Линия сердца

Дыхание постепенно выравнивается. Возвращается окружающий мир. Я слышу истошный крик котов за окном. Слышу, как где-то далеко, наверное, по Большому проспекту, проносятся машины. – Жек, а ты чё, не заработал еще на стеклопакеты? Он бормочет мне в ухо что-то неразборчивое. Почему в его неразборчивом бормотании мне всегда слышится какая-то гадость в свой адрес? – Ладно. Давай, собирайся, тебя мамочка ждет. Я скатываюсь с него и машинально тянусь рукой за сигаретами. Вообще-то я не курю. Но его это так явно бесит, что в эту квартиру я без сигарет не приезжаю. – Яг, ты заебал курить! Он вскакивает с кровати, собирает свою одежду. Всё, как обычно. – Заебал – не подставляй жопу! Он не отвечает. Уходит в ванную. Я слышу, как в душе шумит вода. Сминаю в пепельнице только что прикуренную сигарету. Так бывает всегда. Каждый раз, без исключений. Он всегда уходит. Лишней минуты не остаётся в постели. Не говорит ни одного лишнего слова. Да и какого «лишнего»? Он вообще со мной не разговаривает. Не обращает на меня внимания. Мы уже целый месяц по два-три раза в неделю приезжаем сюда. Трахаемся как сумасшедшие. Не помня себя и не жалея. Но стоит затихнуть последнему стону, разомкнуться последнему объятию, и уже через пару минут он говорит мне, стоя в дверях: – Пока, Яг! – и в самом лучшем случае добавляет: – Позвоню. И всё, что я могу, – это попытаться вывести его из себя. Выбесить. Сигаретным дымом под потолком, язвительными словами, взглядом в упор… Любым оружием, которое окажется под рукой. Иногда это получается. И тогда он оборачивается, смотрит сверху вниз, огрызается. Чаще всего это больно. Потому что он слишком хорошо знает, куда бить. И я, не задумываясь, бью в ответ. Во все те точки, которые знаю сам. Порой даже достигаю цели. Чаще – нет. И тогда глаза его остаются холодными. Ледяными. Вот как сегодня. Как сейчас. Он выходит из ванной. Уже одетый. Уже собранный. И говорит на ходу, даже не поворачиваясь в мою сторону. – Я ушёл. Пока, Яг. И я еле сдерживаюсь, чтобы не запустить ему в след пепельницу. *** Он лежит рядом и водит пальцем по шраму на моём бедре. Заставляет всё внутри дрожать от напряжения. От попыток удержать в себе почти болезненное раздражение от этих прикосновений. Изощренная пытка, прикрытая незамысловатой лаской. Прикрытая, надо сказать, довольно неумело. И не слишком старательно. – Яг… А как это, когда совсем не можешь? Ну, не потому что страшно или больно, а по-настоящему: не можешь – и всё? – Пиздато, Жень! Охуительно просто! Да скоро и сам узнаешь! Чё я тебе рассказывать буду? Я со злостью выбиваю сигарету из пачки. Сучонок мелкий! Валил бы уже отсюда! – А я, может, как Протопопов, никогда не узнаю. Может, у меня все надежды на твой рассказ? – Ты уж скорее, как Мухина, – тут же парирую я. – Узнаешь гораздо больше меня. И мои рассказы тебе не понадобятся. Тут же раскаиваюсь в своих словах. Ну почему мы всё время ругаемся? Всё время соревнуемся: кто больнее ударит? – Ну да… – Женька перекатывается на другой край кровати, и я больше не чувствую его тепла рядом. – Я, скорее, как Мухина… – задумчиво тянет он. Я бросаю недокуренную сигарету в пепельницу и обнимаю его. Ну что ж я такая скотина? Его и так все пинают… – Эй! Яг, ты чего, меня жалеешь? – он отстраняется и вскакивает с постели. – Ты себя лучше пожалей. Ты сколько уже? Тринадцать лет еле ногами перебираешь? А вот если б не зассал тогда… Это больно. Знает, гад, куда бить. – Да если б я не «зассал», как ты говоришь, хер бы ты так медальками увешался! Ни одна твоя медаль ничего не стоит, потому что МЕНЯ не было там! А вот я свою у тебя честно отобрал! В драке! – Ну да! Попизди ещё: честно! Скажи – Загайнов мне померещился. – Ох, блядь! Опять эти розовые сопли: нас обманули, нас обокрали! Драться надо было до конца, мальчик мой! Или девочка? – Ягудин, ты редкостный мудак! Ты меня выбесишь, я тебе второй раз нос сломаю. – А чё ждать-то, Женёк? Давай сейчас, а? Или сам зассал? Бешу я его! А чего таскаешься сюда через день? Побеситься?! – Ну, во-первых, таскаешься ты. А, во-вторых, ты прав, не стоит больше таскаться. Давай, Яг, не кашляй! Он уходит. А я остаюсь. Остаюсь в постели, в которой ещё полчаса назад обнимал его и был абсолютно счастлив. Я не боюсь. Я знаю, что он вернётся. За два месяца я привык, что он всегда уходит вот так: навсегда. Но через несколько дней раздаётся телефонный звонок, и я слышу в мобильнике его бесстрастный голос: – Я буду там через полчаса… Или через час, через два, через десять… Время всегда выбирает он. А я просто бросаю все дела и еду туда, где он меня ждёт. На улицу Красного Курсанта. И хотя в голове вертится фраза «Пошёл на хуй!», вполне подходящая в качестве ответа, в телефон я всегда молчу. Всегда.