Линия сердца

Телефон звонит, когда я почти подъезжаю к дому. Вытаскиваю его из кармана и, не глядя, отвечаю. – Подъезд помнишь на Красного Курсанта, где вы портвейн пили? – спрашивает он меня. И продолжает, не дожидаясь ответа: – Девятая квартира. Через два часа. В телефоне гудки. Я в бешенстве. Он что, сука, думает, я – девочка по вызову? Он сказал – я приехал? Да пошёл он! Паркуюсь возле дома. Поднимаюсь в квартиру. Десять часов вечера! Может, у меня свидание! Может, я устал и спать хочу! Кидаю ключи на тумбочку. Иду в душ, раздеваясь по дороге, бросаю вещи, где попало. Мудак! Через два часа! Не поеду никуда! Спать лягу! Завтра вставать рано. У меня тоже – работа! Выхожу из душевой кабины. Вытираюсь. Смотрю на себя в зеркало. Достаю из шкафчика гель и бритву. Нет, ну какой козёл! Ни здрасьте, ни до свидания! Квартира девять! Да хоть сорок семь! Смываю остатки геля для бритья. Вытираю лицо. Опять смотрюсь в зеркало. Вижу кривоватую линию носа. Скотина! Царь всея Руси, бля! Иду в комнату. Достаю из шкафа чистую одежду. Одеваюсь. Рассматриваю себя в зеркало. Снимаю рубашку. Надеваю футболку. Иду на кухню варить кофе. Включаю телевизор. – Двукратный Олимпийский чемпион Евгений Плющенко приступил к тренировкам в рамках подготовки к новому сезону, – говорит корреспондент телеканала Россия 2, – в связи с чем каток Спортивного Клуба Армии, как и два года назад, полностью закрыт для тренировочного процесса юношеской секции по фигурному катанию. Нам удалось получить комментарии к этой ситуации от самого спортсмена. Картинка меняется. Теперь весь экран занимает его лицо с удивлённо приподнятыми бровями. Сука! Кулак легко сминает жидкокристаллический экран телевизора. Картинка исчезает. Картинка, но не звук. – Евгений Викторович, вы считаете ситуацию с распределением тренировочного времени справедливой? – Я фигурист, и не моё дело что-то там "считать". Моё дело тренироваться, кататься и побеждать. Этим я и занимаюсь. А вам советую заниматься своим делом, а не пытаться раздуть очередной скандал вокруг моего имени. Руководство СКА приняло решение. И я не собираюсь его обсуждать. Если у вас есть какие-то вопросы, адресуйте их тем, кто это решение принимал. А теперь извините, у меня тренировка. – Ещё один вопрос. Ваши тренировки закрыты для прессы, с чем это связано? – Это связано с тем, что тренировочный процесс только начался. Нам с моей командой нужно время, чтобы войти в работу. Как только это станет возможным, я приглашу журналистов. И вас лично. – Евгений Викторович… – Извините, но у нас действительно нет времени… – я и без картинки узнаю голос Мишина. – Всё, что Женя хотел сказать, он сказал. Все остальные комментарии будут даны после… Я выдёргиваю шнур из розетки, и телевизор замолкает. Стрелка на часах приближается к одиннадцати. Допиваю кофе. Очень тщательно мою чашку и ставлю ее в сушилку. Иду в коридор, переступая через разбросанную одежду. Беру с тумбочки ключи. Выхожу из квартиры. Спускаюсь вниз и сажусь в машину. *** Дверь квартиры номер девять открывается сразу, как только я подношу руку к звонку. Он отходит в сторону, и я захожу внутрь. Плющ стоит напротив меня: руки в карманах спортивных штанов, ноги босые, на плечах – полотенце, волосы мокрые. – Ну чё, раздевайся… – на губах усмешка. Прежде чем успеваю подумать, врезаюсь головой ему в грудь. Он вылетает из прихожей в комнату и, судя по звуку, где-то там падает. Я трясу головой. Больно. Может, хоть рёбра ему сломал. Разворачиваюсь и открываю входную дверь. Пора домой. Погостил. – Уходишь уже? – Оборачиваюсь. Он стоит на том же месте. В той же позе. – Даже чаю не попьёшь? На этот раз я успеваю отследить свой порыв к насилию и остаюсь стоять там, где стоял. – А ты меня чай пить звал? – Нет. Поэтому хочу уточнить: я тебя на аркане сюда не тащил. Ты сам приехал. Можешь уйти. Но я больше не позову. Некоторое время я обдумываю его слова. Закрываю ногой дверь. Поворачиваюсь к нему лицом. Снимаю футболку. Сбрасываю на ходу ботинки. Берусь за пуговицу на джинсах. – Не позовёшь, говоришь? – Наступаю на него. Он не отходит. Хватаюсь за края полотенца у него на плечах и притягиваю его голову к себе. Разглядываю его глаза. Вижу, как чёрное поле зрачка с каждой секундой всё больше поглощает синеву. – Ну? – спрашивает он. – Трахаться будем, или чай пить? – Чай, – отвечаю я и сминаю его губы поцелуем. Я хочу сопротивления. Хочу драки. Хочу сломать его. Победить. Подчинить. Но он не сопротивляется. Вообще. Он сдаётся сразу. Безоговорочно капитулирует. Руки его гладят мою спину. Обнимают. Губы под моими губами легко раскрываются, и язык отвечает моему. И ярость моя растворяется. Тает. – Спальня там… – машет он куда-то себе за спину. И я послушно иду за ним. Смотрю, как он раздевается. И прижимаю к себе, когда он, наконец, ложится рядом. Его тело отвечает на каждое моё движение, на каждое прикосновение или поцелуй. Отвечает вздохом, стоном, движением мышц под кожей, капельками пота на плечах… И когда я вхожу в него, когда чувствую, как напрягается его спина под моими руками, когда слышу всхлип слетевший с его губ… мне так физически хорошо, что я боюсь умереть… реально, по-настоящему… *** Кажется, я всё-таки не умер. Потому что чувствую, как Плющ скидывает с себя мою безвольную руку и выбирается из постели. Я открываю глаза и успеваю увидеть только его спину, прежде чем дверь в ванную закрывается. Я понимаю, что надо встать и одеться. Но одежда осталась так далеко… где-то в районе входной двери, которая кажется мне сейчас не ближе северного полюса. А мне так хорошо… и так не хочется шевелиться… – Дверь можно просто захлопнуть. Замок автоматический, – наверное, я задремал, потому что он стоит надо мной уже полностью одетый. – Но… в тумбочке у кровати есть ключи… – после этой фразы наступает еле заметная пауза. – Квартира моя. Здесь никто не живёт, и я сам почти не бываю. Соседям всё фиолетово. Репортёров нет. Но, тем не менее, входя и выходя, постарайся быть незаметным. Я позвоню. Он разворачивается и уходит. Хлопает входная дверь. Сука! Я вскакиваю с кровати. Иду в прихожую. Собираю с пола свою одежду. Одеваюсь. Открываю входную дверь. Замираю на пороге. Разворачиваюсь и иду обратно в спальню. Достаю из тумбочки ключи. Подкидываю их на руке. Разглядываю разгромленную постель. Кажется, что слышу его голос: «Делаешь вид, что у тебя есть выбор? Давай, Яг, не выёбывайся!» И я не выёбываюсь. Уже в машине достаю ключи из кармана. Нет. Мне не померещилось. Мой брелок. Точная копия лезвия, на котором я выиграл свою Олимпиаду. Сделанная на заказ. В единственном экземпляре. И эта штука – моя, личная. И ты не мог не знать. Потому что на ней написано. Имя моё написано. Даже два раза: на лезвии и на чехле. И этот брелочек на твоих ключах – как констатация факта… ты же на сто процентов был уверен и в том, что я приеду сегодня, и в том, что ключики заберу… И ты хотел, чтоб я об этом знал… Сука! Луплю кулаком по рулю, и Cooper отзывается коротким и жалобным звуком клаксона. Как будто спрашивает: а я-то тут причём? Да, собственно, ни при чём! Никто ни при чём.