Линия сердца

Я приезжаю намного раньше двух. И мне приходится ждать, пока Илюха освободится. Мы с Иркой развлекаемся сомнительным парным катанием. Придумываем выезды на подводки. Ржём друг над другом. Авер приходит с чашкой кофе и усаживается за столик у борта. Возится со своим ноутом. Изредка бросает на нас взгляды. Не вмешивается. Я знаю, что он принципиально двух часов ждёт. Типа, я утром на интервью не пришёл, и он теперь мне мстит. Ну, я и не против. Пусть перебесится сам с собой. А потом уже нормально поработаем. – Лёх! А ты видел последние фотки у Вейра в Twitter’е? – А чё, я похож на того, кто читает Twitter Джонни? – я смотрю на Авера с нескрываемым удивлением. – Не. Я не в том смысле. Иди, глянь… – Илюха делает приглашающий жест рукой и разворачивает ко мне ноут. Без особого интереса я подкатываю к бортику. Что такого может быть в Twitter’е у этого… Вейра? Голый Лайсачек? Но с экрана на меня смотрит не Эван… Все слова, которые я хотел сказать, застревают в горле огромным комом, который я никак не могу сглотнуть. И глаз от монитора я отвести не могу тоже. Я застыл, как кролик перед удавом. Даже кровь в венах, кажется, остановилась. И сердце. – Нет, ну, убейте меня, мужики, но я всё равно скажу: офигенская фотка! Иркин голос у меня за спиной снимает наваждение, и паралич отпускает. Я делаю вдох и, наконец, отвожу глаза от монитора. – Ну? – спрашиваю я Илюху. – И чего? – Да ничего! Бесит меня просто. Сейчас опять такой вой поднимется. Все будут еще год разбираться, кто пидор, а кто нет. И ведь не боится же! – А кого ему бояться? Ему срать на всех. – Нет, блядь! Понимаешь, меня вот это и задалбывает! Ему на всех срать. Он делает, что хочет. А препарировать теперь нас всех будут! – Да мы-то тут причём?! Или тебя ебёт, кого он ебёт? – Лёш, здесь дама, вообще-то… – Ирка стучит меня по плечу. – Ты фильтруй речь. Хоть слегка. – Блядь, Ир! Отвали! – Ты чё, Лёх? – Авер смотрит на меня вопросительно-удивлённо. – Да ни чё! Заебали все! – я сбрасываю с плеча Иркину руку. – Вам всем заняться больше нечем, кроме как меня воспитывать? – Да кто тебя воспитывает? Кому ты нужен? – Авер тычет в монитор. – Вот после вот этой фотосессии у тебя лично полгода будут спрашивать: «А как Вам, Алексей, жилось с Женей в одном номере на соревнованиях?»… И вот тогда тебя заебут! И не только тебя! Теперь к нам ко всем в постель залезут! И всех баб наших наизнанку вывернут! А это, блядь, ЧМО – просто к чемпионату готовится! Ему волна нужна! – И дальше что?! В постель как залезут, так и вылезут! Или у тебя там мужик припрятан под кроватью? Или ты за меня волнуешься? Или это ЧМО, как ты выразился, когда-нибудь вело себя по-другому? – А знаете что, – тихо говорит у меня за спиной Ирка, – сами вы… Оба. Она объезжает меня и уходит со льда. Илюха ждёт, пока она отойдёт на расстояние слышимости, и поворачивается ко мне. – Подружка, блин! – Да ладно тебе, Илюх. Она где-то и права. Чё мы, правда, как бабы базарные? Сколько можно? Забей. Пусть он делает уже, что хочет. Пусть хоть женится на этом Вейре. Нас-то это почему волновать должно? В конце концов, поднимется волна, так мы на ней новое шоу раскрутим. – Ну да. Шоу. И название этого шоу – "Голубой Дунай". А что? Простенько и со вкусом. Мы смотрим друг на друга и вдруг начинаем ржать. – И Вейра пригласим… – сквозь смех выдавливаю я. – Ага. И я его с тобой в пару поставлю. И ЭТОТ – пусть сдохнет от зависти! – Мужики, а чё вы ржёте, как ненормальные? – Лёха Тихонов за бортиком снимает чехлы. – Номер не будем сегодня ставить? – Будем! – хором отвечаем мы с Илюхой. – Мы тут как раз его и обсуждаем! *** День проходит легко. На каком-то куражном подъёме рождается номер. Идея, образ, шаги. Всё уже внутри. Осталось только вкатать. Отшлифовать. Сжиться. И мысли об этом ночью не дают заснуть. Всё раскручиваются в голове. Назад. В обратную сторону. До "Голубого Дуная". До Илюхиного ноута на столике у борта… Так вот какими такими странами нездешними от тебя пахло. Вот откуда ты такой босой явился. Ну, а что? Всё логично: я – трахаю тебя, ты – трахаешь Вейра. Проклятый мной вчера Ламбьель – нервно курит в сторонке. А фотка, кстати, правда, классная. Как там Ирка сказала? Офигенская, да. В журнале можно печатать. Прям так, без Photoshop’а. В приличном, кстати, журнале. И чё Авер так взбеленился? Или там у Джонни ещё что есть? Наверняка есть. Илюха ведь назвал это «фотосессия»… Воображение живо рисует передо мной возможные и невозможные фотографии. Да, блядь! Вылезаю из постели. В темноте нахожу планшет и возвращаюсь обратно. Русскоязычный Twitter Джонни встречает меня множеством его фотографий. Вейр в очках. В цветах. В мехах. В штанах и без них. Собачка Вейра. Одежда Вейра. Накрашенные ресницы Вейра. Чёрт, и чего там только нет! Там есть всё и все. Кроме Женьки. Но не могло же у нас троих случиться коллективного глюка на тему полуголого Плюща? Я возвращаюсь к сообщениям. У Джонни хороший русский. Быстро пробегаю глазами какую-то ерунду о шмотках и тусовках. Следующий текст – то, что я искал… «Один день в Вероне. Один день в Брешии. Спасибо за каникулы». И восемь ссылок на Instagram. Откладываю планшет и снова вылезаю из постели. Теперь иду на кухню. За сигаретами и пепельницей. Возвращаюсь. Закуриваю. Затягиваюсь. Задерживаю дыхание и нажимаю первую ссылку. Балкон Джульетты. Во дворе перед ним полно людей. Впрочем, как всегда. Как тогда, когда я там был с… Да не важно, с кем. Это не имеет значения, поскольку у меня фотографий не осталось. А вот у него… Они с Джонни почти одного роста. Почти. Но Вейр всё-таки чуть ниже. Он стоит впереди, закинув руки за голову, обхватив Женьку за шею, почти укладывая его подбородок себе на плечо. Плющ обнимает его обеими руками поперек груди, словно пытается прижать к себе ещё крепче. И жёлтая майка на животе у Джонни слегка задралась, обнажая полоску загорелой кожи над ярко голубым поясом джинсов. Солнце светит им в лицо, и они оба глупо щурятся. И счастливо улыбаются. Я живо представляю себе, как они подпихивали и подначивали друг друга, и ржали в голос прежде, чем вот так встать. И как потом, после того, как фотография сделана, Джонни слегка поворачивает голову и приоткрывает рот для поцелуя… И как ОН его целует… и губы у НЕГО сухие и жаркие от солнца… и… Я закрываю страничку. Нет уж, блядь! Ебитесь без меня! Выключаю планшет и долго лежу в темноте. Просто пялясь в потолок. Потом достаю из пачки вторую сигарету. Нашариваю рукой кнопку, включаю экран, возвращаюсь в Twitter. Нажимаю вторую ссылку. Замок Сан Пьетро. Закрытый на реставрацию. Заколоченный. Заброшенный. С полуразвалившимися крепостными стенами. С жуткими обрывами сразу за ними. С офигительными видами с них на Верону. Женька стоит на остатках стены. За спиной у него пропасть, прекрасный итальянский город и низкое, уже набирающее закатную силу, солнце. Он снова босой. И абсолютно ясно, что он снял обувь для того, чтобы сделать вот этот арабеск. Чтобы чувствовать ногой каменную крошку. Не дать ей осыпаться, не дать отнять равновесие… Если отвлечься от пропасти, от полуразрушенной стены, от цены неверного движения… то это просто невероятно красиво. Всё вместе. И почти прямая линия шпагата, и развевающаяся на ветру лёгкая белая рубашка, и раскинутые, словно в полёте, руки, и солнце, из-за спины подсвечивающее золотым и красным растрёпанные ветром светлые волосы, и мечтательный взгляд снизу вверх… Взгляд на фотографа. Взгляд на Джонни. Ты, блядь, сука, в детстве, на коньках такой арабеск не делал! Ты б ещё в бильман там растянулся! Чтоб уж наверняка обеспечить себе безбедную старость на пособие по инвалидности! А чё? У тебя, я смотрю, прям очередь из желающих слюни вытирать и горшки выносить! Я со злостью вминаю палец в экран, перелистывая страницу. Та же самая стена. Только теперь Джонни сидит на ней. Спиной к фотографу. Свесив в пропасть ноги. Запрокинув голову и раскинув руки. Лица не видно, но абсолютно ясно, что он сейчас оттолкнется и… взлетит. Вверх. В небо. Абсолютно свободный и счастливый. Я снова перелистываю страницу. И вот теперь… это та самая фотография. Та, которую утром мне показывал Илья… Гостиничный номер. Судя по огромным балконным дверям на фотографии, очень дорогой гостиничный номер. В очень дорогой гостинице. Женька сидит на полу. На гладком, отражающем свет ламп, паркете. Ноги, обтянутые джинсами, сложены по-турецки. Возле правого колена открытая бутылка вина и два бокала. Вейр фотографирует его из-за спины. И Женька так сильно откинулся назад и запрокинул голову, что волосы почти закрывают выступающие углы лопаток. Он видит Джонни вверх ногами. И, наверное, поэтому ему так смешно. Ему, блядь, так смешно, что даже глаза у него смеются! Его ледяные глаза, в которых вечная мерзлота, слегка подтаивающая только в постели, смотрят на Джонни с таким теплом, что… Я вглядываюсь в его лицо. Я даже забыл, что он полуголый. Вот что заставило меня утром замереть перед монитором. Не Twitter Вейра, не факт их совместного времяпровождения, а вот эти глаза… в которых легко можно прочитать и радость, и хорошее настроение, и беспричинное веселье, и приятную, блядь, физическую усталость после долгого дня… Эмоции! Жизнь! «У меня жизнь! Моя жизнь, да?» – некстати всплывает в памяти. Я выключаю планшет и аккуратно кладу его на тумбочку. Снова вылезаю из постели. Отношу на кухню сигареты. Выбрасываю окурки. Мою пепельницу. Возвращаюсь обратно. Укладываюсь, накрываюсь одеялом практически с головой… И, вопреки ожиданиям, засыпаю почти мгновенно. Почти так же, как вчера на Курсанта. И, продолжением вчерашних мыслей, прежде чем окончательно провалиться в сон, в голове всплывает: toxicodendron… Точно… Так он и назывался… И poison ivy, но это уж совсем попсово… Это – не подходит…