Линия сердца

В этой квартире я уже почти как дома. Это раньше: он одевался, я смотрел. А теперь у нас другие правила. Он идёт в душ. Я иду пить свой кофе. Он едет домой. А я – как захочется. Включаю плиту. Достаю турку и кофе. В ванной что-то звякает, разбиваясь. Падает что-то тяжёлое. Я подхожу к двери и прислушиваюсь. Тишина. Потом какая-то подозрительная возня. Женька охает. Матерится. Снова чем-то звякает. Чем он там занимается? Ладно… в конце концов, это не моё дело. Я уже готов вернуться на кухню, но в этот момент дверь ванной распахивается. Застуканный за подслушиванием, я, уже не стесняясь, захожу внутрь. Оглядываюсь. Полотенце сухое. Пол сухой. Явно не мылся. – Ты чё делал здесь? – Отчёт написать? – Ага. С фотографиями. Ну? – Не «нукай», не запрягал! – Это как посмотреть, – отвечаю я, наблюдая, как он застёгивает сумку. Уходить собирается. – Смотри молча. – А ты мне не указывай! Он смотрит на меня такими глазами, как будто уж наверняка решил заморозить. Как-то очень медленно закидывает сумку на плечо. – Пока! Я догоняю его почти у двери. Дёргаю за ремень сумки. Зачем – сам не знаю. Просто так. Назло. Открываю молнию. Шарю рукой в кармане. Вытаскиваю шприцы и картонную упаковку с ампулами. Обезболивающее. – Ну, Шерлок, что дальше? – голос у него ядовитый, как цианид. Ну, а чё? Сам виноват. Не стоит рыться в чужих вещах. Вздыхаю. Жалко себя. – Что болит? – спрашиваю. И тут же сам отвечаю: – Спина. – Ладно, Яг. Всё. Цирк уехал. Клоуны разбежались. Зрители расходятся по домам. – Плющ, ты придурок? Ты мне ещё расскажи, что ты уколы глубокого введения сам себе колешь! Расскажи – и вали домой, а я – поверю! Я доверчивый! Или другой вариант: ты – молча раздеваешься, я – делаю тебе укол. Выбирай. Сбрасываю всё его имущество обратно в сумку, а сумку на пол. И, не глядя на него, ухожу на кухню. Через минуту слышу его шаги. – А ты колоть умеешь? – Нет, блядь, я на тебе поучиться хотел! Он задирает футболку, поворачивается спиной и опирается руками на стол. Я опять достаю из сумки шприцы и ампулы. – Спирт и «диски» в соседнем кармане. Достаю и их. Протираю кожу. Набираю лекарство. Выгоняю воздух. Колю. Выбрасываю шприц. Иду в прихожую. Обуваюсь. И выхожу на улицу. Сегодня я поеду домой. А он – как захочет. *** Бывает иногда, что он уезжает и не звонит потом несколько дней. Это когда я его уж слишком доведу. Меня его молчание мучает. Не нравится мне, когда он пропадает. Но и остановиться не могу. Когда вижу, как он шмотки свои по полу собирает, язык не получается за зубами удержать. Но сейчас какая-то особенная пауза получилась. Дней десять уже не виделись. И он, когда сваливал последний раз, так дверью о косяк шарахнул, что аж штукатурка посыпалась. Да я, в общем, знал, что так будет. Ну не так, конечно, конкретно, а просто, что он в бешенстве будет, знал. Эти «трусы золотые» для него тема какая-то особенная Я уже это давно почувствовал: хочешь Плюща из себя вывести – скажи что-нибудь про трусы. И я, когда уж совсем его достать хочу… Хотя, это скорее для меня… это мне эти золотые трусы десять лет по ночам снились. Я эти показательные выступления до гробовой доски помнить буду. Я потом, когда в гостиницу вернулся, весь номер в щепки разнес. ТАТ мне до сих пор простить не может. Ну, как не может… припоминает время от времени. А его чего это всё торкает так, я вообще не понимаю. Но пользуюсь иногда. Для секундного морального удовлетворения. А потом расплачиваюсь, вот как сейчас. Десять дней уже ни ответа, ни привета. Я соскучился уже, как чёрт! С телефоном вообще не расстаюсь. А он не звонит. Обиделся, типа. Ну, и хер с тобой! Я, собственно, потому в квартиру и попёрся, что соскучился. Хотелось просто воздухом подышать… общим. Думал, переночую, может. Но не успел даже ботинки снять, слышу… ковыряется в замке. Зашёл. Весь задроченый какой-то: под глазами синяки, сам белый, как приведение. – Яг, ты чё припёрся сюда? Тебе чё, жить негде? – А тебе? Я люблю вопросом на вопрос отвечать. А его это раздражает обычно. Но сейчас только смотрит на меня как-то странно и молчит. Так. Ругаться не будем. Это уже хорошо. Но вот то, что он сюда приехал, а мне не позвонил, это – очень плохо. Это совсем дурной знак. – Так ты чего, я не понял, уезжаешь или приехал? – спрашивает, но как-то без особого интереса. – Я планшет здесь оставил. Забрать хотел, – вру, но тоже без энтузиазма. Не понял пока, чего он хочет: чтоб я уехал, или чтоб остался. – Забрал? – Ну, типа. – Молодец. Дурацкий разговор получается. Я теперь вообще не понимаю, что делать. – Слушай, Лёх, а ты, пока не ушёл, можешь мне укол сделать? А лучше – парочку. Так. Хоть что-то становится ясно. Спина болит. Раз два укола просит, значит, сильно болит. – Раздевайся, – говорю. – И шприц давай. – В сумке там, достань всё. Я пока в душ схожу. Я после тренировки. Прям вот как есть. Надо хоть пот смыть. Пока все его шприцы/ампулы из сумки достаю, слышу, что правда в ванной вода зашумела. Значит, можно расслабиться: в ближайшие минут пятнадцать-двадцать меня отсюда точно не попрут. А там – разберусь по ходу. Разуваюсь. Иду на кухню кофе варить. Вообще, вот интересно: с тренировки он. Голодный, небось. А здесь никогда никакой еды отродясь не бывало. Кофе. Это то, что я пью, когда он дверьми хлопает и уезжает. А так – всё. Даже сахара нет. К тому времени, как он из душа выходит, я свой кофе допиваю почти. – Ты здесь останешься? – спрашиваю. – Да, наверное. Спина болит. Неохота за руль сейчас. Тем более, завтра на тренировку к шести. Ну да. Каток отсюда в двух шагах. Пешком дойти можно. Вот только как он, два дня не жравши, собирается кататься завтра? – Давай, – говорю, – укол сделаю. И вали в постельку. А то рожа у тебя такая, как будто ты сейчас посреди кухни уснешь. – Давай два, Лёх. А то не усну. – Сначала один. Поворачивайся. Колю обезболивающее. Один укол, как и обещал. А то, такими темпами, скоро по пять колоть придется, и всё равно спать не сможет. – Иди, давай… ложись. Поворачиваюсь шприц выбросить. А он вдруг меня обнимает сзади и носом мне в макушку утыкается. – Спасибо тебе, Ягуш! Ты прям человек человеческий! И пока я эти проявления чувств перевариваю, спать уходит. Я прислушиваюсь, как он там, в спальне, шебуршится: как одеждой шуршит, кроватью скрипит, охает, укладываясь… Понимаю, что надо в магазин идти. Пожрать ему купить что-нибудь на утро. А то завтра на катке ноги протянет. *** Возвращаюсь. В квартире тихо. Разбираю сумки. Куда столько купил всего? Кто это всё есть будет, интересно? Смотрю на часы. Пора уже домой ехать. Половину двенадцатого натикало, а у меня у самого завтра репетиция. Не тренировка, конечно, и не в шесть утра, но тоже… всё что могу. Заглядываю к нему перед уходом. Вроде всё в порядке, спит. Ну вот. А то «два укола»! Сказал же, одним обойдется. Смотрю на него и понимаю: так неохота ехать никуда… Да и незачем, главное. Можно же остаться. А почему нет, собственно? Тем более что утром ему, может, ещё укол нужен будет. Сам-то он не может себя колоть. А то, что там, на катке, вокруг него хореографы, массажисты, медсёстры в белых платьях… про это я стараюсь не думать. Я же ищу повод остаться, а не причину, чтобы уйти. Ну, и оправдания для себя на утро: неизвестно ведь, в каком настроении проснётся чудо моё. Сегодня вот это всё: «человек человеческий» и личико жалостливое. А завтра поутру… может и нос сломать по второму кругу. Ложусь так, чтобы его не разбудить. Кое-как укладываюсь на своей половине кровати. Вот интересная у нас… история. Три месяца уже прошло с тех пор, как… а мы за это время ни одной чашки кофе вместе не выпили, не поговорили ни о чём дольше пяти минут, чтоб при этом не начинать друг друга подначивать… и до драки доводить. Вот и сейчас, первый раз так случилось, что мы вместе в постели и просто… спим. Ну, кто спит, а кто и нет. Но в этом, оказывается, такое… счастье, что ли? Не знаю. Просто в этом такой кайф! Знать, что он так близко, что стоит руку протянуть и… – Лёш, а как ты понял, что пора остановиться? Не спит всё-таки. Или я разбудил. Как я понял? Я вспоминаю костыли после операции, трость потом. Реабилитацию. Доктора, такого внимательного и вежливого со своим английским: эластичность тканей… инородное тело… длительный процесс… вы понимаете… Первый лёд свой под ногами вспоминаю. Самый первый после. Тренировки до головокружения. До красного тумана перед глазами. Зал гимнастический. Тренера своего: «Пока на полу три оборота не прыгнешь, на коньках и два не позволю!» И снова: зал, каток, зал, каток… И результат где-то совсем рядом, вот ещё чуть-чуть, ещё один шаг… И сам этот шаг. И толчок ото льда вперёд и вверх… и боль дикую, сумасшедшую… такую, что кажется – сустав из бедра вырывает… и новую лекцию про эластичность и инородность… И глаза у ТАТ на мокром месте… А я чё? Я улыбаюсь. Обнимаю её. Ничего страшного. Я же вот он: молодой, живой и ходить без палки буду. И вообще… А потом еду домой и разбиваю в кровь кулаки о стену. Потому что вот только тогда и понимаю: никогда больше не буду с тобой на равных! Никогда! А это, Жень, такое слово… страшное. И я тебе этого не желаю. Настолько не желаю, что даже объяснить не могу, как это. Я не знаю, что ему ответить. И мы молчим. – Херово так, Лёх… Может, бросить всё к чёрту? – Да ладно тебе, Жень. Сам знаешь, если что-то болит – значит, пока живой. – Да не… не в этом дело вообще. Это как раз ерунда полная. Просто… Вот программа у меня сейчас охуенная. Четыре с половиной минуты счастья. И я её три месяца почти вкатываю. И с удовольствием вкатываю, понимаешь? Хочу, чтоб получилось! И делаю всё. Абсолютно всё. И чисто. А вот нет в ней… жизни нет, Лёх! Меня нет! Кайфа нет! И вот я думаю, а на хуй тогда? Загон ради загона? – Ну, загон ради загона бессмыслен и беспощаден. Об этом все знают. Но вот то, что ты сейчас сказал… Ты пока сам этот драйв ищешь, пока сам понимаешь, что кайф должен быть – ты в обойме. А раз в обойме, значит выходи и доказывай. На ремни себя порви, но делай! – я кладу руку поверх его голой спины. – Вот из-за этого вот можно было соскочить. Это нормально. А остальное всё… херня всё остальное. Он ничего не отвечает. Мне, в общем, тоже сказать больше нечего. – Ягуш, – через несколько минут говорит он, – а ты чё улегся-то так далеко? – Не хотел будить. Думал, ты спишь. – А я думал, что ты думать не умеешь… – я даже в темноте чувствую, что он улыбается, и улыбаюсь ему в ответ. – И теперь, когда мои умственные способности стали для тебя очевидны, желаешь ли ты, чтобы я придвинулся ближе? Или же будешь переживать моё превосходство в одиночестве? Он переворачивается на спину. Закидывает руки за голову. – Ну… – задумчиво тянет он, – я, пожалуй… предпочту тебя, – и, через паузу: – Иди ко мне. Надо ли меня приглашать дважды? Я прижимаюсь к нему, наши руки и ноги переплетаются, дыхание смешивается. Мы лежим так очень долго. – Женьк, давай я посмотрю твою произволку? Может, увижу чего? – сам говорю, и сам от себя хуею. Поэтому не удивляюсь, что и он – тоже. – Лёх, ну ты как себе это представляешь, а? Вот ты приходишь, весь обвешанный репортёрами, подходишь к бате, руку жмёшь: «Здрасти, я пришёл посмотреть на вашего мальчика. А то чё-то он хуево у вас катается. И вообще, слиться хочет». И батя прям лицом светлеет: «Ну, наконец-то, Алексей Константиныч! А то мы тут без Вас совсем уж…» И в самое почётное кресло тебя усаживает. А я весь такой из себя фигурист, весь такой в программе. И не удивлен совсем. А даже несколько рад. И сколько-то даже горд… А вот ещё вариант: ты, в белом трико, под цвет льда, скрываясь от репортёров, пробираешься в стан врага. Кстати, этот вариант мне нравится больше! Гораздо больше! Это ж ты такой красавчик будешь! Весь такой… Мммм… – Всё, всё. Я всё понял. Я дурак и умолкаю. Мы ещё какое-то время лежим молча. Я уже почти заснул. И вдруг слышу: – Ягууууш… Ну купи себе трико, а? Ну порадуй меня… Я со смехом подношу кулак к его лицу. – Сейчас я тебя так порадую, если ты не заткнёшься! Спи, несчастье ты моё! – Спокойно ночи, Лёш… – чувствую, что он целует меня в макушку, и на секунду обнимаю его чуть крепче. – Спокойной ночи, Жень… Я засыпаю абсолютно счастливым. И снится мне ЧЕ в Братиславе, его показательное. Я смотрю на него там, во сне, и думаю: всё у тебя есть Плющ, и жизнь, и кайф, и я, и ты сам… *** Просыпаюсь от того, что на кухне что-то падает. Звонко так. В первые секунды не пойму: кто это там у меня хозяйничает? Потом вспоминаю. Это не у меня. Это я сам… не дома. Открываю глаза. Дотягиваюсь до телефона на тумбочке. Часы показывают 4:55 утра. Жесть… Женька на кухне опять чем-то гремит и заковыристо матерится. Я улыбаюсь. Встать, кофе с ним выпить что ли? Не. Это не разумный порыв: зачем всё портить? Сейчас приду туда, такой весь счастливый, а он посмотрит своими глазами и заморозит, выбьет всю идиотскую эйфорию… Лучше пусть уж, как обычно: одевается в одинаре и отваливает. Старательно притворяюсь, что сплю. Слушаю, как он ходит по комнате. Застегивает свои молнии на сумке. Одеждой шуршит… А потом – тишина. Прислушиваюсь. Пытаюсь понять, где он: вышел уже из спальни, или здесь ещё? Открывать глаза, или нет? Ладно, полежу ещё минут пять, чтобы наверняка… Его губы прикасаются к моим. Легко, почти невесомо. – Пока, Лёх. Он уходит. На часах 5:43. И мне так жаль этого часа, который я провалялся в постели. А мог бы… я так живо себе представляю, что мог бы успеть сделать с ним за час, что следующим пунктом моего утра становится холодный душ… Когда, наконец, доходит очередь до кофе, я уже почти прихожу в себя. Но на кухонном столе меня ждет тарелка с куском жареного мяса и одним «глазом» яичницы сверху. А под тарелкой записка: «Твоя половина завтрака. Приятного аппетита :)» Почему он всегда оставляет меня в дураках?