Линия сердца

Я целый день жду звонка. Даже на репетиции катаюсь с телефоном в кармане. И четыре часа слушаю бесконечную Аверовскую истерику: – Яг! О чем ты думаешь, бля?! Ты голову себе расшибёшь так! И ещё месяц коту под хвост! А я думаю о том, как там мой мальчик? Как он сегодня откатал? Не болит ли у него спина? Гадаю, скучает ли он по мне. И бросаю взгляды на телефон. Но, конечно, он не звонит. *** После сегодняшнего раннего подъёма засыпаю я, как только касаюсь головой подушки. И кажется мне, что я только закрыл глаза, как над ухом звенит будильник. Зачем мне вообще будильник? Спать! Блин, интервью же у меня. Во сколько там? В десять, что ли? А сейчас? Нахожу на тумбочке телефон и понимаю, что это он как раз и звонит. Нажимаю на «ответ» не глядя. – Лёх, занят? А вот это что-то новенькое в нашем зоопарке! Занят, бля, сны про тебя смотрю. – Да не так чтобы… – Можешь приехать сейчас? Все интересней и интересней! Теперь уже меня спрашивать начали? – Могу… минут через сорок. – На лёд. – Куда?! – последние остатки сна слетают с меня в мгновение ока. – Бля, Лёх! Ты чё, слово забыл? На каток. Это место такое, где на коньках катаются. – Жень, – я смотрю на часы, – половина двенадцатого… Ты меня на прогулку приглашаешь? – Яг, да иди ты на хуй со своими упражнениями в красноречии! Мне тоже не сильно улыбается по ночам перед тобой вкатывать! Я восемь часов уже сегодня на льду отпахал, и мне не до твоих подъёбок! Если ты там сильно занят, то я с удовольствием спать поеду! Домой! И тут до меня доходит. – Я тебе поеду! Сиди, коньки точи и волнуйся! Перестаю дышать даже. Предчувствую, как далеко сейчас буду послан. – Подъедешь – позвони… Я скажу, чтоб тебя впустили… Но ты по-тихому там… не светись особо. – Не ссы, ангел мой, меня не запалят! Я ж в трико, ты забыл? *** Приезжаю я даже на десять минут раньше, чем обещал. И к этому времени уже паникую. Во что мы ввязываемся? Я его три года на льду не видел! Три! Даже по телевизору! А если всё действительно… хуёво? Если у него никаких шансов? Что я ему скажу? Правду? А что, если потом не увижу его больше никогда? И соврать я не смогу. Как потом в глаза его смотреть после тренировок? Уколы делать? Мне страшно. Мне очень страшно. У меня позвоночник холодеет от ужаса. Но я достаю телефон и нажимаю «вызов». Я звоню Плющу первый раз за всё время… Пусть этот раз не станет единственным – прошу я, слушая гудки. – Я приехал, – говорю, выходя из машины. Всё. Обратной дороги нет. *** Он встречает меня в дверях. Мы оба не знаем, как себя вести. Идем знакомым длинным коридором… Сколько лет я здесь не был… И ничего не изменилось. Кажется, сейчас из-за угла появится Профессор… и Урманов пихнёт мне в руку только что прикуренную сигарету… Поворот. Дверь раздевалки… Эти общие раздевалки. Общие душевые. Как он бесил меня своим худым, стройным, длинноногим мальчишеским телом. Легкостью походки. Золотом волос. Тем, что пялился на меня с обожанием. Тем, что я не мог отвести от него глаз. Тем, что снился мне по ночам в жарких и таких живых подростковых снах. После которых стыдно было не то, что на него, на себя в зеркало смотреть. Я откровенно издевался над ним, я мстил ему за свои безумные желания. Я запирал его в шкафу. Сыпал соль ему в ботинки. Прятал вещи. Что я только ни делал! Я хотел, чтобы он бросил кататься. Чтобы ушёл. Но он всегда возвращался. Каждый день, приходя на каток, я видел, что он уже там. Лёгкий, светлый, воздушный и упрямый, как чёрт! Один этот аксель чего стоил! По пятьдесят подходов за одну тренировку. Беговые, разворот, закушенная губа, секунда полёта, и волосы светлым нимбом над головой… Недокрут, две ноги, перепрыжка, сбившееся дыхание… И кулаки в борт со всей своей мальчишеской силой! И всё сначала. И ещё раз. И ещё… Я боялся его. Боялся оставаться с ним один на один в раздевалке. Боялся его восхищенных взглядов. Боялся, что кто-то заметит мои… И как-то пропустил тот момент, когда он вырос. Он стал выше меня. Поглядывал теперь сверху вниз. И уже не так откровенно. И не так восхищенно. А больше испытующе. И в этом взгляде мне чудился вызов. А потом… потом я стал чувствовать его дыхание за спиной. И временами он был близко, очень близко. И стало уже очевидным, что не далёк тот день, когда он попробует занять мою ступеньку на пьедестале. И вроде всё было так же. И он был всё тот же. И волосы разлетались над головой. И чёлка падала на лоб. И глаза были всё того же синего цвета. Вот только в каждом чистом акселе, ритбергере, лутце, в каждом бильмане мне слышался шёпот: «Я здесь. Я совсем рядом. Бойся меня. Я иду!» А потом всё закончилось. Или началось? Это как посмотреть. Это было в 1998. В Миннеаполисе. Да… Мне – восемнадцать. Ему – пятнадцать, и до шестнадцати ещё больше чем полгода. И это – первый его взрослый Чемпионат Мира. Он и попал-то туда случайно. Профессор привёз его с собой просто так. Просто показать мальчику соревнования. С трибун. Но ему повезло: Илюха снялся перед первым прокатом. И вместо Кулика соревноваться вышел он. Он был вторым на Европе. И здесь – выиграл бронзу. И даже моё золото как-то потускнело в глазах нашего тренера на фоне того, что этот белобрысый придурок УЖЕ бронзовый призёр! Как будто я сам не помнил, что третьим стал только в семнадцать! А на Европе в прошлом году был и вовсе пятым! А в позапрошлом – шестым! Но теперь мне восемнадцать, и я – первый! Я первый в Европе! И первый в Мире! Куда же я ходил? Ах, да… я Ленку искал. Бережную. Я стал Чемпионом Мира. Хотел отметить. Искал – и нашёл. В баре, на первом этаже. С Антоном. Даже подходить не стал. А смысл? Антон так явно, так откровенно меня терпеть не мог. Сейчас-то я понимаю, как на самом деле он должен был меня ненавидеть. А тогда… Тогда просто старался не пересекаться с ним. Не попадаться на глаза лишний раз. Не заставлять Ленку нервничать… Мы столкнулись у лифта, когда я уже возвращался. Чемпион и бронзовый призёр. Глаза у него были «на мокром месте», губы подрагивали, но держался. Мы зашли в лифт вместе. Молча. Я нажал на кнопку. Двери закрылись. – Алёш, – я повернул голову и посмотрел на него. Снизу вверх, что последнее время меня ужасно бесило. – Ну? – Тебе важно быть чемпионом? – он пытался поймать мой взгляд своим. – Ты чё, не в себе, Плющ? О чём ты спрашиваешь? Это самое важное, самое главное в жизни! Иначе для чего всё? Жизнь для чего? Он так внимательно меня разглядывал, что стало даже как-то не по себе. Не отводя взгляда, он протянул руку и нажал на «стоп». Лифт остановился. – Ну, неужели, – проговорил он еле слышно, – медали – самое важное? Внезапно мне стало жарко. Нас разделяли какие-то сантиметры. Я как будто в первый раз увидел эти светлые волосы, синие глаза, ломаную линию верхней губы… Я как будто со стороны и в замедленной съёмке увидел его руку: как она поднимается, приближается к моему лицу, почувствовал прикосновение пальцев к щеке. Сердце, казалось, разорвёт грудную клетку. Мыслей не было. Только желания. И подчиняясь им, как под гипнозом, я сделал шаг вперёд и поднял голову навстречу его движению. Я уже чувствовал тепло его дыхания на своих губах, когда лифт вдруг тронулся. Меня как будто ледяной водой облили. Что я собираюсь сделать?! С кем?! Очень медленно я отодвинулся. Плющ так и не открыл глаз. Ждал. За одно мгновенье в голове промелькнуло, что стрижка у него всё-таки дурацкая и слишком уж ему не идёт, и вообще, всё в нём слишком. Слишком длинные ноги, слишком большой нос, слишком синие глаза, слишком он весь тощий, страшненький… Слишком я хочу его поцеловать. Шагнуть обратно. Завершить прерванное движение. Накрыть его рот своим. Почувствовать. Узнать, наконец, как это, когда его целуешь. Я поднял руку и провёл линию по нижнему краю его верхней губы. Почти внутри приоткрытого для поцелуя рта. Он, не задумываясь, повторил моё движение. Языком. Едва не задев мои пальцы. Заставляя вздрогнуть и отступить ещё дальше. И понять, что за спиной уже стена. И некуда от него деться. Остаётся только смотреть. Как он перехватывает мою руку. Возвращает обратно к своим губам. Целует кончики пальцев. Глаза его распахиваются. Такие невозможно синие. Невероятного какого-то цвета, как будто кто-то ведро с краской опрокинул. – Алёш… – Слышь, «хрустальный конёк», – я перебил его, не дав договорить, боясь, что он скажет что-нибудь такое, после чего уже нельзя будет остановиться, – ты уж сам чего-нибудь попробуй добиться, а то так и будешь до конца жизни чемпионам руки целовать. У него был такой вид, как будто его молнией только что ударило. Синяя радужка выцвела, выгорела за одну секунду. Как будто годы прошли. Века промелькнули. Он сделал шаг мне навстречу, и мне на мгновенье показалось, что он сам меня сейчас поцелует… и тогда… Но лифт остановился. Двери открылись. На площадке перед лифтом стоял Мишин… Как я вернулся в номер, что делал в первые пару часов, из памяти стёрлось напрочь. Но к середине ночи я уже не находил себе места. Эти глаза никак не выходили у меня из головы. Стоило на секунду расслабиться – и перед внутренним взглядом тут же начинали мелькать картинки того, что было бы, если бы… Я вливал в себя бутылку за бутылкой из мини-бара, пытаясь убедить, что мне всё померещилось. И его взгляд, и собственная реакция, и прикосновение его губ к моим пальцам… Но алкоголь только разгонял кровь и фантазии… Убеждал в обратном. Отметал мои робкие мыслишки на тему «он же ребёнок», «он же мальчик», «я же Ленку люблю», «я же жениться хотел»… К тому времени, как бар опустел, я принял решение. Вышел из номера и пошёл к нему. По коридору я почти бежал. Перед самой дверью его номера у меня мелькнула мысль: «На кого ты похож сейчас, Ягудин?»… Но я не дал себе времени даже отдышаться: заколотил в дверь со всей силы, не заботясь ни о соседях, ни о тишине. Дверь распахнулась. На пороге стоял Алексей Николаевич. Плюща я увидел только мельком: он сидел в глубине номера на диванчике и, по-моему, хлюпал носом. Я всё равно попытался войти. Мне было уже наплевать на то, кто стоит передо мной. Мне надо было увидеть Женьку. Поговорить с ним. Любой ценой. Но не вышло… Как паршивого щенка, Мишин выволок меня за порог и за шиворот потащил по коридору. Молча. В собственный номер я влетел с таким ускорением, что чуть не врезался головой в стену: вовремя успел руки подставить. – Скотина пьяная! – прошипел Профессор. – Ублюдок! Чемпион сраный! Ты что творишь?! Ты… Он задохнулся собственным возмущением. – Алексей Николаевич, я… – Ты! Вот именно что – ты!!! На метр… нет, на километр к нему не подходи!!! На один каток не выходи с ним!!! Он схватил меня за грудки и притянул к себе. – Ты – никто! Понял? На детских утренниках, и то кататься не будешь!!! – Да что я сделал-то? Алексей Николаевич, я просто… – Скотина неблагодарная ты просто! Это последняя твоя медаль была! Пос-лед-ня-я!!! Лысина у него покраснела. Рот скривился. Глаза сверкали. Я даже испугался, что его кондрашка хватит. Но держал он меня крепко. Я попытался в очередной раз вывернуться – не получилось. – Да объясните Вы мне!!!!! – Объяснить?! Тебе?! – взвился Профессор. Он швырнул меня на диван. А когда я попытался встать, пригвоздил к месту одним резким: – Сидеть!!! – Объяснить, значит?! Объясняю: он – ребёнок! Хороший, светлый, чистый, гениальный ребёнок! Тебе, например, до него, как… да ты табурет летающий, по сравнению с ним!!! Он стадионы на ноги поднимать будет! Его весь мир будет обожать! У него впереди – ВСЁ! – Мишин сделал паузу. – Да какой он ребёнок? – еле слышно спросил я. – Он всего на два года меня младше. – Молчать!!! Я что, тебе мало дал?! Мало для тебя сделал?! Ты – Чемпион Европы, Чемпион Мира!! У тебя и этого бы не было никогда!!! С твоими талантами! Ты благодарен должен быть! Ты меня на руках носить должен!!! А ты за моей спиной… Ты думал, это всё тебе с рук сойдет?! Он несовершеннолетний, между прочим!!! Уж не говоря о том, что это… – Мишин глубоко вдохнул, видимо, не находя слов для описания «этого». – Короче, я сказал: это была твоя последняя медаль! Раздевалки мыть до старости будешь! ЧЕМПИОН!!! Он развернулся и пошёл к двери. Взявшись за ручку, не поворачивая головы, процедил сквозь зубы: – До отъезда из номера не выходить! Даже в коридор. А уж о том, чтобы оказаться с ним в одном помещении… даже думать не смей! Я сказал! Он вышел. Хлопнула дверь. Я сидел оглушённый. Ребёнок значит? Ангел белокурый? А я – подлец и скотина? Надо было урыть его там, в лифте. Медали, значит, не самое важное? А что же важно, Жень, что важно?! Я чувствовал себя униженным. Я ведь шёл… я был готов весь свой мир к его ногам положить. Я бы всё бросил, всех бросил… ради него… Я с ужасом понимал, что вот десять минут назад для меня ничто не было важно! Я готов был фигурное катание бросить, если б он попросил! За одну эту улыбочку в мою сторону. И ведь какой точный расчёт! Какой гениальный трюк! Да. В наших с Профессором отношениях только и не хватало, что маленькой такой последней капли. А тут уж удар наверняка. В самую цель. Я бы вылетел из группы, как пробка из бутылки. Со всеми своими медалями. А почему, собственно, «бы»? Я ведь практически и вылетел только что! Хотя в лифте у Плюща чуть-чуть не получилось. Совсем чуть-чуть, но пришлось приврать Профессору! Он бы, может, и не поверил, но я помог! Притащился среди ночи к Жене в номер! В дверь ломился! Кто я там? Лентяй, алкоголик, хам, истеричка? Вот теперь ещё и пидор, гоняющийся тёмными ночами за невинными мальчиками! Одно слово, один маленький слушок на уровне Федерации… И пиздец твоему, Лёш, фигурному катанию! Полный! И никто не будет разбираться, чего ты там Чемпион, и на ком ты там жениться собирался, и… Я даже не сразу услышал, что в дверь кто-то скребётся. – Кто? – гаркнул я, надеясь одним своим тоном отпугнуть стучащего. – Лёш, это я, – Плющ помолчал, посопел за дверью. – Лёш, открой, ну пожалуйста. Это ж какую наглость надо иметь, чтобы теперь ещё и прийти сюда? Он что себе думает? Я ж его убить могу! Прямо сейчас! Я встал с дивана. Очень медленно дошёл до двери. Повернул ручку. Открыл. И… столкнулся с ним нос к носу. – Осторожней, заклюешь! – я отшатнулся от него, но шаг внутрь номера не сделал: не хотел, чтобы он зашёл вслед за мной. – Ты чего притащился? Он, хотя и смотрел на меня сверху вниз, был похож на зарёванного ребёнка. – Лёш… не впустишь? – Нет. Говори, чё хотел, и вали. Я спать хочу. Он вздохнул. Переступил с ноги на ногу. Ещё раз вздохнул. Попытался поймать мой взгляд. Потом резко выдохнул и затараторил: – В лифте я, ну, то есть мы… ты же неправду сказал… я же видел, я же не дурак… Ты же хотел… Мозг мой взорвался от белой ярости, как эта волна не вырвалась наружу, сам не знаю. Иначе я бы его и правда убил. – Слышь, Плющ, ты головой на катке, случаем, не ударился? Ты чего несёшь, придурок? Какой лифт? Ты о чём? Да ты в зеркало смотрел на себя? Так пойди, посмотри ещё раз! Чё там, ты говоришь, я хотел? Он молчал. Я оттолкнул его от порога и захлопнул дверь. Повернул замок и бессильно привалился к стене. Уж я-то знал, чего хотел. Больше всего на свете, сильнее всего, я хотел кататься. И мучительно, лихорадочно искал выход. А уже в девять утра я сидел в баре отеля, напротив Татьяны Анатольевны. Пил чай и вёл свои первые в жизни переговоры. Я бросил всё: страну, маму, друзей, спокойную размеренную жизнь, мечты о свадьбе с Ленкой… Променял на полуголодное существование в спартанских условиях, в чужой стране, с чужими людьми… Но зато у меня было фигурное катание… Этим я и утешал себя по ночам, воя волком от одиночества и гулкой пустоты, в маленькой комнатке большого общего дома для русских фигуристов. В городе Simsbury, штат Connecticut, USA. Я всегда хотел, чтобы он ушёл. Я делал для этого всё… А в результате получилось, что ушёл я. Оказался за многие тысячи километров от него. И всё равно, закрывая глаза по ночам, слышал его шёпот: «Я здесь. Я рядом. Тебе достаточно только повернуть голову, и ты увидишь…» Я поворачиваю голову и вижу, как он шагает рядом. Целая жизнь прошла, а я всё там же… После тёмного перехода каток ослепляет. Подхожу к бортику. Разглядываю свои ноги в ботинках. Что ты делаешь здесь, Ягудин? Смотрю на него. Женька так тщательно шнурует коньки, как будто готовится к олимпийскому прокату. Может, так и есть? Для нас, для обоих? – Давай, Плющ, жги! – говорю я и откидываю бортик. Он выходит на лёд, не оглядываясь. И я, пользуясь этим, крещу его спину. Как меня Татьяна Анатольевна, наверное, крестила. В Солт-Лейке. Я ничего не прошу. Пусть он только будет собой! Пожалуйста! *** Музыка закончилась. Остановился Женька. Развернулся. Сделал твизл. Подъехал к борту. Перегнулся. Достал бутылку с водой. Прополоскал рот. Скривился. – Ну, чё, Лёх? Давай, жги теперь ты. – А чё жечь-то? Хорошо всё. Чисто. Если это после восьми часов работы, как ты мне в телефон сказал, то вообще – пиздато! Физика у тебя на зависть. Профессор – молодец. И ты – молодец. И все вы вместе – герои. Как-то так. – Яг, ты чё, мудак? Я сейчас какого хуя перед тобой вот это всё? Чтоб твой гон послушать? Чтоб ты сказал мне, что я с таким прокатом все олимпиады мира выиграю? – А я не говорил, что ты что-то выиграешь! Я сказал, что катишь ты хорошо. Чисто. В первой десятке будешь. А если кто жопой лёд вытрет, то и в пятёрке. С таким прокатом ты б меня в 2002-ом в лёгкую сделал. А вот в 2015-ом, глядя на твои компоненты, судьи только презрительно носик поморщат! Где транзишены? Где скольжение? Зачем ты связки беговыми добираешь? Тебе скорости не хватает? – А ты не охуел?! Ты мне сейчас втюхиваешь, что у меня работы колена нет?! У меня?! – У тебя! Именно, что у тебя! Хули ты думаешь, если ты в короне, то на ноги твои никто смотреть не будет?! Ты чё, кому-то одолжение делаешь своим катанием?! Ты глаза открой, Жень! Ты думаешь, ты кто?! – Я думаю, что я – Олимпийский Чемпион! Двукратный!!! Действующий, между прочим! – Мудак ты действующий, двукратный!!! А Чемпион действующий – Юдзуру Ханю! Ты давай, сходи в интернет, рейтинги ISU почитай на досуге!!! И удивись!!! Номер твой – сто семьдесят пять!!! Он перепрыгивает через борт. Начинает переобуваться. – Ты теперь забудь всё, что раньше с тобой было! Не было ничего вообще! Ты на первый свой Чемпионат России собираешься сейчас! Тебе пятнадцать снова! И ты на хер там никому не нужен! Там без тебя всё заебись! Хочешь выиграть?! Так докажи, что ты – number one! На льду докажи! А если тебе впадлу, то не хуй вообще кататься! Иди, вон, в шоу ногами перебирай, уж там-то ты – Король! Он закидывает сумку на плечо. И уходит в темноту. В переход. – А если ты спортсмен, – ору я ему в след, – то завтра, в это же время, чтоб стоял здесь! В коньках! И «вот это всё» передо мной заново, понял?!!!!