сказала она, кивнув на пергамент. — Это значит "история" или "возвращение потерянного давным-давно", в зависимости от контекста. Гарри почувствовал приближение мигрени, глубоко вздохнул и прикрыл глаза. — Я вот не понимаю, — собравшись с мыслями, изрек он, — какое отношение руны могут иметь к Юпитеру. Что вообще за значение такое? — Порабощенный народ, — Гермиона пожала плечами. — Они использовали свою письменность в процессе ассимиляции с завоевателем, обращения в иную веру... — Да, но почему надпись на латыни не соответствует смыслу рунической?! — Гарри зажмурился, припоминая горящие знаки по обе стороны от вскрывшейся в стене ниши с копьем Одина и надпись в алькове. — Quem si quis abstulerit, morte moriatur in satagine coquatur; caducus morbus instet eum, et febres; et rotetur, et suspendatur. Amen. — Тот, кто это украдет, пусть умрет страшной смертью, вариться ему в адовом котле; болеть ему падучей и лихорадкой; да будет он четвертован и повешен. Аминь, — перевела Гермиона, как на духу. — Эээ, — протянул Гарри, почесав затылок. — Ну, где-то так я в общем-то и подумал. — Да уж, очень в духе раннего христианства, — Гермиона хмыкнула, нарисовав на пергаменте две палочки, и тут же зачеркнула их. — Твоя догадка о том, что это — копье Лонгина, похоже, верна. Но могу я спросить тебя... Гарри заинтересованно взглянул на собеседницу. — Почему ты продолжаешь думать об этом? Этого вопроса герой явно не ожидал. Мысленно он постоянно возвращался в тот момент, когда копье, заколдованное в порт-ключ, перенесло их в оживленную в преддверии сессии библиотеку, прямо на пушистый ковер, — судя по характерной английской розе, вплетенной в узор, времен Тюдоров. Несмотря на многочисленные мелкие повреждения, Малфой смотрелся очень органично на фоне этого образчика старины. Особо трогательно выглядели его стесанные коленки, приоткрытые задранными штанинами. Глядя на эти свидетельства малфоевской хрупкости и беззащитности, Гарри впервые в жизни чувствовал себя повинным во всех мировых бедах, и это очень ему не нравилось. Потом, значительно позже, он пережил нечто подобное еще раз, разговаривая с Кингсли во время выписки из лазарета. — ... Как бы там ни было, моему парню неприятно наше с тобой неформальное общение, — поймав ничего не выражающий взгляд Драко, стоявшего чуть поодаль, выдавил герой. Министр магии перестал одергивать воротник его мантии, в витиеватых выражениях оправдывая свою неприглядную роль в истории с подземельем. Драко негромко фыркнул. — Я говорил, что у него нет причин для беспокойства, — продолжил Гарри со странной улыбкой. — Ты, конечно, выглядишь не менее соблазнительно, чем шоколадная лягушка, прыгающая в рот, но к сексапильности это ведь не имеет ни малейшего отношения? Кингсли поперхнулся воздухом, чем вызвал у Драко кривую усмешку. — Я очень рад, — сказал он медленно, подбирая слова, — что ты встретил своего человека, — тут он смерил аристократа убийственным взглядом. — Как раз хотел предостеречь тебя от опрометчивых связей. Напрасный труд. — Да, — сказал Гарри сухо, — как показывают недавние события, я и сам могу о себе позаботиться. — А разве кто-то утверждает обратное? — министр качнулся было к Гарри, но в последний момент выпрямился, подавив страдальческий вздох: — И все-таки не забывай: самоуверенность — ужасная глупость. — Не могу не согласиться, — Гарри многозначительно поводил бровями. На этом инцидент казался исчерпанным, но — вопреки обыкновению — Кингсли не спешил аппарировать. Сделав несколько шагов в направлении выхода, он обернулся: — Ты осознаешь неприглядность сложившегося положения? — Иногда исключительные обстоятельства требуют от нас непродуманных действий, — герой с готовностью кивнул. Теперь его тон был отчаянным, а не насмешливым. — Разве дружеское понимание и великодушие — не единственное, на что стоит рассчитывать в этом случае? — Есть вещи, которые можно понять, но нельзя простить, — заключил Кингсли жестко, взяв короткую паузу. — Ты прекрасно знаешь, с кем имеешь дело. Я лишь прошу тебя не ошибиться в выборе, вот и все. Вглядевшись в суровое лицо министра, Гарри слегка отшатнулся: — Означает ли это, что в дальнейшем я должен рассчитывать исключительно на себя? Кингсли пожевал губу, метнув в унылую медицинскую ширму тоскливый взгляд: — Если бы ты считался с моим мнением, мы бы к этому не пришли. Тебе известно, кто я. И что моя лояльность не зависит от личных предпочтений. — Только на это я и рассчитываю, говоря о будущем, господин министр, — прошептал Гарри уважительно тихо, но отчетливо. Кингсли неопределенно кивнул, шлепнул губами и аппарировал. — Ты бы еще книксен сделал, — услышал поникший герой ехидный малфоевский голос. — Даже если бы я собирался быть твоим парнем, после такого передумал бы. — А? — Гарри сосредоточенно и отстраненно рассматривал острые носки своих ботинок из саламандровой кожи. — Ты только что сравнил Министра магии с шоколадной лягушкой, — заметил аристократ, похлопав собеседника по плечу. — Ага, я в курсе, — уголки губ Гарри дрогнули в едва заметной улыбке, и одновременно с этим герой почувствовал, как прохладная ладонь неуверенно сжимает его пальцы. — Что ты делаешь? — Беру тебя за руку, — сообщил Драко ничего не выражающим тоном и продолжил без каких-либо пояснений. — Как я слышал, ты назвал меня своим человеком. И заставил министра только что обращаться со мной соответственно. — А как я говорил, что объявлю о наших отношениях, если возьмешь меня на людях за руку, слышал? — Там немного не так было, — Драко усмехнулся, но его голос потонул в десятке приветствий, потому что в этот момент в лазарет хлынула толпа приятелей и фанатов Гарри Поттера, прослышавших о выписке всенародного любимца. Аристократ отдернул руку и растворился во всеобщем безумии, бросив героя на растерзание социуму. Чувствуя уныние и одиночество, Гарри принялся скупо отвечать на вопросы колдовской общественности, улыбаясь заученной дежурной улыбкой. Дальше — хуже. Малфоя как будто подменили. Он покидал помещение (даже если это была его собственная комната), стоило герою там появиться, начал прогуливать пары, явно избегая общения, и вот теперь Гарри сидел напротив Гермионы в одном из секторов библиотеки Овертоуна, следил за танцем пылинок в лучах заходящего солнца и, наблюдая их пикирование на злополучный ковер эпохи Тюдоров, проникновенно молчал. Гермиона хотела знать, почему он снова и снова воспроизводит в памяти мельчайшие подробности своего приключения? Возможно, потому что именно в них может крыться уважительная причина отчуждения Драко. Но говорить об этом лучшей подруге совершенно необязательно. Или нет? Гарри чувствовал, что запутался.