Линия сердца

Блин! Чё ж столько народу-то? Это ж не протолкнуться! Раздражённо поправляю воротничок рубашки, впивающийся в шею, как удавка. Зачем я вообще сюда припёрся? Это всё… Что – всё? Ну, давай! Продолжай уже! От скуки. Да. Прекрасный повод! Молодец, Алексей Константинович! И главное, то, что Плющ не звонил тебе уже шесть дней, не имеет к твоей «скуке» никакого отношения! Лучше б ты спать лёг пораньше! И весело, и полезно! Бокал с виски приятно холодит руку. А сам напиток ещё приятней согревает горло и желудок. Ещё пара бокалов – и домой. И спать. И никаких снов! – Алексей! Можно автограф? А ты ничего. Симпатичная. Красивая даже. – Конечно. Для кого подписать? – Для Марины. Расписываюсь на собственной фотографии. Интересно, ты её всегда у сердца носишь или сегодня специально взяла? – Марина… Красивое имя. Это что-то про море, да? Ага. Глазки опустила. – Ну да. Рождённая из морской пены. Почему у вас такой чушью всегда голова забита? Зачем тебе это знание, что ты в пене родилась? Я вот в роддоме родился. Хотя на тебя в пене я бы посмотрел! Улыбаюсь. – А Вы сюда пришли…? – С подругой. Молодец! Подачу принимаешь. Ну и чё тогда? Прощайте, два не выпитых бокала виски. Ибо я нашёл занятие поинтересней. Так ведь, зайка моя? – А не хотите подругу бросить? А то я сюда без подруги пришёл, знаешь ли. – Алексей, Вы мне предлагаете с Вами уйти? Ну, в принципе, я могу и с подругой твоей уйти. Это как тебе захочется. – Я предлагаю сбежать отсюда. Надоело всё. И скучно. Хотя, можно и не сбегать. Я тебя с удовольствием провожу до ближайшей подсобки. Ну так как? – Я не могу. Я бы хотела! Правда! Правда, говоришь? Беру её за руку, подношу пальцы к губам. Ручка такая аккуратная. Пальчики хрупкие. Кожа такая, прямо бархатная. Духами пахнет. Переворачиваю ладонью вверх. Целую. Похоже, не врёт. Наклоняюсь к самому уху, шепчу так, чтобы она почувствовала моё дыхание и моё настроение. – Ну, на полчаса ведь можешь оставить свою подругу? Я потом верну тебя обратно. Сволочь ты, Яг! Вот как есть – сволочь. Видишь же, девочка на всё готова. Почему, интересно? – Пойдём? Тяну её за собой. Ну чё ты еле ноги передвигаешь? Зачем тебе такие каблуки, если ты на них ходить не умеешь? Так. Из зала выползли. Уже хорошо. Куда тебя повести-то? Дверь с надписью «Посторонним вход воспрещён». То, что надо. Толкаю её. Коридор. Длинный. И по стенам: двери, двери, двери. Закрыто. Закрыто. Следующая ручка поворачивается, и я втаскиваю её за собой в тёмное помещение. – Ой… Ну что ты ойкаешь? Темноты боишься? Или ты думала, я тебя куда веду? В постель с лепестками роз? Стоит. Спиной к двери прижалась. А здесь не так уж и темно. Сумерки. Глаза быстро привыкают. Ну? Что, детка? В отказ пойдешь? Поздновато, не находишь? Беру её руку, кладу на свой член. Чувствуешь? Ну почему у тебя глаза такие бешеные? Я-то знаю, что всё там у меня нормально. Самый стандартный стандарт. Ни бояться нечего, ни восхищаться нечем. Или тебя так вштырило от того, ЧЕЙ это член? Ну что ты замерла, как лань трепетная? Делай уже что-нибудь! Или раздевайся, или открывай дверь и беги отсюда в панике. Я тебя насиловать не собираюсь. Нет. Стоит. Не шевелится. Не дышит даже, по-моему. И рука на моей ширинке не двигается. Ладно. Понял. Не дурак вроде. Прижимаю её к двери всем телом. Вдавливаю свои бедра в её. Целую. Губы. Шея. Ухо. Прикусываю мочку. Вздрагивает. Ну чего ты вздрагиваешь? Нравится тебе или больно? Когда я его вот так целую, он весь как струна становится, как тетива натянутая. А если потом ещё вот так шею прикусить, то… – Больно! – Извини. Да. Ты другая. Ты совсем другая. Скажи мне, чего ты хочешь? Ты, вообще, меня хочешь? Я вот тебя хочу. И свидетельство этого, вполне очевидное, сейчас у тебя в руке. А я тебя как должен разгадывать? Вот чего ты сейчас стонешь? Я ведь не делаю ничего. Так, слегка членом о бедро потёрся, через одежду, между прочим! И, насколько я понимаю, это я скорее застонать должен. Или у тебя там точка какая особенная? Ну что ты опять замерла? Долго я перед тобой полуголый стоять буду? Может, ты хоть чем-то мне поможешь? Ну, хоть словом, если уж делом тебе скромность мешает. Или что там тебе мешает? Да, это явно не скромность. Извини за такие мысли. Не надо мне твоей нежности и лёгкости! Можешь ты крепче держать и языком двигать чуть поуверенней? Или у тебя член во рту первый раз? Первый раз… Если бы он делал мне минет, вот это было бы в первый раз. Но у него и в первый раз получилось бы лучше. Я почему-то уверен. Потому что у него такие губы. Такие… Я когда его целую, он вроде тает весь, как лёд в бокале, но стоит чуть расслабиться – и он уже обжигает, как виски… И если вот это всё представить себе… то… да, вот это был бы минет! – Прости. Заставляю её встать. Ну да. Я увлёкся. Я, блядь, замечтался! И даже хорошо, что ты закашлялась, иначе я бы кончил через пару движений. С мыслями о его горле вместо твоего! Так что прости. На самом деле. И спасибо. Спасибо, что ты другая. – Мариночка… Шепчу ей в ухо какую-то чушь. А сам стягиваю с неё колготки вместе с трусами. Или что это было? Как там теперь у вас вот это «нечто» из верёвочек называется? Глажу руками бёдра. Подхватываю под ягодицы. Приподнимаю. Прижимаю спиной к двери. И опускаю на себя. Стараюсь даже медленно. Но до конца. Что у тебя с лицом опять? Что не так? Глубоко? Больно? Или хорошо? Почему ты глаза закатила? Я же не двигаюсь! Я могу сделать больно. Я знаю. Иногда даже хочу. Когда ему больно, у него спина выгибается, и линия губ ломается, и мышцы во всем теле застывают… Мне нравится. И ему нравится. Я знаю. И знаю, как потом двигаться, чтобы боль прошла, и чтобы стало невыносимо хорошо. Ему. Мне с ним всегда хорошо. Так хорошо, что… Почему ты всё время повторяешь моё имя? Боишься забыть? Или поверить не можешь? Или темп задаёшь этим бесконечным: Лёша, Лёша, Лёша? Кто вас всех этому учит? И как потом отличить настоящее от разученного? Я хочу точно знать, что ты чувствуешь. Действительно ли у тебя оргазм, или ты просто хочешь, чтобы всё побыстрей закончилось? И намекаешь, что и я могу расслабиться? Дескать, всё уже хорошо… А вот он не может обмануть. И я знаю, что если звук его стона сложился в моё имя, значит он уже за гранью собственного сознания. Вне контроля и вне времени. И всё, что у него осталось, единственная тонкая ниточка, на которой держится его жизнь, – это я. И мне от этого крышу сносит! И оргазм бывает такой, что даже смерть, наверное, легче пережить. И когда потом возвращается жизнь, я, чувствуя под собой его влажное от пота и спермы тело, знаю, что ему было со мной хорошо… Ему. Со мной. Хорошо. Оргазм наступает, как избавление. Как заслуженный отдых после долгой работы. Детка! Ау! Не висни на мне! Стой на своих двоих. Я-то стою! – Ты такая замечательная… Шепчу и сам себе умиляюсь: ты ж только что хотел, чтоб тебе не врали! Три ха-ха! Нет, ну надо же что-то сказать! Нельзя же молча одеться и уйти! Тем более, если по существу: ты ж кончил? Теперь скажи «спасибо»! Целую в кончик носа. Красивая ты. Правда. Вот вообще не вру. Жду, пока она наденет свои умопомрачительные туфли. Может, босиком? Нет. Ну ладно. Открываю дверь. Выглядываю в коридор. Никого. Вот и славненько. – Пойдем… – блин, как там тебя? Что-то такое про пену… – зайка. Снова тяну за собой. По коридору на выход. Возле двери останавливаюсь. Притягиваю к себе. Целую. Прям вот целую-целую. – Нам лучше выйти по одиночке. Согласна? Ты первая. А я минут через пять. Кивает. Глаза круглые. Ну чего ты опять так смотришь? Предложения ждёшь? Руки и сердца? Или второго свидания? Не надо было давать ещё до первого. Истина, блин! – Ты меня найдешь там? Да я тебя и не терял пока! – Найду конечно. Целую в щёку. Господи, прости! Давай уже, беги, тебя подруга заждалась! Или ты забыла? Открываю для неё дверь. Подталкиваю в спину. Почти нежно. Выдыхаю с облегчением, когда дверь за ней закрывается. Это ж как это всё трудно! Развести на секс – фигня полная. Не дала бы эта, дала бы другая. А вот попрощаться потом! Это целое дело. Кто вас, правда, учит? Всех до единой почти. Секс – это просто секс. Ничего больше. Или для вас это такая работа тяжёлая, что за неё должна быть какая-то особенная благодарность? Вот никогда у меня это в голове не поместится! Вот с Женькой, с ним… Так! Стоп! Достаточно на сегодня эротических фантазий! И вообще, похоже, тебе, Лёша, достаточно! Пора это всё… прекратить пора. Телефон в кармане трясётся мелкой дрожью виброзвонка. Некоторое время разглядываю цифры. Имени у этих цифр в телефонной книге нет, но я их наизусть уже выучил. Это что? Телепатия? Ну, так очень вовремя. – Да! Рявкнул так, что самому бы страшно стало. Но этого хер испугаешь. – Через полтора часа. Голос ровненький и такой чёткий, как будто он за дверью стоит. – На хуй пошёл! Как давно хотелось сказать! Блин! Два месяца почти! И что ты теперь делать будешь? Вот я никогда больше не приеду. Никогда. Ноги моей больше на Курсанта не будет. В квартире девять. И как тебе на том конце телефонной линии? Клёво? Ты ещё попробуй перезвони! Я больше и к телефону-то подходить не буду. Может, номер вообще поменять? Так, чтоб тебе «железная баба» в ухо сказала, что «абонент, дескать, заебался и отключился от вашей сети». Приоткрываю дверь, за которую «посторонним вход воспрещён». Выглядываю. А то эта… как её там… может и караулить с обратной стороны. Чтоб не забыл её найти. Нет. Везёт мне сегодня. Бежать! Бежать домой счастливым и свободным. И спать. А два бокала виски можно и дома добрать. И даже лучше. Выхожу на улицу. В лицо щёлкает вспышка фотоаппарата. Не, ну как вы задолбали все! Сейчас бы, если б не после секса, а после виски… пиздец бы вам. Расталкиваю журналистов. Ищу глазами свой Cooper. Домой! Домой… Сажусь в машину и только тут понимаю, что телефон-то не звонит. То есть я его послал, а он пошёл? Куда, интересно? Даже интересней: к кому? Не, ну правда! Из чистого любопытства: вот я не приехал и вообще больше не приеду. Нет меня. Кому он тогда звонить будет? Ламбьелю? Он далековато. Из Швейцарии за полтора часа до Курсанта не доберётся! Но Стефан… да, если он ему позвонит, Стеф пешком прибежит! Это каждая собака знает! Если он на людях-то… Я вспоминаю Женькины тридцать. Ламбьелевское восторженное "Женья!!!!". И две головы: светлую и тёмную, так близко, что волосы переплетаются в опасную смесь. И руки Женькины у него на спине… И ведь когда он на Ламби смотрел, что-то я льда в глазах не наблюдал! Блядь! Это только мне досталось от "айсберга"… Со Стефом он, наверное, другой совсем. Не вскакивает с постели, как ошпаренный, через пять минут после секса. И руки его с себя не скидывает, как жаб болотных, двумя пальцами. И вообще, это ещё вопрос большой: кто там из них кого трахает! У них один такой бесконечный "романтик", наверное: свечечки, розочки, вода горячая в ванной… Всё то, в общем, на что я категорически не способен! Зато я способен на другое! И ты же МНЕ, в конце концов, позвонил! И я приеду, пожалуй. Последний раз. Чтоб тебе потом было что вспомнить! Мудак белобрысый! *** Дверь в квартиру на Курсанта я открываю ногой. Прям так, чтоб она в стену шарахнулась. Чтоб слышно было: это я пришёл. Но слушать некому. В комнатах тишина. И легкий слой пыли на мебели. Ну, правильно. А чего ты хотел? Ты ж как бы сказал, что не приедешь. Он предложил, ты отказался! Ну, да! Давай, Алексей Константиныч, лупи кулаком в стену! Это твоё прям любимое! Что делать-то теперь будешь? Разошёлся, как Мамай прям: не приеду… никогда… Ну, блядь! Дальше что? Звонить будешь и уговаривать? Кто из вас там куда не приедет? Ладно, всё! Закончили упражнение! Сам же решил: пора прекращать. Это даже хорошо, что его нет. Потому что, кого ты обманываешь? Ты ж не уйдёшь отсюда. Тебя вон как корёжит! Пиздец как! Руку опять в кровь разбил. Надо и правда остановиться. Секс – это всего лишь секс. Ничего личного. Вот эту… ты сегодня тоже хотел. И что? Ну не дала бы она тебе: дверь открыла и убежала. И похуй. Вдохнул бы, выдохнул пару раз. Пришёл в себя и пошёл бы выпил. Вот и сейчас: дыши, Лёх, дыши. Пойди, руку перекисью залей. И домой. Два бокала виски – и в постель. И спать. А завтра, глядишь, кого другого захочешь. Другую, в смысле… Потому что никаких мужиков больше, Алексей Константинович! Да никогда! *** - Ты чё, дрался опять? Я вздрагиваю, и полпузырька перекиси проливается в раковину. Ну да. Дверь-то в квартиру я не закрыл! Он стоит посреди спальни. Руки в карманах. Глаза прищурены. Одежда помята слегка. Ну, какая одежда… футболка, как всегда, и джинсы. А ноги босые почему-то. Он что, босиком пришёл? – И вообще, ты откуда такой нарядный? – он кивает подбородком на мой пиджак на кровати. – Я из нашей краткой беседы понял, что ты занят. Или это такой буквальный оборот речи был, насчет хуя? Так ты предупреждай в следующий раз. В следующий раз? А следующего раза, сука, не будет! Молись, чтоб тебе этот понравился. Дёргаю за ворот рубашки, и пуговицы рассыпаются в разные стороны с пластмассовым звоном. Шаг, другой… на ходу вытаскиваю ремень из брюк. Отбрасываю в сторону. Расстёгиваю пуговицу, молнию. Переступаю через собственную одежду. Подхожу вплотную. Хватаю за запястье и заламываю руку. В глазах мелькает удивление. Извини, малыш, сегодня без поцелуев. Одним движением завожу руку за спину и чуть вверх. Он ожидаемо опускается на колени. Разворачиваю, толкаю в спину, бросаю грудью на кровать. Плющ начинает дёргаться. Дошло, наконец! Свободной рукой расстёгиваю его джинсы. Резко сдергиваю вниз. Смотрю на него и понимаю, что хочу! Хочу так, что в глазах темно! И возьму. И ничто мне не помешает. – А что, Яг, нехуёво ты соскучился… – голос его звучит придушено, потому что лицом он прижат к покрывалу на кровати. Но интонации… – Давай, не стесняйся! И этот его холодный издевательский голос за одну секунду приводит меня в чувство. Блядь! Ягудин, что ты делаешь?! Ты же его изнасилуешь сейчас! И никак по-другому это уже не называется! Ты чё, животное?! Или кто ты вообще? Я отпускаю его руку и отодвигаюсь. Встаю. Собираю свои вещи и ухожу в ванную. Запираю за собой дверь и стою, разглядывая круглые пуговицы на кафельном полу… *** Собираю себя в единое целое очень долго. Кажется, целую жизнь. Пытаюсь застегнуть рубашку. Бесполезно… две оставшиеся пуговицы не спасут положения. Да даже если я из ванной в скафандре выйду, в костюме «дым-хим» и в противогазе… это всё равно ничего не изменит. Даже если он ушёл… Это, в общем-то, ещё хуже. Потому что тогда последнее, что я о нём запомню… и он обо мне… Что вообще это было? Со мной что было? Последний раз, значит? Вот так ты хотел, чтоб всё у вас было в последний раз? В страшных снах ему хотел сниться? В таких, от которых ни Ламбьель бы не вылечил, ни Рудковская? Смешно. Было бы смешно, если б самому так страшно не было. Подхожу к двери, прислушиваюсь к тишине в комнате. Нет. Всё-таки лучше, чтобы он ушёл. Не видеть его. Не придумывать мучительных слов. Я сам для себя-то ничего придумать не могу! Чтоб хотя бы объяснить. Себе объяснить! А уж ему… Надо домой. Хватит разглядывать себя в чужом зеркале. В своё посмотришься. И никакого виски теперь! Едва ли он через месяцок приедет тебя в чувство приводить… Поворачиваю ручку, открываю дверь. Нет. Не ушёл. Сидит на кровати. Даже джинсы не застегнул. Хорошо, надел хоть. Спасибо и на этом. Пройти бы мимо. Молча. И взглядом не встречаться. Но пиджак мой – на кровати рядом с ним. А без пиджака я не могу. Я ж полуголый. Так торопился раздеться! Расплачивайся теперь этими лишними движениями и лишними минутами! Он перехватывает мою руку, вцепившуюся в ворот пиджака. Вроде и мягко, но чувствуется, что не отпустит. Ну чего ты хочешь от меня? Я не знаю, что это было! Слов каких-то ждешь? Извинений? Прости, я больше никогда? Так я и без слов – больше никогда! Не только вот так, а вообще никак больше! Большой палец его руки слегка поглаживает моё запястье. Чего ты хочешь? Я и дышать боюсь. Не то, что двигаться! Если бы я знал, что мне сделать! Говорить? Молчать? Уйти? Остаться? Что? Не отпуская моей руки, он забирается на кровать. Встаёт на колени. Мы почти одного роста теперь. Его лицо напротив моего. Близко. Очень близко. Волосы выгорели на солнце. Хотя, кажется, куда уж? Чёлка закрывает лоб почти до самых глаз. Ресницы тоже выгорели. Кончики их почти прозрачные. И только у корней ещё можно разглядеть, что они есть. Глаза синие-синие! Такие в детстве у тебя были глаза. Помнишь, как ты смотрел на меня? Я помню. И лицо твоё помню, когда ещё даже пушок над губой не пробивался. Ты такой весь всегда чистенький был, такой правильный… Ты и жизни-то никакой не видел, кроме коньков своих. Что у тебя было-то в детстве? У меня вот портвейн был: тёплый, тягучий и приятный, и противный одновременно. И первая сигарета в подъезде на Курсанта. В этом вот самом. Между вторым и третьим. Почти под дверью твоей квартиры, выходит. И девчонки в коротких юбках. С такими длинными и томными взглядами. И первые поцелуи. И первый секс. И пьяная бесшабашная легкость. И неподъёмная голова на утро. И понимающий взгляд Лёхи Урманова. И тяжёлый взгляд Профессора. К несчастью, тоже понимающий. И разговоры у него в кабинете. И обещания. И всё сначала. И портвейн, и тренировки, и девчонки, и сигареты иногда… Жизнь, молодость, свобода… А ты? Колени, локти, позвоночник – анатомию изучать можно! И на Профессора преданными глазами из-под чёлки. Бесконечно: каток, каток, каток… И коньки. Если не на ногах, значит – в сумке. Вот как сейчас прям! И вечно эта губа закушенная! Что ты её кусал-то всё время? У меня прям переворачивалось всё внутри! Взгляд мой упирается в эту самую губу. Отпусти ты меня, а? Ну, хочешь, в морду дай! Это я пойму! Это я заработал! А вот то, что ты сейчас… это… Рука его уже давно не держит моё запястье. Слегка прохладные пальцы проводят дорожку по моей голой груди. Упираются в ремень на брюках и возвращаются обратно. Уже обеими ладонями он проводит по ключицам. Сбрасывает с плеч рубашку. И от этих прохладных рук ощущения остаются, как от раскалённого пляжа где-нибудь на Кубе. Когда выходишь из моря и падаешь холодным влажным телом в горячий, обжигающий почти, белый песок… И ты вот сейчас такой же… И ветром пахнешь, и солнцем, и странами какими-то нездешними… И я так хочу тебя! Ты же видишь! Ну не мучай ты меня! – Яг… – звук, как удар сердца. Один. И тишина. Женя, Женя… Колокольчик ты, ромашка полевая… Ничего-то ты не боишься. Всё-то тебе игрушки. Губу закусил – и вперёд! Победить или сдохнуть? Нет. Это не для тебя. Это я сдохнуть могу! А ты… ты только победить! Любой ценой. Всех вокруг. И себя. И меня заодно… Так что, Жень, договаривай! Что ты там хотел сказать? – Ну что ты встал, как придурок аутичный? Или мне тебя поумолять? Или… у меня ещё вариант есть… только мне тебя нагибать чё-то не хочется. Уж извини. Даже смешно. Вот правда! Бесстрашный какой! Или ты реально думаешь, что бессмертный? Волосы его как будто на самом деле в песке: слегка царапают руки. Или это мои нервные окончания уже не воспринимают действительность? Придурок, говоришь, аутичный? Несколько секунд рассматриваю эти синие глаза, в которых ни капли насмешки, ни одной льдинки, только моё отражение. Целую. И зубы ударяются о зубы, когда он делает встречное движение. И теперь уже я не понимаю, кто кого тут целует. Его язык изучает мой рот. Завоёвывает. Захватывает. Подавляет. Зубы прикусывают внутреннюю сторону нижней губы. Больно. И привкус крови во рту. Но он тут же зализывает ранку. И снова прикусывает губу. Чуть-чуть прижимает клыками. Не колокольчик, значит? Смотрю в глаза. В огромные чёрные зрачки. Мальчик мой, ты сейчас, как наркоман. Или это ты крови моей напился? А если я – твоей? Вкус его крови на языке. Я тоже умею кусаться! И лечить умею тоже. Как хорошо с тобой! Ты весь такой… сильный. И это так приятно, когда ты вот так голову запрокидываешь и горло подставляешь под мои поцелуи. Это как свободного, ловкого и умного зверя приручить. Вот ещё пять минут назад ты в меня руками упирался, и отталкивал, и хотел быть главным, хотел командовать… а сейчас зубы мои у твоей ярёмной вены, жизнь твоя у меня в руках бьётся, а ты только выгибаешься навстречу… И оплетаешь меня своими руками, ногами… как ядовитый плющ… Кто из нас охотник? А кто зверь? Я не знаю теперь. Потому что в каждом твоём прикосновении яд, уносящий остатки сознания. И теперь уже твои губы, и зубы, и язык управляют моей жизнью. Вот сердце моё сейчас бьётся. Глухо и неровно. Подчиняется твоим рукам на моём теле. А отпусти меня… и – остановится. Как это "Яг", которое ты так любишь говорить. "Тук" и всё. Один удар. И пустота. И темнота. И только в тебе сейчас моя жизнь. В том, чтобы чувствовать тебя. Слышать. Видеть. И не пытайся меня переиграть. Не дави на меня своей силой. Потому что если я сейчас пересчитаю губами все веснушки у тебя на спине, ты на первом десятке уже расплавишься, как воск… Я же знаю. Я всё про тебя знаю. И как спина твоя мне навстречу выгибается. И как мышцы в ногах подрагивают, когда я с внутренней стороны бедра рукой провожу. Вот как сейчас. И шрамы твои вот эти, которые только глазам видно, а языком не найдешь, как ни старайся… если я ещё раз поискать попробую… Да, мальчик мой, я знаю. Я тоже тебя хочу. И как ты умудряешься, со всей своей силой этой, таким быть… моим? Ты ж меня, блин, если б захотел… Вернее, нет… это я тебя бы никогда… если б ты не захотел… Ты думаешь, я не знаю? Знаю я всё… И от этого всего с ума сойти можно… Вот только от одной этой мысли, что когда я в тебя вхожу, то это не потому, что я так хочу, а потому, что ты так хочешь… Меня хочешь… А я подчиняюсь… Тебе… Подожди теперь… Не торопись… Не брыкайся… Я не отпущу все равно… Тебя только выпусти из рук… А я хочу медленно… Да. Я. Так. Хочу. Сейчас. Вот так. Да. Теперь ты чувствуешь? Всё равно, не торопись. Я сам уже… на грани… И… Да… Вот теперь кричи моё имя… Да… Да… Да… – Да!… Мой полухрип-полустон затихает где-то под потолком, перемешиваясь с окончанием имени, которое выдохнул он… Моего имени… *** Шевелишься. Ожил. Встать хочешь. Ну, давай. Вали. Куда там ты собрался: мыться, бриться, одеваться – и к жене? Да не вопрос. Только по-тихому, пожалуйста. Молча. А, ну да… Это же я обычно разговариваю… Но не сегодня. Сегодня ты можешь куда хочешь отваливать. Я даже смотреть на тебя не буду. Я буду спать. И хрен с ним, с этим виски… Зачем я его вообще хотел? Да не важно… Вообще ничего не важно… Провалиться в тягучий, глубокий, обволакивающий сон… И так хорошо, что никуда ехать не надо… Вообще, так хорошо… Вот это, блин, секс… И ничего личного… Да, да… И нет… ни в какой не в последний раз… найдёшь меня там… а ты найдёшь… я не сомневаюсь… ядовитый плющ… смешно… как его там называли-то… я сколько в Америке жил, столько запомнить хотел… длинное такое… название… тебе подходит… *** Звонок телефона заставляет практически подскочить на кровати. Блин, сколько времени? Оглядываюсь в поисках мобильника. Обнаруживаю его под кроватью в кармане брюк. На экране фотка улыбающегося Авера. Но, судя по тому, что на часах уже 10:27, едва ли он и в реале будет мне улыбаться. – Да. – Лёх, ты охренел совсем?! Ты где есть?! Я, Илюх, на улице Красного Курсанта, блядь! Но тебе об этом знать не обязательно. Смотрю на свой пиджак, валяющийся на кровати у меня в ногах. Вспоминаю, что на рубашке осталось всего две пуговицы. – Слушай, Илюх, тут такое дело… Я, короче, не раньше, чем через час, приеду. – Яг, ты меня достал за последнее время! Что на этот раз? – Честно? Ничего. Просто ночевал не дома и забыл будильник завести. А я, сам знаешь, где вчера вечером был. Ну и чё, мне теперь на каток в костюме от Армани приехать? – Да пошёл ты, Лёх! Мы снимаемся без тебя. А ты чтоб был здесь не позже двух. Понял? – Буду. Куда я денусь? – Да хрен тебя знает! – Авер уже улыбается. – Давай, отлипай от своей бабы. И «на работу, на работу»! Я смеюсь. – Считай, что уже отлип. Илюха отключается, и смех мой «отключается» вместе с ним. Мне, действительно, не помешало бы «отлипнуть от…» Особенно после того, что я вчера устроил. Почему он меня, на хуй, не выгнал? Что у него в голове вообще? А у меня? Ну ладно, у меня, предположим, в его присутствии голова в режиме автопилота работает. Передает управление инстинкту. И инстинкт этот может хер знает куда меня завести. Как показала практика. Но зато на двух инстинктах мы вчера вырулили в такой охуительный секс! Блядь! Ну как тут скажешь «нет», когда от одних только воспоминаний можно кончить! Да и почему, собственно, я должен что-то говорить? Ему ж не шестнадцать. Своя голова есть. Вот пусть он этой головой сам о себе и думает. А я… Позвонит – приеду. Не позвонит – ну и хуй с ним. Секс – это всего лишь секс. Ничего личного. Тем более, в нашем случае. Разобравшись, я с лёгкостью выкидываю из головы лишние мысли. Заправляю постель. Одеваюсь. Собираюсь уходить. Дохожу до прихожей. Берусь за ручку двери. Что-то не так. Я возвращаюсь обратно. Оглядываюсь. На барной стойке, отделяющей кухню от гостиной, – несколько упаковок кофе и две турки. Даже издалека я вижу, что одна из них – стальной «Berghoff», а вторая… Подхожу, беру её в руки… так и есть – «Идеальная жена» – цельная, медная, с толстым дном и зауженным горлом… И кофе… Итальянский… Разный… И, похоже, родной… Не Питерского разлива. Некоторое время рассматриваю всё это богатство. Делаю вид, что принимаю решение. Потом собираю и ставлю в шкафчик над плитой. Этот кофе я буду пить здесь.