Линия сердца

– Какого хера ты после корпуса руками машешь?! Ты чё, бля, глухой?! Он останавливается. – Да заебал ты, Яг! Дай хоть один раз доехать! – Значит, не глухой. Ну, пиздато, Жень! Куда ты "ехать" собрался? Ты сделай один раз нормально! Доехать… Ты стартануть не можешь! Забудь ты про руки про свои! Ты чё, дирижер?! Сначала давай! С первого крюка! И так, чтоб я каждый жест твой видел! Он возвращается и заново начинает дорожку. Через пару шагов вдруг разворачивает корпус и проезжает мимо меня в незапланированном кораблике, выставив перед собой обе руки, демонстрирующие средние пальцы. – Ну как, Лёх, нормально? Тебе оттуда все жесты видно, или поближе подъехать? – Вот это ты судьям показывать будешь! Когда оценки свои увидишь! А мне сейчас – дорожку, с самого начала! *** – Выезжай, давай! Ты чё, не чувствуешь, что у тебя там борт под жопой?! – Да, блядь, "тебе шашечки или ехать"?! Если я каскад начинаю там, где тебе вштырило, то да – после ритбергера у меня уже борт под жопой! Это физика, Яг! – Говно это, а не физика! Ногой свободной не размахивай – и будешь приходить нормально. – Ты мозг свой включи! Давай! Врубай воспоминания! Я, когда раскрываюсь, куда, по-твоему, нога у меня деться должна? – Туда, куда тебе надо! А не туда, куда тебя инерция тащит! – Посмотрел бы я, куда тебя потащит, если ты всё вот это повторить попробуешь! – Подъебнул, типа? Так я тебе отвечу, что меня, Жень, сразу, после первого акселя об лёд башкой приложит. И до ритбергера я не доберусь уже. Именно поэтому я в детских сказочках попугайчиков танцую. И тройному тулупу радуюсь. Но ты-то вроде нет?! Или чё?! Так что, давай, ещё раз на круг, и чтоб я борта под жопой у тебя больше не наблюдал!!! *** – А ты давай, покажи мне, как надо! Фигли ты скачешь там, как бешеный заяц? Тебя самого не заебло круги вокруг наматывать?! Ты сто километров уже пробежал за это время!!! Плющ стоит посреди катка. И орёт. Я целый месяц пытаюсь добиться от него какого-нибудь вменяемого результата. Он слушает. Головой кивает. Идёт на лёд. И делает всё не так. Как будто назло! И я бесконечно, миллион раз за тренировку, его останавливаю, возвращаю назад, заставляю повторять, объясняю, бегаю вокруг катка, как бешеный заяц, да! И никакого результата! Ничего! – Ну, так что, Яг?! Даже батя за мной по льду гоняет на крейсерской скорости! Ручки там, ножки на место ставит! А ты у нас чё? Пиздец, какой инвалид? Или тебя Авер так упахивает, что сил не остаётся?! Или тебе влом коньки принести? Коньки. Мне даже ни разу не пришло это в голову. Что я могу ему показать? Чему научить? Ёлочкам, фонарикам? Тройному тулупу? Это не шоу в Корее. Не придуманный кем-то простенький номерок. Это – спорт. Соревнования. Произвольная программа. И что ты хочешь от меня, Жень?! Мне твои прыжки уже даже во сне не снятся! – Ну что ты застыл, как памятник самому себе? Что с лицом-то? Можешь расслабиться. Я тебя соревноваться не приглашаю! То, что ты свою медальку отжал, и дальше тебе не интересно стало, это я давно понял! Вот только не знаю: просто не интересно, или всё-таки страшно проиграть? – Да что ты знаешь об этом вообще?! Да мне по ночам этот лёд снится! Как я соревноваться выхожу! Не фамилией на афишах и не ржавой уже медалькой торговать, а кататься! По-настоящему! Потому что это не я решил, что хватит! Меня не спрашивал никто! И не рассказывай мне! Ты вот без менисков, с паховыми кольцами штопаными, с позвоночником пластмассовым… У тебя болит, да! Но ты – можешь! Через боль! Через себя! А я – не могу! Слышишь, ты?! Не могу, блядь! Потому что у меня её вообще нет, ноги правой! Как будто и не было никогда! И не втирай мне сейчас, что ты что-то там понимаешь! Потому что не понимаешь ты ни хуя! – Конечно, Ягуш! Один ты у нас несчастный! Ночами не спишь, лёд тебе снится! А это спорт высоких достижений, Лёх! Тебе что, ни Майоров в детстве, ни Мишин с Тарасовой после, не говорили никогда, что это такая хуйня, которая любого в муку перемелет, в труху перетрёт и по ветру развеет?! Снится ему! А Жубе снится, что я сдох в 2006-ом! Прям перед Олимпиадой! Я сдох, а он остался! А если уж не в 2006-ом, то хоть в 2010-ом! Или, например, что ты, Ягуша, его не дорожки катать учил, а меня обыгрывать! Меня! Обыгрывать! А Ирке снится, что её главная Олимпиада не в Америке была! И что мы все не исчерпали лимит русских золотых медалей ещё до того, как ей на лёд выходить! Ты думаешь, что один такой?! Который «недокатал»?! Один, за которого решили?! У всех свои демоны, Яг! И всем по ночам что-то снится! А ты мне предлагаешь порыдать сейчас над тобой?! – У всех, да! У каждого! И только тебе, блядь, «великому и ужасному», ничего не снится?! Да?! Ты это хочешь мне сказать?! – Снится, Лёх! Еще как снится! Мне по ночам снится, что я в Солт-Лейке не падаю! Прыгаю! Скручиваю этот сраный квад и выезжаю! Выезжаю, как на разминке до этого! Как тысячу раз «до»! Потому что, если б я тогда не упал, то выиграл бы! Я бы выиграл! Ту, единственную, медаль! И ты бы тогда, Яг, даже с деревянной ногой, в Турин приехал в 2006-ом! А не присылал бы мне SMS'ки с поздравлениями! И не рассказывал бы потом в интервью, что «я его поздравил, а он до сих пор не ответил»! Ты сам-то ответил бы на ту хуйню, которую мне написал?! Да – медаль! Да, блядь, олимпийская! Да – золотая! Но ты же видел у КОГО я её выиграл?! И как! Видел же!!! – он вдруг замолкает. Закрывает глаза. И продолжает уже почти еле слышно: – Ты разминку помнишь в финале Гран-При в Токио? В 2001-ом? Я киваю головой. Не знаю, зачем. Он ведь не смотрит. Но, наверное, чувствует, потому что продолжает только после моего кивка. – Суперфинальная разминка. И в этой разминке только два фигуриста. Два русских. В разных углах катка. И никого больше. Ты и я. И тишина вокруг оглушительная. Такая, как будто стадион вообще пустой. Помнишь? И вот я потом, после Солт-Лейка, всё время в той разминке оказываюсь. Только один. Потому что ты не вышел. Вот просто снял коньки и домой поехал. А я остался. И не говори мне, Лёх, что я не понимаю ни хуя… И я молчу. И тишина вокруг нас снова оглушительная. Как тогда. И я всё-таки разгоняю её звуком своего голоса. Потому что ну сколько можно уже? – Я бы не приехал в Турин, Жень. Даже если бы проиграл в Солт-Лейке. Я бы всё равно не смог. На равных с тобой не смог бы. А хотел! И надеялся тогда ещё. Думал, что уж если не я – в любители, то ты – в профессионалы. Или ты забыл, Жень? Из головы вылетело, как я тебя уговаривал? Я ж на что угодно был согласен! Я тебе даже бизнес общий предлагал! Я в каждом интервью говорил, что я хочу с тобой работать, с тобой кататься! Бросил я его, одного! А ты меня, сука, не бросил перед Ванкувером?! Я как будто снова сижу на диванчике в kiss-and-cry, и Сашка Савельева нежно гладит меня по коленке. И Плющ только что поставил мне 6:0. И, хотя и сказал что-то едкое на тему того, что «ребята катались с любовью», но как-то даже и по-дружески. И настроение у меня просто отличное. И мне кажется, что я действительно в Сашку влюблён. А потом микрофон берёт Тягачёв… Разбуди меня ночью. Спроси. Я наизусть эту речь повторю. Про то, что Женя будет готовиться к Олимпиаде, и про моё «парное катание», и про то, что я тоже мог бы подготовиться, и про то, как Тягачёв этого хочет. А я только что откатал номер в «Ледниковом». Вот это теперь моя работа. И моё фигурное катание. Мне – 28. Женьке – 26. И он идёт в сезон! Снова! Чтобы в свои 28, через два года, выиграть ещё одну Олимпиаду! Ещё одну! Без меня! И все наши ночные разговоры в Корее, про общее шоу, про профессиональный ЧМ, про то, что «нет меня, – и вокруг него пустота», про то, что «не с кем соревноваться», обесцениваются, выцветают… Как и всё, что он говорит. И я отчётливо понимаю, что я для него значу не больше, чем любой другой человек на этом катке. Настолько мало, что он даже не посчитал нужным сообщить мне свои новости сам. А уж о том, чтобы сдержать свои обещания, чтобы кататься со мной, соревноваться со мной, тут даже и говорить нечего. – Да я сам хотел тебе сказать! Мне даже в голову не пришло, что он в микрофон это всё высказывать начнёт! А уж то, что он про тебя нёс… это уж вообще ко мне отношения не имело! И, Лёх, ты не забыл, что это я после съёмок сидел под дверью твоей гримёрки? Два часа, Лёх! И ещё семнадцать минут! Если быть уж совсем точным! Какую музыку-то ты там заводил, чтоб меня не слышать? А вот сейчас скажи мне честно: если б тебе тогда предложили Олимпиаду, и ты бы мог кататься, неужели отказался бы?! Я никогда не думал об этом. Вообще никогда. Мои мечты об Олимпиадах закончились в 2007-ом. В Германии. И сейчас, когда он задал этот вопрос, я просто не знаю ответа. Сейчас бы я отказался. Ради него отказался бы. А тогда… – Не знаю, Жень. У меня такого выбора не было никогда. Честно, я не знаю. Скорей всего, согласился бы. Да. Может, ты и прав. – А может, и ты прав, Лёх. Да только какой смысл теперь разбираться? Какая разница, кто из нас, когда и чего хотел? Мы теперь там, где мы есть. Оба. И всё, что было – быльём поросло. Ты ж сам говорил: мне пятнадцать снова. Так что приноси завтра коньки, Ягуш. Учить меня будешь. Я смотрю на него, и в голове вдруг всплывают строчки. Давно прочитанные или услышанные неизвестно где. Ни источника, ни автора память не сохранила. А вот стихи…

Ты меня не догонишь, друг, Как безумный в слезах примчишься. А меня ни здесь, ни вокруг.

И понимаю, что сказал вслух, только когда он продолжает:

Ты не сможешь остаться, друг, Я, возможно, вернусь обратно, А тебя ни здесь, ни вокруг.*

Так не бывает, Алексей Константинович! Не случается такого. Не в этой жизни. Не с тобой. Не с ним. Но тонкая невидимая связь между нами становится почти осязаемой. Почти реальной. Он улыбается. И не волчьим своим натренированным оскалом. А по-настоящему. Глазами. Мне. И я не могу сдержать ответной улыбки. – Ну хорошо, салага. Завтра я приду в коньках. И три шкуры с тебя спущу. Будешь кататься хоть до утра, но сделаешь то, что МНЕ надо. И сделаешь, как я. – Я сделаю не как ты, я сделаю лучше. Даже не сомневайся. До завтра, Лёх! - До завтра, Жень! Провожаю его глазами до тех пор, пока он не исчезает в тёмном провале перехода. Жду ещё пару минут, чтобы дать ему время уйти в раздевалку. И иду за ним. Нет. Не за ним. Просто той же дорогой. Только мимо раздевалок, мимо душевых, мимо всего. На улицу. Cooper подмигивает всеми своими фонарями и отщёлкивает центральный замок. Сажусь. Закрываю дверь. Я уже целый почти месяц живу на улице Красного Курсанта. Я вообще не бываю в «Империале». Может, ночи три-четыре я и ночевал дома. Это когда не было тренировок, и я застревал на той стороне, не успевая до развода мостов. И да. Я почти переехал. Медленно, но верно, в квартиру номер девять переместились самые необходимые мне вещи. К имеющимся там чашкам с эмблемами олимпиад Турина и Ванкувера, добавилась моя любимая – с эмблемой Солт-Лейка. Мои футболки-свитера и джинсы – заняли полку в шкафу, а в ванной теперь – зубная щётка и бритва. Я ночую там каждую ночь. Один. Ни разу за этот месяц Плющ не звонил и не приезжал на Курсанта. С той ночи, после которой он оставил мне завтрак. Такое чувство, как будто фигурное катание отменило всё остальное. Стёрло. Обнулило память. Вот только не мне. Чем больше проходит времени, тем в более мелких подробностях я вспоминаю его: губы, руки, родинки, шрамы, веснушки, изгибы, повороты, линии, голос… Всё то, что вижу и слышу почти каждый день, и то, что мне больше не предлагается. Я вспоминаю, как бесился от его коротких звонков, от этого холодного «через час». И понимаю, что вот сейчас бы душу продал за один такой звонок. Всего за один. Хотя бы за один. - Лёх! – Женька стоит снаружи. Отбивает какой-то замысловатый ритм пальцами по водительской двери Cooper’a. Я понимаю, что всё ещё на стоянке перед СКА. И уже давно, раз Плющ успел вымыться и переодеться. А я даже двигатель не завёл. Опускаю стекло. - Что? – спрашиваю, и сам не узнаю собственный голос. - А ты чего здесь сидишь? Я представляю себе, как в качестве ответа на его вопрос просто выхожу из машины и… … руку на затылок, в отросшие светлые пряди, накрутить на пальцы, и потянуть на себя, заглянуть в глаза, увидеть, как расширяются зрачки, почувствовать, как ускоряется кровь. И медленно… очень медленно поцеловать… провести языком по внутренней стороне губ, по зубам, по дёснам… погладить рукой спину под рубашкой, вдоль позвоночника… заставить выгнуться навстречу и удержать, не дать отклониться… прижать к себе… сильно… крепко… развернуть… уложить на машину… – Лёх? Я не просто вздрагиваю, я почти подпрыгиваю на сидении от его голоса. Он всё ещё ждёт ответа на свой дурацкий вопрос. И я отвечаю. Голосом. Словами. Сплошным враньём. – Да по телефону трепался. Сейчас поеду. – Ну, давай тогда. До завтра. Он уходит, не дожидаясь моего ответа. И я смотрю через стекло, как мигает габаритами GL500, прежде чем лихо сорваться с места и вывернуть на Ждановскую Набережную. В противоположную от улицы Красного Курсанта сторону. *** Я затягиваю шнурки и залихватски перескакиваю через борт. – Ну чё, салага, смотри, как это делает мастер! Да… а поджилки-то трясутся у тебя, Алексей Константинович! Давай, соберись уже! Оборачиваюсь на него. Женька стоит, облокотившись на борт, и смотрит на меня. – Ну чё ты там извертелся весь? – кричит он. – Начинай уже. Я весь – внимание. Последний раз пробую лезвиями лёд, набираю полную грудь воздуха, резко выдыхаю, зажмуриваюсь… и делаю первый крюк. Дальше ноги ведут меня сами. Я только и успеваю, что такт отсчитывать. Делаю финальную скобку… всё. Здесь Женька прыгает аксель. А я… просто останавливаюсь. – Эй! Мастер! Давай на бис! – кричит Плющ с другой стороны катка. – А то мы, салаги, не всё запомнили! А почему бы и нет? Я возвращаюсь на исходную. Подмигиваю Женьке. – Но за это, мой дорогой друг, я потребую дополнительной оплаты! Выдыхаю. Ноги делают крюк… Отсчитываю такт. Слышу его дыхание за спиной. – Давай, маэстро, задницу подбери! Он обходит меня по широкой дуге и, вернувшись, пристраивается справа. Теперь мы идём в ногу, и я считаю такт для нас обоих. Шаги заканчиваются. Он тормозит рядом. – Ну чё, Лёх, слабо в другую сторону? Полная свобода. Базовые шаги не использовать. Спорим, на что хочешь, я тебя сделаю? – Ты? Меня? Ну, рискни своим спортивным здоровьем. По дуге до другого угла. Такт на четыре счёта. – Идёт! Мы замираем на исходной. Он даёт отмашку. – Три… два… один! Я даже не задумываюсь над шагами. Просто подчиняюсь телу. Он идёт рядом. Не отстаёт ни на шаг. Борт приближается. – Стоп! – кричит он мне в ухо. – Шассе! Я смеюсь. Прав, гад! – Ну, шассе! Ну да! А мог бы и не заметить! – шутя, тыкаю его кулаком под рёбра. – Загадывай! Всё, что хочешь, кроме выходного! Набираю скорость и встаю в кораблик. Закрываю глаза, пытаюсь выровнять дыхание. Чувствую, что он снова рядом. Подстраивается под моё движение. Встаёт за спиной. Обнимает меня и шепчет в ухо: – Я загадал. Давай, Ягуш, я тебя выброшу? Ну, хоть на пару оборотов? Я ржу, спотыкаюсь, и мы оба падаем. Возимся на льду, не давая друг другу встать. Я оказываюсь под ним. – Слышь, Лёх, а как ты вот из этих твизлов после петли вышел? Я не понял. Научи, а? – Да хрен его знает, как я вышел. Это ж автопилот. Мышечная память. На «slow motion» надо посмотреть… – я улыбаюсь. – И нечего ржать. Не хочешь выброс, тогда врубай свою «slow motion», и чтоб к утру я тоже умел вот так ногами. – Да ладно тебе. Ногами ты не хуже меня умеешь, – я заглядываю ему в глаза и приподнимаюсь со льда. – Загадай другое желание, и, после тренировки, поехали на Курсанта… Первый раз это предложение высказано вслух. Почти открыто. Я жду. – Поехали… – наконец отвечает он. Встаёт на ноги и подаёт мне руку. – Сейчас. *** Переобуваемся мы в тишине. Даже сидим на разных концах лавки. В трёх метрах друг от друга. Он встаёт. Собирает свои вещи. – Лёх, ты… езжай сейчас. Я через полчаса приеду. Переоденусь пока. Мы… ну, всё равно на двух машинах. – Конечно. Переодевайся, давай. И да… вместе лучше не светиться на улице. Ты прав. Он уходит в переход. И я тоже встаю. Иду на улицу. Сажусь в машину. Еду на Курсанта. И чувствую себя… подростком, блядь! Стеснительным придурком! Девственником на первом свидании! Да ёб же ж твою мать! Что-нибудь, когда-нибудь может быть с тобой нормальным?! Простым?! Понятным?! *** Никогда до этого раза я не приезжал в эту квартиру первым. Вот так, чтоб точно знать, что он сейчас приедет. Повернёт ключ в двери. Зайдёт. И… и что? Что мне делать эти полчаса? Сидеть на диване, телевизор смотреть? Кофе пить? В постель улечься? Идиотство! Блядь, какое же идиотство! Чем он, интересно, занимался, когда меня ждал? Я вспоминаю, как приезжал сам. Открывал дверь. Заходил в прихожую. Как он выходил откуда-то из комнаты. Останавливался в проёме. Смотрел, как я разуваюсь… Молча. Как я подходил. Всегда – я. Никогда – он. Разглядывал его несколько секунд. И целовал… И всё… Дальше уже было не важно: где, как, кто первый, кто второй… В замке поворачивается ключ. И я иду на звук, так и не решив, что буду сейчас делать. Как себя вести. Что говорить. Но говорить ничего не приходится. Достаточно просто увидеть. Его. Ощущения такие, как будто выстрелил стартовый пистолет. Как будто гравитация земли вдруг резко и кардинально поменялась. И сосредоточилась теперь где-то в центре этой квартиры. Я ударяюсь о него, как приливная волна о берег. И разбиваюсь. Чтобы на секунду отступить. Собраться. И удариться вновь. Сдёргиваю с него одежду. Судя по звуку, рву рубашку. Да фиг с ней! У него в шкафу есть другая. Я видел. И тут же помогаю ему раздеть себя. И возвращаюсь к нему. Кусаю его в плечо от злости. Потому что ненавижу эти джинсы на болтах. Которые никогда невозможно расстегнуть. И почему сегодня ему надо было их надеть? Назло? Он вздрагивает от моего укуса. И тут же дёргает меня за волосы, запрокидывая голову назад так, что, кажется, до перелома шеи остаётся всего ничего. Целует. И я почти чувствую, как опухают губы, прикушенные его зубами миллион раз. Сволочь! Где ты был целый месяц? Жену трахал? С мстительным удовольствием оставляю засос у него на груди, прямо под ключицей. Вот пусть она теперь у тебя спросит, где ты был! Или… да по хер вообще! Возвращаюсь обратно. К губам. Вискам. Скулам. Подбородку. – Лёха, блядь! Да что ж тебя всё время уговаривать надо? Ты можешь уже не тормозить? Это я тормоз? Это я медленный? Это меня надо уговаривать? Меня – не надо. И достаточно одного движения, чтобы это доказать. Он дёргается, прикусывает зубами кожу на моём предплечье. Больно. Ему. Я замираю. Наклоняюсь и шепчу ему в ухо. – Ну, извини, сам просил. – Да пошёл ты… – он хватает мою голову. Притягивает к себе. Целует. И, отрываясь, шепчет: – Хрен ли ты сдох-то опять? Шевелись, давай! И глаза у него… Утонуть можно, какие глаза… И сколько там всего, на дне. Скрыто. Перепутано. Перемешано. И я ныряю, как будто в омут. В водоворот. Тону. И воздуха не хватает. И теперь не выбраться. Не понять, где спасительный свет и кислород. И даже инстинкт самосохранения отключился. Бросил меня посреди этой воронки. И остался только его голос. Его дыхание. Стук его сердца. И другой инстинкт, ведущий за этими звуками. Прямо по ним, как по нити Ариадны. Глубже… и глубже… и глубже… Туда, где последней точкой, последним звуком, выдохом, стоном становится моё имя… Это, почти спасительное, «Алёша»… За секунду до того, как я касаюсь дна и выталкиваю себя на поверхность… *** Хватаю ртом воздух, как будто и правда не дышал. Открываю глаза. Пытаюсь сфокусировать взгляд. Настроить резкость. Вернуть ощущение реальности. Дышу. Успокаиваю бешеное сердце. Возвращаю его туда, где ему положено быть – в грудную клетку. Собираю себя по частям. И, наконец, понимаю, что жив. Целую Женьку куда-то в висок. Он мычит что-то бессвязное. Но в этот раз я почему-то понимаю, что это я просто тяжёлый, и он слегка возмущён. Улыбаюсь. Сдвигаюсь. Ложусь рядом. Обнимаю. Разглядываю. Тормоз я ему! А сам-то – придурок. Засранец мелкий. Надо было выжать тебя в Волгоград. А ещё лучше – на БАМ. По месту рождения. Прижимаю к себе ещё крепче. Зарываюсь носом в волосы. Вдыхаю его запах. Только его. Только он так пахнет: мылом, шампунем, кожаной обивкой салона своего Мерса, бензином, туалетной водой, потом, сексом, мной… И такой кайф от этого запаха и от ощущения его тела рядом… И… Он шевелится. Вздыхает. Выбирается из-под моих рук. Отодвигается. Садится на кровати. Наклоняется. Поднимает с пола свои джинсы… Ну уж нет! Только не сейчас! Не сегодня! Попробуй только! Хватаю его за руку. Дёргаю на себя. Резко. Зло. Чувствую, что ударить готов, если он попытается… Он падает на спину. Запрокидывает голову. Высматривает что-то у меня в глазах. Накрывает мою руку своей. – Лёх, придурок, будильник дай завести. У меня тренировка утром. Чувствую себя идиотом. Снова. Почему я всегда веду себя, как дурак?! И почему ты не мог сначала сказать, что тебе надо завести будильник, а уже потом лезть за своими штанами под кровать?! Сволочь ты всё-таки! Я отпускаю его. Смотрю, как он вытаскивает телефон из кармана джинсов. Бросает их обратно на пол. Тычет пальцем в экран. Кладет телефон на тумбочку. И возвращается обратно. Ко мне. И теперь уже сам обнимает меня. Пристраивает голову мне на плечо. По-хозяйски перекладывает мои руки, оплетает, опутывает всем собой. Сопит. Как ребёнок, блин! Как мальчишка! И невозможно на него злиться. Вообще невозможно. Целую его в макушку. Спи. Самоуверенный дурак. Ваше Величество Царь. Ядовитое моё зелье. Toxicodendron…