Линия сердца

Реального мира вокруг меня уже давно нет. Я даже не могу сказать, сколько: день, два, неделю? Я смутно помню, что после той, первой, бутылки, были другие… И вроде бы я даже хотел остановиться, но каждый раз, как только алкогольный туман начинал рассеиваться, являлся он. Его светлые волосы, голубые глаза, такие мягкие и податливые губы так близко от моих… И каждый раз я верю… Верю всегда… и тянусь к нему, жду поцелуя, хочу сказать, как ждал его. Как долго я его ждал! Но в последний момент он отталкивает: – Яг, у меня ЖИЗНЬ. Настоящая. У меня весь мир. А ты… Ну, кто ты? Кофе тебя напоить, что ли? И смотрит… смотрит глазами-льдышками, как грудь мою разворачивает от боли. И губы его кривятся в злорадной усмешке… И я свинчиваю пробку с очередной бутылки. И вливаю в себя содержимое, не чувствуя вкуса. И он, наконец, уходит, исчезает в тёмном тумане алкоголя. Иногда я пытаюсь с ним говорить. Объяснить ему. Сказать, что я согласен уже на всё. Пусть как угодно, только не чувствовать этой боли. Прошу его, умоляю… Говорю, что готов отдать всё… Но вспоминаю, что у меня ничего нет… И меня самого уже почти нет. Я знаю, что осталось чуть-чуть, самую малость, один шаг до той грани, за которой всё, наконец, кончится. И меня больше не будет колотить от его ледяного взгляда. Но сейчас мне всё ещё холодно. Чёрт, как холодно! – Убирайся!!! – ору я. – Дай мне сдохнуть уже!!!! И вдруг чувствую, что взгляд его становится теплей. Вижу, как тают льдинки в глазах. Я знаю, что это очередной обман. Что вот сейчас всё опять закончится ударом под дых… Что… Но его руки такие нежные, такие сильные… Я чувствую, что он, наконец, обнимает меня… Прижимает к себе… Он ласков со мной… и мне всё равно, мне наплевать, что это очередное враньё… Жаль только, что сил совсем не осталось… Если бы ты пришёл чуть раньше… Если бы ты не вытянул из меня всю жизнь… Я бы любил тебя. Так, чтобы ты больше не смог уйти, никогда не смог… Но я не могу… Не сейчас… – Прости меня! – шепчу я и умираю. *** Свет режет глаза даже сквозь закрытые веки. Меня бьёт озноб. Почему так холодно? Лето же… Или нет? В голове гудит колокол. Язык прилип к нёбу. Где я? Ватной рукой пытаюсь обследовать пространство вокруг себя. Я лежу на кровати. Это уже хорошо. Это хороший признак. Лежу на спине. И я – голый… Это знание заставляет меня резко открыть глаза и сесть. В голове взрывается атомная бомба. В глазах темнеет. Я падаю обратно. Заворачиваюсь в простыню. Сворачиваюсь в клубок, пытаясь унять дрожь и боль… Лежу, не шевелясь. Боль чуть отступает, и я снова могу думать. Так. Начнём сначала. Меня зовут Алексей Константинович Ягудин. Мне тридцать пять. Я… Медленно открываю глаза и оглядываю комнату. Я у себя дома. В спальне. На кровати. Голый. Прислушиваюсь к себе… Я пил. Это очевидно. Пил много. На этой мысли останавливаюсь, вытягиваю руку, смотрю, как трясутся пальцы. Мне надо опохмелиться. Сейчас. Медленно сползаю с кровати. Встаю. В голове стучит отбойный молоток. В глазах темнеет. Хватаюсь за стену, чтобы не упасть. Ловлю равновесие. В гостиной есть бар. Медленно пересекаю комнату и выхожу в коридор… – Ягудин!!! Вопль бьёт по ушам, и в голове снова атомный взрыв. Но сила его поменьше, чем у первого. Удерживаюсь на ногах. Через несколько секунд нахожу в себе силы открыть глаза. В дверях гостиной стоит… Слуцкая. Блядь! Я же голый! Прикрываясь руками, возвращаюсь в комнату. Лихорадочно шарю в шкафу. Достаю какие-то вещи. Одеваюсь. Что она здесь делает? Почему она? Если я голый, значит… нет. Этого просто не может быть! И Танька! Где Танька?! В голове возникает первое воспоминание: Танька улетела отдыхать. Да. Значит, её нет. А Ирка? Не могли же мы… не мог же я её… Ну конечно не мог. Успокойся. Возьми себя в руки. Ты так нажрался, что никого бы не смог. Даже если бы сама Робин Райт пришла и начала тебя умолять… Волна воспоминаний сбивает с ног. Плющ… Он приходил. Он был здесь. В этой постели. Со мной. Я целовал его. Я… блядь, трахал его! И, кстати, никто меня не умолял! Я сам, похоже… А вот потом я пил! Да. Я, кажется, хотел сдохнуть… Так чего ж не сдох-то, а?!!! – Лёх, – Ирка трясет меня за плечо, – ты как, живой? И всё-таки, она-то откуда здесь? – Живой вроде. Сам не знаю. Башка развалится сейчас. – Почему-то меня это не удивляет. Ну ничего, не помрёшь. Если за месяц не помер, значит, теперь уж точно жить будешь. – Сколько?! Сколько, ты сказала, я пил?! Месяц? С облегчением понимаю, что это шутка. Если бы всё было так, то Таня бы уже вернулась. И всю душу из меня вытрясла. – А ты думал? Полчаса? – Не, Ир. Шутка глупая. Не смешно. Танька где тогда? Слуцкая молчит. Внимательно меня разглядывает. Вздыхает. – Таня с Лизой… – она делает паузу, – …здесь не живут. До меня доходит не сразу. – То есть, она вернулась, а потом… потом… – Яг, ну не заставляй меня… Да. Всё так, как ты думаешь. Сейчас. Но ты можешь всё поправить. Извинись… цветы там, ресторан… Я останавливаю её движением руки. – Ладно, Ир, я понял. Разберусь. Что ещё? – Ну, про работу и говорить нечего. Сам понимаешь. Пойди к Илье, покайся… то да сё… С этим всё ясно. – Часовню тоже я развалил? – спрашиваю я, чтобы хоть что-то сказать. – Не. Это до тебя… – она с облегчением смеётся. – Пойдём, болезный, я тебе таблеточку дам. И супчик. И кофе потом… если захочешь. Через пару часов я уже почти человек. Супчик, таблетка и кофе действительно помогли. Мы почти всё время молчим. И я так благодарен Ирке за эту тишину… Голова всё ещё тяжелая, тело – вялое, но я уже начинаю чувствовать себя живым. Настоящим. Собой. Слуцкая собирается уходить. Возится в прихожей, переобуваясь. Я выхожу её проводить. – Ирк, спасибо тебе, правда! Я теперь должен тебе буду! Всё, что захочешь, только скажи! – Ловлю на слове, Лёх! И говорю: не смей больше пить! Не начинай. Обещаешь? – Обещаю. Честно. Она улыбается. – Верю. Но приду завтра, чтоб проверить! И не дай Бог… – Нет, Ир, ну правда. Ты ж сама знаешь, ничего не осталось. Совсем. Ни капли. Да даже если б было не так, пить я больше не собираюсь. Хватит. – Ладно. До завтра, Лёш. В дверях она останавливается. – А… да, совсем забыла… – я не представляю, что она хочет сказать, но меня это уже напрягает. – Это… там… ну, в общем, Плющ там побуянил внизу немного… ключ там у консьержа отобрал… Не знаю точно, но он просил, чтоб ты разобрался… уладил… в смысле, чтоб не написали нигде ничего… Ну, как просил… Просил передать, что убьёт, если… Ты разберёшься, да? Тебе же тоже не надо, чтоб кто-нибудь… – Плющ? Ты сказала – Плющ? – это единственное, что я услышал. – Он что просил? Он тебе…? Я останавливаю сам себя. Не мог же этот сучонок белобрысый ей рассказать?! – Алёш, – мне слышится в её голосе удивление, – так ведь это он мне позвонил. Он сюда первый приехал. Он тебя в чувство приводил. Ты что? Не помнишь? – в голосе сочувствие и понимание, а в глазах – жалость. Мне так стыдно, что я не могу смотреть ей в лицо. Я хочу, чтобы она ушла. Сейчас. Надо что-то сказать. И я говорю первое, что приходит в голову. – Я… да… я разберусь. – Спасибо. До завтра, Алёш. Я закрываю дверь. Запираюсь на все замки. Хочется выпить. Какое из моих бредовых видений было реальностью? Что он здесь видел и слышал? Что я болтал? Я мог делать всё, что угодно. Абсолютно всё… мог умолять его остаться, мог на коленях ползать… Нет. На коленях – не мог! Успокойся. Ты вообще ничего не мог. Вспомни себя, когда очнулся. Ты даже не знал, кто ты. Он просто пришёл. Посмотрел на тебя (голого, услужливо подсказывает память) и позвонил Ирке. Он просто… просто видел, как ты подыхаешь без него. И всё. И больше ничего. Выпить. Горло горит. В груди пустота. Ну уж нет! Нет! Достаточно с него удовольствий! Такого я ему не доставлю! Подыхаю без него, значит?! Хер ему! Заставляю себя двигаться. Иду в тренажёрку. Встаю на ленту. Включаю беговую дорожку. Я задыхаюсь от бега, сердце стучит, как сумасшедшее, мышцы в ногах горят… но я не останавливаюсь. Выгоняю из себя остатки хмеля. Последние осколки желания выпить. Последние рваные мысли о нём. Я бегу до изнеможения. До абсолютно пустой головы. До полной победы. И иду в душ. Закрываю за собой дверь душевой кабины. Включаю воду. Чувствую, как она ударяет по плечам. Прижимаюсь лбом к холодному кафелю. И долго стою так, ни о чём не думая. А потом в голове возникает вопрос: где теперь эти самые ключи, которые он отобрал у консьержа? Где? *** С того дня, как я очнулся, прошло уже больше недели. За это время я успел признать сам факт своего запоя и прийти в себя настолько, чтобы привести в порядок квартиру и научиться не вспоминать о том событии, из-за которого пил. С работой, конечно, получилось "не айс". Но и не очень жалко, если честно. С певичкой мы явно не сошлись характерами. Вот и пусть теперь Чернышёв с ней фонарики и троечки разучивает. А я с Иркой… Хотя, да… В пару я на этот раз сам просился. И Авер не зря орал, как ограбленный. А с другой стороны, разрулилось же всё. И все довольны. И вкатывать им ещё пару-тройку месяцев до первой полноценной съёмки с прокатами. А я фактически свободен. Моё дело будет потом подводки записывать. Хотя, как свободен… От "Ледникового". От шоу Илюха меня не освободил. Поэтому сегодняшний вечер – последний в череде свободных. Завтра надо начинать репетировать. Завтра предстоит, наконец, увидеться с Таней, встреча с которой, так или иначе, неизбежна. С тех пор, как Ирка сообщила мне о моём разводе, я так ни разу и не позвонил жене. Хотя много думал об этом. И сейчас, уже окончательно, понял, что семейная жизнь наша закончилась, к моему счастью. Остаётся только надеяться, что счастье это обоюдно. Вопрос с дочерью можно как-то решить. Многие отцы в этом мире видят своих детей только по выходным. Я тоже к этому готов. Я вообще всегда с готовностью остаюсь в одиночестве. Рано или поздно любой человек, находящийся рядом, начинает меня напрягать. Ну, не приспособлен я к длительной совместной жизни. Ни с кем. Может, поэтому я так и не женился. Даже после того, как родилась Лиза. Хотя собирался. Честно. И называл Таню женой. И думал о ней именно так. И вообще, старался изо всех сил. Когда я слышу, как в замке поворачивается ключ, и иду в прихожую, я воспринимаю реальность, как продолжение своих мыслей: вот я только что думал о Тане, и вот она пришла. И это, наверное, правильно. Я должен ей честный личный разговор. И мои попытки малодушничать, пытаясь заменить выяснение отношений встречей на репетиции, выглядят… гадко. Да. Увидев в прихожей его, я натурально охуеваю. Ключи. Те ключи, которые я всегда оставляю на посту внизу, я нашёл в тот же вечер, когда Ирка мне про них сказала. Они лежали на тумбочке в коридоре. Там, куда он их и положил, видимо. Нашёл и расслабился. И позволил себе забыть. Выкинуть из головы. И меня даже не смутило то, что свои собственные ключи я найти не смог. Хотя облазил всю квартиру, вывернул все карманы во всей одежде. Потому что ключи… ключи – фигня. Но брелок… Брелок – слишком дорогая плата… даже за месяц беспробудного пьянства. Но да, у всего есть своя цена. И, в конце концов, я поверил, что потерял. И вот теперь эти ключи нашлись. Вместе с Плющом, стоящим посреди моей прихожей. Некоторое время мы просто смотрим друг на друга. Когда молчание становится невыносимым, я говорю первое, что приходит в голову: – Странная у тебя манера приходить в гости. Если ты пришёл вернуть ключи, то мог бы сначала позвонить. Хотя бы в дверь. Лицо его заливает краска. Я доволен. – Я бы обязательно позвонил, но по предыдущему опыту знаю, что ты не всегда в состоянии открыть. Теперь моя очередь краснеть. – А ты разве не знаешь, мальчик, что, если в ответ на звонки, тебе не открывают, значит, просто не хотят видеть? – Спасибо, что объяснил. И не волнуйся, в следующий раз я оставлю тебя подыхать. Как ты просил, кстати… – он кидает ключи мне под ноги. – Следующего раза не будет! – говорю я. – Мне насрать на следующий раз, но за этот ты мог бы сказать спасибо! – А в пояс тебе не поклониться?! – Да если б я не пришёл, ты бы сдох тут! И ты это знаешь! И я это знаю! Но мне реально похуй! Веришь? – Нет, Жень, не верю. Ты ж пришел зачем-то. И тогда, и сейчас. Стоишь тут, пиздишь, на мордобой нарываешься. Зачем, Плющ? Чего хочешь-то? – я делаю шаг в его сторону. – Меня, может? Так ты скажи. Я делаю еще шаг, каждую секунду ожидая удара. Я понимаю, что перешёл уже все допустимые границы. Но он стоит, как стоял, и только смотрит, не отводя взгляда. Я подхожу вплотную. Его дыхание шевелит чёлку на лбу. Сердце моё колотится как ненормальное. Ягудин, что ты опять делаешь? Хочешь, чтобы тебе опять нос сломали? Нет. Я хочу его. И здравого смысла во мне уже почти не осталось. Я берусь руками за край его футболки. – Ну, так что? Уходишь или остаёшься? – спрашиваю, хотя понимаю, что никуда уже не отпущу. Поэтому, не дожидаясь ответа, целую. Он отвечает. Не сразу, но отвечает. Не отрываясь от него, не выпуская из рук его футболку, я тащу его за собой в комнату. Где-то за несколько шагов до дивана он отпихивает меня. Выворачивается так, что футболка остается у меня в руках. Пятится, пока не упирается в подоконник. Поворачивается спиной и прислоняется лбом к стеклу. В комнате тишина. Нарушает её только наше тяжёлое дыхание. Что опять происходит? Что, чёрт возьми, происходит? Ладно, я. Со мной всё понятно. Но он-то какого хуя припёрся сюда?! И даже сейчас уходить, вроде, не собирается. Значит… Стоп. Разбираться будешь потом… Всё – потом… Я разжимаю пальцы, и его одежда, которая всё ещё у меня в руках, падает на пол. Делаю шаг, переступая через неё, и иду к нему. Он так и не поворачивается. Как будто не слышит. Не видит моего отражения в оконном стекле прямо перед собой. Я обнимаю его за плечи. Прижимаюсь грудью к спине. Чувствую, как он напрягается, словно готов оттолкнуть. Отпихнуть меня от себя. Но – не шевелится. Позволяет. И я нахожу губами голубую артерию, отсчитывающую сумасшедший пульс у него на шее. Обвожу языком. Целую. Чувствую, как он вздрагивает и неслышно выдыхает сквозь сжатые зубы. Несколько секунд разглядываю поверх плеча его отражение в оконном стекле, а потом разворачиваю к себе. Преодолевая сопротивление. Я хочу смотреть на него. Хочу видеть. И больше не разрешу отвернуться. Не позволю. Он не открывает глаз. Не делает вообще никаких движений. Замер. Застыл. Губы сжаты. И воздух рвётся из груди резким коротким звуком. Я вглядываюсь в него. Вспоминаю линию шеи, открытую короткой стрижкой. Приоткрытый рот. Вкус его дыхания на своих губах. Собственное желание. Стремление почувствовать. Тогда. Так же, как и сейчас. Только теперь я знаю. Знаю. И не остановлюсь. Ни за что на свете. Ни за что. Даже если… Я беру его лицо в ладони. Наклоняю к себе. Рисую языком линию верхней губы. Нахожу столько лет сводивший меня с ума излом. И целую. Целую, сам вздрагивая от собственных ощущений. Я готов уговаривать. Умолять. Упрашивать. Я согласен на всё. Но… он отвечает сразу. Неожиданно быстро. Открывается, углубляя поцелуй. Сметая сомнения, которые ему мерещатся в моих прикосновениях. Его рука обхватывает мой затылок и с силой прижимает к себе. Не оставляет шанса остановиться. Отстраниться. Подумать. Пусть. Я всё равно не хочу тебе сопротивляться. Никому из нас. Это ты. Ты сейчас неизвестно где. Неизвестно с кем. Ты даже не смотришь на меня. Так и не открываешь глаз. Представляешь себе… чёрт знает, что и кого ты себе представляешь! А я… я вижу и чувствую только тебя. Впитываю твой запах, и вкус, и ощущения от твоей кожи под своими ладонями… растворяюсь в тебе каждой молекулой, распадаюсь на атомы. Перестаю существовать вообще. И ощущаю реальность собственного тела только отдельными частями, углами, прикосновениями. Вот пряжка твоего ремня царапает кожу на животе… рука гладит шею у линии волос… вторая ладонь накрывает поясницу, прижимая к себе ещё крепче… и твои рёбра врезаются мне в солнечное сплетение… наждак подбородка коротко царапает щёку… язык обжигает мочку уха, заставляя застонать… обозначив тем самым, что я ещё есть… Но это – весь мой мир. Вся моя вселенная. Всё, что осталось хоть сколько-нибудь реального. Он делает шаг, заставляя меня отступить. Вцепиться ему в плечи, чтобы не упасть. Не потеряться. Не потерять. Но мы путаемся. Сбиваемся. Падаем. Или это переворачивается земля? Я не знаю. Да и не хочу ничего знать. Выворачиваюсь всем телом, помогая ему раздеть себя, умудряясь ни на секунду не оторваться, не отпустить, не прервать поцелуй. И рычу от злости, когда понимаю, что не могу справиться с металлической пряжкой его ремня. Дёргаю рукой почти в бешенстве, пытаясь снять с него джинсы просто так, не расстёгивая вообще, и, кажется, отрываю шлёвку. Он с силой отпихивает мою ладонь и за секунду расстаётся с одеждой. Я прижимаюсь к нему, вздрагивая от невероятности ощущений, и на мгновенье теряюсь от… собственного незнания и неумения… от бьющегося в голове, смущающего: «Что дальше? Как?» Но благословенный инстинкт управляет телом без моего участия… не требует знаний… не просит ничего… и я доверяю ему… себя… его… нас… снова… надеясь… что он не позволит ошибиться… Я наклоняюсь над ним. Пытаюсь сморгнуть туман, застилающий зрение. Вглядываюсь в его лицо. В судорожно зажмуренные глаза. В ломаную линию рта. Хочу поцеловать. Хочу… Блядь, как хочу! До внутренней дрожи. До стиснутых зубов. До сведенных скул. До перехваченного дыхания. Тебя хочу! Я! Хочу! Тебя! И мне мало! Мало твоих рук, вцепившихся в мои плечи! Мало твоей запрокинутой головы с разметавшимися по полу светлыми волосами! Мало вскинутых мне на встречу бёдер! Мало твоего «пожалуйста», которое ты шепчешь мне в лицо, не открывая глаз! Мало! Я хочу знать, что ты хочешь МЕНЯ! Меня! Что чувствуешь хотя бы в половину так же остро! Испытываешь такую же необходимость! – Открой глаза. Посмотри на меня. Я жду. Смотрю, как подрагивают его веки. Как опускаются уголки губ. Как сжимаются челюсти. И я уже почти уверен, что он никогда… но глаза его медленно открываются, и он смотрит на меня в упор. Затягивает в синеву радужки, разрезанную в середине чёрным огромным кругом зрачка. – Попроси. – Пожалуйста, Яг… – Нет. Назови моё имя. Яг… Это, конечно, тоже моё. Только моё. Никого больше ты не назовёшь так. Но мне нужно не это. Попроси МЕНЯ. Снова. Как тогда. Как раньше. Как в прошлой жизни. Взглядом. Дыханием. Именем. Моим именем. Настоящим. Единственным. Живущим только в твоём голосе. Попроси. И я не откажу. И можешь ненавидеть потом сколько хочешь. После. Если мы останемся живы. Но он не собирается просить. Презрительно щурит глаза. Пытается освободить руки, которые я прижимаю к полу над его головой. Но я только крепче перехватываю запястья. Вдавливаю в паркет. Я сильней. И я не отпущу. Не надейся. В глазах у него мелькает какая-то нечеловеческая мука. Лишь на долю секунды, но я уже готов сдаться, готов быть кем угодно… – Пожалуйста, возьми меня… – и, через паузу, еле слышно, – Алёша… И этот, еле слышный, звук взрывается в голове огненным шаром, выметающим остатки мыслей. И я уже не помню, не знаю, чего я мог ещё хотеть. Что останавливало меня секунду назад. Что заставляло так долго ждать. Если только в этом движении к тебе весь смысл. Вся правда. Всё… всё, что я чувствовал когда-либо, ничтожно, мелко, глупо, бессмысленно, по сравнению с этим. С тобой. С тем, что ты – мой! Мой! Мой! Неотделимая часть. Четверть. Половина. Весь я – это ты. И твои чувства – во мне. Внутри. Снаружи. Везде. Проникают в лёгкие с воздухом. Отравляют сладким смертельным ядом. Разносятся кровью по венам. Заполняют всего меня. И сгущаются. Нарастают. Вытягивают нервные окончания в тонкие струны, которые рвутся от первого твоего неконтролируемого стона, от хриплого звука моего имени на твоих губах… и я проваливаюсь в собственный оргазм, прижимаясь к тебе, вдавливаясь, врастая, распадаясь на части, нарушая все законы физики, все незыблемые правила… забывая их, стирая из памяти… умирая… *** Мы лежим на полу. Наши тела переплетены. Мои руки всё ещё лежат поверх его. Но я обессилен, выжат и больше не держу. Чувствую, как под моей щекой бьётся его сердце, и считаю удары. Я не думаю ни о чём. Просто считаю. Сто восемьдесят девять. Совсем немного. Он сбрасывает меня с себя. Резко и легко встаёт на ноги. Я наблюдаю, как он поднимает с пола свою одежду, как сокращаются мышцы на спине. Мы оба молчим. Он даже не смотрит в мою сторону. Да и зачем? Всё ясно и так. Он уходит. Я всё понимаю. Про него. Про себя. Про нас обоих… Я даю себе обещание молчать. Отпустить. Не давать ему повода смотреть на себя с жалостью. Но не могу. – Уходишь? – спрашиваю – и ненавижу себя за это. Он, наконец, обращает на меня внимание. – Нет. Жить к тебе переезжаю. Ну да. А какого ответа ты ждал? Я тоже встаю и начинаю одеваться. К тому времени, как я застегиваю джинсы, он уже в прихожей. – В следующий раз, – ору я, – позвони, прежде чем прийти! Он заглядывает в комнату. Сверлит меня своим ледяным взглядом. – Не волнуйся. В следующий раз придёшь ты. Он уходит. Я поднимаю с пола опрокинутый стул и швыряю его в стену. Очень хочется кого-нибудь убить.