Жизнь

      В большинстве случаев дружбы хватает на три-четыре года. Потом человек теряется, а ты не делаешь никаких попыток найти его. Если это так, то это не дружба, а поиск комфорта, бегство от одиночества или естественное увлечение новым человеком. Настоящая дружба — всегда больше ответственность, чем удовольствие. Дмитрий Емец, Мефодий Буслаев «Танец меча».

      Мысли, бесконечный круговорот мыслей прокладывал себе самостоятельную дорогу через моё неразумное детское сознание. Грызть под корень обкромсанные ногти и грызть свою совесть — не одно и то же. Ощущать себя маленьким беспомощным трусом, … ребёнком… Глубже зарываюсь в тёплое одеяло, мучая раздражающим теплом покрывшуюся испариной кожу ещё больше, ведь я ничего не смог сделать, не смог помочь кареглазке.       Поэтому я никак не могу уснуть, стоит только закрыть глаза, и я вижу испуганное лицо трёхлетней малышки, не желающей отпускать мою спасительную руку, а я?       Снова перед глазами всплывает эта ужасная квартира с винными испарениями, с такими малознакомыми, но уже глубоко ненавидимыми мной людьми, эти повсюду валяющиеся пустые бутылки из-под дешёвого алкоголя, грязь, приевшаяся в окружающую обстановку, сросшаяся с этими существами, ставшая им роднее собственной дочери.       Нельзя было оставлять там Розу, просто нельзя…       Я стоял как вкопанный, не в силах понять, что же здесь происходит, кто были все эти люди и где родители малышки, так отчаянно хватающейся за мою слабую руку.       — Извините, — твёрже и громче выговаривая слова, повторил я попытку достучаться до кого-либо из присутствующих. — Вы не знаете, где родители Розы Беляевой? — глупый, очень глупый вопрос, но я не сразу это понял…       — Чтооо? — меня всё-таки услышал более-менее трезвый мужчина из этой дружной компании. — Ого, мать, смотри, доча пришла, — раскачивая свою раскосмаченную голову с переспелым лицом в разные стороны, и не находя глазами той самой матери, но и не останавливаясь взглядом на «доче» (он был просто не в состоянии этого сделать), разговорился всё тот же мужчина. Под сильным напряжением, которое сковало все мои мышцы в один единственный спазм, но немыслимым образом охвативший всё моё тело, я перестал обращать внимание на сумбурную музыку, застоявшийся перегар, не иначе как непрекращающаяся вонь, тщательно следя за действиями говорящего мужчины, без сомнений отца семейства Беляевых.       Затем, на долгие несколько минут, наверное, … минут, о нашем присутствии забыли, вернее, забыли о присутствии своей дочери, потому что меня, по-моему, не заметили с самого начала, причём забыли оба родителя, теперь не было никаких сомнений, что мать Розы была где-то поблизости. Всё это время малышка не отпускала моей руки, обхватывая мою запотевшую ладонь уже двумя маленькими ручками, мы неприкаянно теснились с ней около входной двери, и я, привыкший храбриться своей с каждой минутой возрастающей взрослостью, ощущал себя ребёнком. До моего оглушённого сознания долетали обрывки разговора — пьяного бреда, неприличного смеха — неприятно рокочущий звук в самые перепонки, а я не знал, что мне делать. Ещё немного, ещё совсем чуть-чуть и я придумаю — твердило что-то внутри меня, но я по-прежнему не мог сдвинуться с места, только почувствовав, что маленькие ладошки пытаются стряхнуть с меня оцепенение, я в полной мере возвратился в окружающий меня кошмар.       — Пойзём, а, пойзём, — повторяло это маленькое чудо, умоляюще заглядывая мне в глаза с последней надеждой. И это всё решило, я очнулся и сделал шаг к выходу, крепче хватая Розину руку. Не успел…       — А ну стой! Ты куда ребёнка попёр? — голос был смутно знакомый, для меня теперь все голоса из этой комнаты будут смутно знакомыми. Я постарался не обращать внимания продолжая выбираться из этой помойки. Не успел…       Мужчина, который показался мне немного трезвым вначале — отец Розы, оказался совсем не трезвым, но это ему не помешало схватить беспомощную дочь за другую руку, безжалостно потянув в свою сторону. Она мгновенно разразилась слезами, из её огромных карих глаз текли крокодильи слёзы, орошая маленькое, сморщенное от боли и обиды, личико.       — Оспусии… оспусии, — просила она, упираясь слабыми ножками в пол, отчаянно ища в моей руке своё спасение.       — Не хнычь, кому говорят, — ещё один голос, женский, раздался из застольного хора, а отец Розы сделал последний рывок и выхватил у меня Розу окончательно, я бросился к девочке, удерживаемой здоровым дядькой в изношенной майке и растянутых штанах — её собственным бессердечным родителем.       — Отпустите, отдайте, — это был мой, совершенно чужой, детский напуганный визг.       — Чегооо? — мои бесполезные и беспомощные попытки вернуть Розу не понравились этому…       Кому? Я не могу назвать ЕГО человеком, не могу назвать отцом, никак не могу назвать, не могу назвать…       Он опустил продолжающую реветь во весь голос дочь, на пол, и приблизился ко мне, вжатому в стенку — угол с обсыпавшейся штукатуркой больно въелся в кожу на спине, мне некуда было отступать, и я даже не думал об этом.       — Ты ещё кто такой? — заорал этот тип, нещадно опрыскивая меня слюной. — Пошёл отсюда, пока здоров! — Роза, освободившись, попыталась подбежать ко мне, но отец остановил девочку, загораживая ей путь своей ногой в огромном незашнурованном ботинке. Малышка схватилась за ногу отца, плача ещё громче и отчаяннее,       — Отпустите Розу, — так твёрдо, как только мог, выговорил я.       — Щенок!!!       Дверь распахивается, и меня вышвыривают из квартиры, помогая себе кулаками, я больно приземляюсь на лестничную площадку, ударяясь виском об решётку перил. Не больно… Глаза устремляются в квартиру, дверь медленно закрывают, а в постепенно угасающем мраке ада, за порогом которого оказался, я вижу огромные карие глаза, заполняющиеся слезами безысходности…