Воспитать невоспитываемое

– Уйди, отстань от меня, – становится мерзко. До отвращения мерзко. Хочется зажмуриться и перестать дышать от голоса и от ощущения собственной беспомощности. Да, пожалуй, именно беспомощность в невозможности дать достойный отпор, хотя слабаком он себя никогда не считал, да и вряд ли кто-нибудь так про него думал. Но, черт возьми, их было слишком много, чтобы справиться без посторонней помощи, а он… У него не было никого в этой школе, чтобы заступиться. Только в секции, где приятели едва ли догадывались о проблемах Дана, а он не спешил об этом говорить – о том, что его опускают, как какую-нибудь последнюю шлюху в подворотнях. Это было слишком стыдно. Порой казалось, чего стоит собрать свою компанию или хотя бы несколько человек, да хоть даже всего одного, чтобы справиться с обидчиками. Но на деле все было иначе. Чтобы получить поддержку, надо было кому-нибудь рассказать о том, что с ним творится, и о тех отморозках, а это было для него сложнее всего. Подростку было плевать на ничего не значащее для него окружение, куда страшнее было потерять то отношение к близким людям, которыми дорожил. Еще можно было попытаться сделать что-то такое в самом начале, но тогда была еще уверенность, что справится и сам, а теперь слишком поздно, слишком глубоко увяз. Он сам загнал себя в эту ловушку. Остались только саднящее ощущение в затекших конечностях и понимание безысходности – то, что он всегда ненавидел, потому и пытался огрызаться, стоило обстоятельствам сложиться не лучшим образом. И вот, сейчас мальчишка чувствовал себя почти так же. Конечно, это была другая ситуация, другие лица, да, чтоб было ему пусто, другой мир, но чувство некой беспомощности здорово всколыхнуло былые воспоминания. Легким катастрофически не хватало воздуха, горло душил мышечный спазм. Организм сам проводил параллели с его прежней и теперешней жизнями, потому и паниковал. Так, наверное, ведут себя утопающие, панически боящиеся воды, прям до одури и темных пятен перед глазами – цепенеют и не могут пошевелиться, делая себе хуже, или нелепо барахтаются, порой путая верх и низ. Игры сознания – та еще скверная штука. К тому же, прошло не так много времени, чтоб хотя бы смириться с общим ходом вещей. Нет, не так, он попросту не смог бы этого сделать, даже если бы и захотел. Ненависть и страх кипучей смесью разливались по венам, бурля и пенясь. – Слезь с меня, – в очередной раз зашипел юный демон, когда стало понятно, что придавивший его Квартха сейчас нещадно тормозит, явно не зная, как первым делом поступить, и, по-видимому, еще долго будет размышлять над этим, если не поторопить. Попробовав лягнуть здоровенного по сравнению с ним амбала, Дан лишний раз убедился, как жизнь к нему несправедлива. А вдобавок ко всему, в этом недосуществовании он оказался по-настоящему никчемным и слабым. Особенно чувствовалась безысходность, которую так ненавидел, будучи человеком. – Уйди, раздавишь, – вышло не то жалобно, не то с какой-то обреченностью. Ну да, под здоровяком вроде Квартха не очень-то и побрыкаешься. Блондин закряхтел и, высвободив левую руку из-под неподъемной тушки рваным движением, стараясь выползти целиком. Но то ли судьба к нему была совсем уж неблагосклонная, то ли еще чего, но факт оставался фактом: неловко зарядив в бок Квартха, Дан едва не переломал себе пальцы, а главный секретарь герцога девятого круга Преисподнии, сдавленно ойкнув, дернулся вбок, не забыв при этом врезать локтем в лоб демоненка. Конечно, он того не хотел – инстинкт такой, что тут поделаешь. Дану было откровенно на все это наплевать, потому как к крайней степени неловкости сложившейся ситуации и подмоченной репутации прибавилась шишка от нехилого по меркам пацана удара. Но это было еще не все, потому что, заметив скорчившегося от боли мальчишку, Квартха поспешил помочь. – Ты издеваешься, урод? – яростно зашипел Дан, когда демон снова совершенно нечаянно заехал ему в голову. Подопечному Ашаарта даже разноцветные искры перед глазами почудились. – Череп проломить мне пытаешься? А вот фиг тебе, я во второй раз не сдохну. Побелевший, словно мел, секретарь едва ли когда-нибудь желал кому-то вреда, вопреки предрассудкам о порождениях скверны во плоти. Все дело было в выгоде. Какой уж тут мог быть расчет… А уж калечить протеже небезызвестного владыки войн было себе дороже и, что самое главное, отнюдь не безопасно, о чем свидетельствовала кровавая репутация его вспыльчивого работодателя. – Что вы, что вы, как можно. Позвольте залечить вашу… – Квартха так и замолчал под угрюмым видом зло насупившегося демоненка. – Сам справлюсь, – потирая налившийся секундой ранее синяк, теперь начавший медленно желтеть и сливаться с кожей. – Лучше отойди, пока чего-нибудь мне не сломал. Твоя помощь действует на меня не самым лучшим образом.

***

Пришедшая в себя Стрига тяжело дышала, периодически сглатывая вязкую слюну. Запах смерти и собственной крови сводили ее с ума, а господину нравилось играть в эту странную жестокую игру. Порез, еще один и еще. Многочисленные ранки накладывались друг на друга, начиная чуть выше запястья и уходя почти до плеча, не переставая сочиться. Некоторые из них заживали, но тогда Ашаарт вновь их вскрывал, прорывая стягивающуюся кожу сразу в нескольких местах, и прижигал края. Так могло продолжаться до бесконечности, если бы демон не поймал себя на мысли, что перестал получать удовольствие от процесса вспарывания плоти. То ли отсутствие сопротивления жертвы из-за нескончаемого нанесения увечий, то ли молчаливость и безоговорочная покорность сыграли свою роль. Служанка, обвисшая на манер тряпичной куклы, широко распахнула темно-сизые глаза, выглядевшие простыми стекляшками в чуть приглушенном свете комнаты. Это злило – такая слепая покорность, как и отсутствующий взгляд, словно она была и не здесь вовсе, а где-то далеко-далеко. Безмозглая марионетка, что разучилась даже кричать, была не нужна, скучна и раздражала. Пожалуй, если бы не цвет волос Стриги, встречавшийся столь редко, что это можно было посчитать невообразимой удачей, да пряный вкус девушки, навряд ли бы она прожила так долго. А тот факт, что хозяин вызывал ее уже третий вечер кряду, говорил о многом. Остальная прислуга уже в открытую щебетала на каждом углу о фаворитке для герцога. Но от того демонице не становилось легче. Ашаарт размахнулся и отвесил девушке пощечину, замечая, как сквозь нездоровую бледность проступает алеющая печать от его удара. – Даю право голоса, – процедил сквозь зубы. – Давай, развлеки меня своими желаниями. Говорят, третьесортный мусор, что рождается у врат в расщелине близ Огненной реки, умеет по-особенному мечтать и даже поклоняется человеческим ощущениям, воспоминаниям и стремлениям. Ну же, говори, или сперва хочешь отпить? Высший вновь присел подле нее в кресло, закидывая ногу на ногу и деланно складывая руки на груди. Бокал с пьянящей примесью крови и алкоголя был приятным дополнением ко всему прочему и, кроме того, служил нагнетающим фактором. Демону показалось немного ироничным и забавным заставить это отребье испить частицу ее самой. Выгнув бровь, Ашаарт досадливо цокнул языком, а за спиной послышалось шуршание крыльев. Стрига слишком медленно собиралась с силами: сглатывала сухой ком в горле, слегка приоткрывала губы лишь для того, чтобы сухим непослушным от сильнейшего обезвоживания языком выдавить звук, больше похожий на предсмертный хрип, чем на членораздельную речь. – Не… нет, – успевает прошелестеть аловолосая, прежде чем господин опрокидывает содержимое фужера ей в глотку. Узкие линии царапин от когтей вокруг рта давящейся напитком девушки вспыхнули, превращаясь в серые нити рубцов. Длинный и гибкий хвост Ашаарта на долю секунды мелькнул в воздухе, выдавая нетерпение своего владельца, а после – сразу исчез под просторной накидкой, доходившей почти до середины голени. – Смеешь мне перечить? – в голосе сквозит не то удивление, не то презрение. – Нет мечты прекрасней, чем служить Вам, – наконец заканчивает суккуб, восстановив дыхание. – Какая трогательная ложь. Демон рывком поднимается с места и, сделав выпад вперед, без сантиментов нависает над бедняжкой, упираясь ладонями в массивные винты, что прошили девичьи руки насквозь. Скалится и вдавливает их чуть глубже, заодно прогревая. Железо краснеет от пылкой энергетики Ашаарта, потом белеет, а следом раздается первый крик служанки, сладкий и желанный. В ноздри бьет аромат смолы тиса, паленой древесины и специфической гари, какая бывает только при сжигании живых тел. Кто чувствовал – тот поймет, насколько он неповторим, для того, чтобы его описать, а кто того не делал – навряд ли смог бы охарактеризовать его, нежели как полнейшей дикостью. Но дикость была частью удела адских созданий. – А если честно? Неужели ты так думаешь? Крохотный надрез чертит полосу вдоль скулы, обугливаясь под пальцами Высшего, в то время как другой рукой Ашаарт наматывает темные слипшиеся алые пряди на кулак, оттягивая голову назад, пока Стрига не начинает хрипеть, задыхаясь. Девушка распахивает затуманенные дымкой боли глаза, взирая в черную тьму зрачков господина, который, наклоняясь еще ниже, шепчет ей на ухо почти безумные вещи и настолько невероятные, что они слишком хороши для того, чтобы быть правдой: – Если так, то, поздравляю, ты повышена.

***

Холодные переходы коридоров ветвились змейками, разбегаясь узкими рукавами направо и налево. Там было так темно, даже для демонического глаза, наверное, специально, а может, и нет. Босые ноги по зачарованному камню осторожно переступали, почти без звука. Прямо, поворот, потом еще один, опять прямо до конца и пролет вверх. Так далеко от покоев владыки слуги редко захаживали, разве что для того, чтобы протереть скопившуюся пыль, но теперь дела обстояли иначе, ведь у хозяина появился подопечный. Поговаривали, будто тот совсем еще слабый и неокрепший, да и демон из него был какой-то странный. Правда, в чем именно заключались странности, никто точно не мог сказать, но сам факт их наличия давно стал общественным достоянием, хотя за пределы имения герцога слухи не распространялись. Точнее, попросту не успевали, ибо всех застуканных с поличным за "нехорошим делом" вспыльчивый Ашаарт навечно лишал возможности говорить, мудро рассудив, что нет языка - нет проблем. В результате вся прислуга стала еще более зашуганной и нервозной, а господское поместье – тихим и унылым. Две девушки приблизились к двери, затаив дыхание. Лицо одной из них, обрамленное огненными прядями, выглядело чересчур усталым и осунувшимся, но блеск азарта напополам с растущим интересом отражались в глазах четко и ясно. Вторая демоница была ниже ростом и больше походила скорее на затравленного зверька, чем на любознательную особу, но подрагивающие от нетерпения усики были гораздо красноречивее любых жестов и слов. Позади нее стояло ведерко и какое-то тряпье. – Сагх, открывай, – пролепетали на грани слышимости бледные губы. Усики маленькой дьяволицы-помощницы прижались плотнее к щекам. Пригладив короткий топорщащийся пушок у висков, она повернула ручку. Протиснув в узкую щель комнаты голову, девушка ойкнула, что-то несвязно лепеча, после чего отпрыгнула обратно вглубь коридора, где на нее с недоумением уже смотрела подруга. На немой вопрос, названная Сагх, дала, дико смущаясь, скупой сумбурный ответ: – Нельзя, там… Туда просто нельзя. Пискнув извинения и прихватив принесенный инвентарь, девушка исчезла, оставив обладательницу волос цвета кровавого заката в полной растерянности. "Ну, нельзя – так нельзя. Посидит пока тут, а когда позовут, то сделает то, что велено" – решила суккуб, отступая в густую тень, но не теряя из виду узкую полоску света, выбивающуюся из-под злосчастной двери. По ту сторону стены раздались крики и звук падающих тел, сопровождавшийся отборной руганью и возней. Похоже, кому-то там было очень весело, но кто она такая, чтобы осуждать хозяев. Ее дело - молчаливо ждать, пока не пригодится, а невольно подслушанный скандал станет приятным дополнением к не слишком приятному времяпрепровождению. А то, что скоро ей скучать не придется, было до глупого очевидно с ее-то новым повышением.