Смс не туда

      Когда я увидел его в дверях кухни, просто не знаю, что на меня нашло: начал смеяться, так громко, даже мать, находившаяся в соседней комнате, спросила, не устроили мы там КВН. Но это был не простой смех, а самый настоящий истерический. Я смеялся, поскольку понимал: теперь не избежать мне ни избиений, ни ругательств, ни уже пройденного насилия, которое, казалось, осталось позади. Все потому что ослушался его. И теперь он накажет меня, так же как доводилось ему уже это делать.       Он стоял с угрюмым лицом, сверля своим взглядом, казалось, хотел испепелить. В этих свинячьих глазках видел всю ненависть, которую он питал ко мне (но она не сравниться с той, которая сидит в моей душе, ни на грамм). Отчим простоял так, наверно, минут пять. Я также пристально смотрел на него, совершенно не отрываясь, прямо в глаза, в эти злые и бесстыдные. Наконец этот ублюдок прервал воцарившееся молчание, обратившись ко мне с такой грубостью, твёрдостью и силой в голосе, что я даже подскочил на стуле от неожиданности, но больше от страха.       — Раз ты не умеешь хранить секреты и не понимаешь, что можно говорить своей мамочке, а чего нельзя, сегодня ты пройдёшь реабилитацию. Я ещё не придумал какое наказание тебя ждёт, но оно будет ужасным. Такого тебе никогда не приходилось испытывать.       Будет ещё более ужасным? Есть что-нибудь хуже того, что ты уже сделал со мной, тварь?.. Испытав вчера твоё наказание, теперь бы лучше предпочёл лечь под автобус или прыгнуть с пятого этажа, но если он ещё раз сделает со мной это, я повешусь. Никогда не доводилось мне быть повёрнутым на эмовский замашках, но лучше смерть, чем так жить. Когда это ужасное произошло, я думал, что всё обошлось, и этот импотент больше не тронет меня, не посмеет тронуть, не захочет. Но насилия, похоже, не избежать. Всё повторится, и мне кажется, в три раза хуже, чем ранее.       Лучше уж избавиться от этих издевательств и всех последствий. Решено. Сегодня, как только мама уйдёт на смену, не дам этому ублюдку власти над собой, а сразу покончу со всем этим. Зачем мне это? Боль, мучения, страдания и унижения? Как уважать себя и оставаться человеком после этого? Да разве после этого можно вновь стать нормальным подростком? После всех этих сцен продолжить упорядоченную и обыденную жизнь? Нет! Но, знаете ли, последние двадцать четыре часа задаюсь вопросом:       Что же всё-таки чувствует этот педофил? Если мне тяжко, чувствует ли он что-нибудь? Раскаяние, угрызение совести или малейшую жалось ко мне? Нет! Однозначно, безоговорочно. Он бесчувственная скотина, даже жить не заслуживает, как земля таких держит? Но сегодня всё закончится: не будет боли и страха, ничего.       Пока всё это время разговаривал с самим собой, отчим о чём-то лихо распинался. Но я не слушал. Мне было всё равно, о чём он там говорит. Но когда всё-таки решил послушать, ведь он с таким удовольствием рассказывает это, то навострил уши. Когда чуть-чуть вник в суть его речей, то понял — мои опасения подтвердились: он с улыбкой и предвкушением повествовал о том, что сделает со мной, и каким образом, а заключительные его слова оставляли желать мне лучшего:       — И знай, мелкий засранец, после твоей ошибки, твоей огромнейшей оплошности, ты никогда не будешь жить как прежде. Теперь ты мой, моя игрушка, и я буду делать с тобой всё, что мне только заблагорассудится.       После этого он, чтобы ещё больше меня рассердить и дополнить свою эффектную речь, медленно облизал губы, развернулся и ушёл. Я хотел броситься в объятья унитаза после вида этого, так называемого сексуального манёвра.

***

      Весь оставшийся день я видел перед собой эти ужасные слюнявые губы и умирал от страха, ведь мне подготовлена ужасная участь.       Просиживаясь в своей комнате, тупо пялился на циферблат настенных часов. С каждой секундой приближалось неизбежное. С каждой минутой я был ближе к новым мучениям, уготовленными мне отчимом. От предстоящего у меня потели ладони, горели щёки, и просто ужасно чесалось всё тело. Обычно, так реагировал организм на нервы и страхи:       Помню, как-то раз перед экзаменом я чуть себя до дыр не расчесал, а щёки были такие красные и горячие, что меня сразу выставили за дверь кабинета математики и приказали лечиться, и приходить сдавать в следующий раз.       Так вот сейчас со мной было то же самое. По всему телу струился пот, щёки так горели, что, казалось, лицо сейчас расплавиться, но несмотря на всё это, меня жутко морозило, а в следующую минуту бросало в жар.       В таком состоянии, весь чешущийся, в припадке лихорадки и пялящийся на часы, я просидел до восьми часов вечера, совершенно ничего другого не делая. Просто сидел, ни о чём не думая, ничего не понимая, даже не знаю, моргал ли вообще. И вот пришёл судный час. Услышал, как мама раздаёт приказания отчиму:       — Я приготовила свежего борща, покушайте с Максиком, в холодильнике картошечка с курицей, ах да, яблочный пирог в духовке до сих пор горяченький. Так что голодать не будете, и да, ещё вывесила белье на балконе, а вот снять его не успеваю, как видишь. Будь добр, сделай это за меня, а то такое предчувствие, что дождь пойдёт. Ой-ой, ну всё я побежала, а то совсем опаздываю.       Всё. Конец. Вот мама хлопнула дверью. Не успела она выйти толком на улицу, как отчим позвал меня. Честно, было страшно идти туда; ноги тряслись, руки потели больше обычного. Но я собрался с силами и вышел к нему.       Слава Богу, ещё ничего не ждало меня. Он приказал мне налить борща, подогреть картошку с курицей и снять белье (я не был удивлён, мне всегда приходилось делать всё за него). Со всем быстро справившись, позвал его на кухню, сказав, что всё подогреть и готово к употреблению.       Своим жирным задом отчим плюхнулся на стул, мне стало жаль бедную табуретку: казалось, она сейчас сломается под его весом, но это не случилось. Эта свинья справилась с огромной, повторюсь, просто огромной тарелкой борща за каких-то никчёмных пять минут, после чего приказал налить ему ещё и отрезать кусок хлеба. Я встал, взял его тарелку и подошёл к плите, на которой стояла кастрюля с жидким. Успев наложить только один половник, почувствовал отчима позади. Он стоял в миллиметре от меня и дышал в затылок (мы были с ним почти одного роста). Сначала подумал, что он хочет сказать что-то, поэтому попытался повернуться к нему лицом. Но он не дал этого сделать, а прижал к столу навалившись так, что его "Литл Дик" упёрся в меня сзади. Тогда он шепнул мне на ухо:       — Я передумал; на сегодня борщей хватит, надо бы развлечься. Точнее, позаниматься. Сегодня у нас с тобой второй урок сексуального мастерства.       Этот пидор начал стягивать с себя штаны, после чего принялся за мои. Я начал плакать. Слёзы сами потекли рекой. А этот уёбок шептал мне на ухо:       — Тихо мальчик, успокойся, второй раз будет не больно, а даже приятно.       После этих слов я просто разревелся; вот уже и мои штаны были на полу. Тогда этот кабан взял мою руку и приложил к своему члену, приказывая его массажировать. Мне пришлось делать это около пяти минут, на что он тихо стонал, а мне хотелось умереть здесь и сейчас. Спустя адские пять минут этот жир начал кончать. Его семенная жидкость наполнила мне руку, на что быстро её отвернул. А отчим отвесил мне подзатыльника и закричал на меня:       — Какого чёрта ты прекратил, я не разрешал тебе таких вольностей, продолжай.       Но я не намерен был этого делать. Быстро схватил нож, лежащий недалеко от меня на столе, резко повернулся, со всей злостью и силой, большой амплитудой просто отрубил его маленький член.       Отчим зарычал, завыл от боли, зарыдал. Кровь брызгала во все стороны; вся кухня одной минутой превратилась из бежевой в ярко-алую. Обрубыш носился по комнате, рыдал, рвал и метал. Потом схватившись за член, точнее, за то место где он был когда-то обитал, зарыдал втрое сильнее. Удерживая место среза и перекрывая крови путь, он опустился на колени перед своим мёртвым инструментом и запищал, глотая сопли и слёзы:       — Мой член, мой гигант, мой мальчик.       От всего этого зрелища хотелось блевануть на месте, но я сдерживался. Ведь был настолько счастлив, что дал отпор этому комку похоти, поэтому просто смотрел на него со всей злорадностью, на какую был только способен, и смеялся. Не было никаких угрызений совести или каких-либо сожалений. Было плевать. Завидев моё насмешливое и довольное выражение лица, отчим забыл про боль и набросился на своего обидчика, размахивая своими огромными кулаками. Он повалил меня на пол так, что моё лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его уже мёртвого пениса. Этот кастрированный старпёр начал дубасить меня не по-детски.       Удар за ударом размазывая меня по полу, он дубасил меня на протяжении десяти минут. После таких избиений я уверен, что от моего лица ничего не осталось. С каждым прилетевшим кулаком чувствовал, как зуб за зубом вылетает из рта. Когда он, похоже, немного устал расхерачивать моё лицо, то взял передышку, а, точнее, принялся выдавливать глаз. Пальцами эта сука давила на глазное яблоко со всей силой (адская боль). Вот-вот и отчим выдавит этот орган зрения. Я кричал, орал, брыкался. Тогда принял отчаянный меры: кулаком ударил по больному месту, где ещё недавно красовался его инструмент пыток и надругательств. Отчим вскрикнул от неожиданности и боли, а мой глаз был спасён.       Быстро поднялся на ноги и хотел было бежать из кухни в зал, или в туалет, или в ванну, но этот пидор схватил меня за щиколотку, отчего я упал, сильно ударившись челюстью о кафель. При этом, похоже, потерял все оставшиеся зубы. Тогда мне пришлось принять трудное решение: завидев тот самый нож которым был нанесён роковой урон, вновь поднявшись несмотря на боль, схватил его. Отчим, как по запланированному сценарию, бросился на меня. Вновь падение. Нож выскользнул из рук и отлетел на полметра.       Зверюга начал меня добивать, похоже решив, что моё лицо ещё не совсем готово. Несмотря на боль, я сосредоточился и потянулся рукой за ножом. Оставалось немного, но у меня никак не получалось дотянуться. А отчим всё бил и бил в бешеном порыве злости и ненависти. Я начал терять сознание, ничего совершенно не соображал, терялся в пространстве. Похоже, у меня образовалась дыра в затылке от постоянного вбития в пол. Но удача! Схватить нож удалось. Тогда собрав последнюю силу в кулак, нанёс решающий удар, прямо в сердце. Отчим смотрел на меня какое-то время с неослабевающей ненавистью. Потом взглянул на место удара; кровь капала на меня, из его раны, а позже и рта. Потом педофил обмяк и повалился своим огромным телом, придавив мою грудную клетку.       От моего носа ничего не осталось, совершенно, не мог даже им вздохнуть. Мало того что он был сломан, так эта свинья накрыла меня своим стокилограммовым телом, что оно полностью перекрыло поступление воздуха в мой мозг. Некоторое время я ещё был в сознании, но потом из-за нехватки кислорода просто отрубился...