Линия сердца

Я снова за бортиком. В ботинках. Без коньков. Сегодня мы придумываем заходы на прыжки. На каждый из них. Меняем шаги. Считаем. Просчитываем. В основном я. А Женька – прыгает. И первый раз за всё время мне доставляет удовольствие наблюдать за этим. И я ловлю себя на том, что абсолютно, вообще не завидую. Не хочу уметь делать то же самое. А хочу, чтобы у него получилось ещё лучше. Ещё точнее. Ещё круче. – Ну чего ты там закопался опять? На секунду раньше надо толчок делать. А для этого – у тебя на тройке уже упор должен быть! А ты тройку налегке докатываешь, а потом тебе приходится ногу подтягивать. – Лёх, а давай эту тройку уберём на хер? Я просто развернусь, ребро поменяю и оттолкнусь. – Ага. И в космос полетишь. Как Юрий Гагарин! Ты себе сам это представляешь? – Легко. Смотри. Он набирает скорость. Делает два последних элемента дорожки и, пропуская тройку, прыгает. Выезжает и поворачивается ко мне. – Ну как-то так. Похож я на Гагарина? – Это реально круто, Жень! Повторить можешь? Он повторяет – Согласен. Оставляем так. Тогда в середине делай лишний на зубцах, чтоб в музыку попасть прям идеально. Чё встал? Поехал, поехал с самого начала! Смотрю, как он откатывает на другой край катка. И посылает мне воздушный поцелуй, прежде чем начать шаги. Откуда силы у тебя, клоун? *** – Лёх, я тут подумал: а если я этот лутц буду в правой стороне делать? – он машет рукой на другую сторону катка. Набирает в рот воды из бутылки. Выплёвывает. – Будет круто потом здесь бедуинский во вращение. – А дальше? Транзишинами отъедешь? – Да не. Ты не понял. Я про финал говорю. Отъезжать уже не надо будет, – он улыбается. – Это когда я уже приехал, типа. Гром оваций… и всё такое. – А здесь тогда у тебя дыра останется? И потом, скрутишь ты свой лутц в самом конце? – Это не тот вопрос. Я скручу всё, что надо и когда надо. И дыру эту на раз заткнуть можно. Главное, принципиально решить. Ну, чё ты думаешь-то? – А чё думать? Давай, пробуй. Покажи, что ты здесь вместо лутца "на раз" сделаешь. И – сначала, всю программу, целиком. Он показывает мне шаги, которыми планирует заткнуть дыру от лутца. Несколько вариантов. Подряд. И я вдруг вижу… Вижу всё то, о чём столько лет говорит Профессор. Ведь в нём действительно всё это есть: и чувство позы, и пластика, и энергетика, и актёрская игра… Даже в мелочах… В деталях. В выражении лица, в движении кистей рук, в повороте корпуса… Сейчас, когда передо мной чистая его импровизация, я понимаю, какой он на самом деле офигенный… сам по себе! Такой, как есть. И какая глупость пытаться сделать из него что-то другое! Надо просто… Он останавливается напротив. – Ну? Как? Хоть что-нибудь понравилось? Я рассматриваю его несколько секунд, прежде чем сделать шаг и выдохнуть ему прямо в губы: – Да. Мы стоим, не касаясь друг друга, разделённые тонкой прослойкой воздуха, полной электричества. – Что конкретно? – Всё! – мне, и правда, нравится абсолютно всё. Только это не имеет отношения к шаговым дорожкам. И к фигурному катанию. – Да? – глаза его темнеют. Зрачки расширяются. Я чувствую, как моё сердце бьётся уже где-то… везде. Но ни один из нас не двигается. – Жень… – я уже почти целую его. Почти задеваю губами губы. Почти… – Давай, ангел мой, с самого начала всё. Всю программу. С любой твоей импровизацией вместо лутца. Говорю и тут же отъезжаю ему за спину. Разворачиваюсь, увеличивая расстояние. Это тебе, дружок, за то, что целый месяц мне не звонил. Помечтай теперь о конце тренировки. Не всё ж мне одному… Он за два шага догоняет меня. Обнимает. Прижимает спиной к себе. И шепчет прямо в ухо. – А мне сегодня домой надо, Ягуш. Вот такой облом. И тут же отпускает. Докатывает до старта. Смотрит на меня. Улыбается. – Музыку включай. Или сам споёшь? Я тебе завтра «спою». Если захочешь. А сегодня – под чужую музыку… покатайся. *** – У меня сегодня день, вообще, пиздец полный. Батя три души из души вынул… – он надевает чехлы и падает на сиденье рядом со мной. – И ты со своим "ещё разок прогоним"… У меня теперь и язык-то не шевелится. – Ну а чё ты раньше не сказал? – Сказал бы, и чего? А потом, чё говорить-то? Тут, сам знаешь, устал – отдыхай. Только потом не обижайся, что твой номер восемьдесят три. Кстати, насчёт сто семьдесят пятого ты загнул тогда… А я первым хочу быть. Иначе и начинать не стоило. Не готов я проигрывать. Понимаешь? Конечно, я понимаю. Я вот тоже никогда не был готов. И сейчас – не готов. – Понимаю. Поэтому давай: сопли вытер, в душ, домой и спать. – Знаешь, Яг, ты сейчас, как батя прям сказал. Даже интонации те же… – Вот мне ещё такого счастья не хватало: чтоб тебе у меня за спиной Мишин мерещился. Ну, чё расселся-то? Шевели задницей! Тебе до дома ещё полчаса пилить. – Да? А кто тебе сказал, что я «попилю» куда-то? Мне три минуты до Курсанта. А ты ванну хоть налей к моему приезду. И чай завари. И… – А ты не оборзел? – я пытаюсь сделать рассерженное лицо. – Неа. Так что сам шевели, давай, задницей. А то у тебя спортсмен сдохнет. Фигурист с мировым именем, между прочим. – Зато прикинь, какие похороны закатим! Лучше Олимпиады, Жень! Весь Волгоград рыдать будет! Вся Байкало-Амурская магистраль! Да что там, вся Империя Российская! А Япония? А Корея? Да весь мир! А у меня, кстати, пиджачок есть! Чёрный. Новый. Не надёванный ни разу. Мне, межу прочим, скорбь вообще к лицу и… Уже на ходу я уворачиваюсь от летящей мне вслед бутылки с водой. – Сейчас ещё одна такая мечта – и тебе смерть к лицу будет! А пиджачок у меня у самого есть. С карманАми. И штаны с лампасами. И ботиночки со скрипом! – кричит он. Я уже в переходе. Поэтому мне тоже приходится орать. – Ботиночки, Плющ, это – на свадебку!!! Или ты не чувствуешь разницы?!!! – Ты почувствуешь! Если я через полчаса приеду, а тапочки не подогреты, и какава не сварена!!! Я улыбаюсь всю дорогу до дома. И после, когда наливаю ванну, кипячу чайник, меняю полотенце, перестилаю бельё на кровати… Когда в замке поворачивается ключ, я ору ему из кухни: – Извини, тапочки подгорели, а какава убежала! Чай тебе наливать? Или в ванну сначала? Он молчит. Я прислушиваюсь к его шагам. И оборачиваюсь в тот момент, когда он появляется в дверях. – Сначала ванна. Потом укол. Потом чай. И голос, и поза, и глаза – живое физическое истощение. Урод, блин! Не мог до тренировки сказать! И я тоже хорош! Куда смотрел?! Я и сам не знаю, на кого больше злюсь. – А потом спать. Сном младенца. Завтра вечером – выходной. И я не шучу. Лицо его неуловимо меняется. И я не успеваю отследить эмоции. Не узнаю. Он отворачивается и уходит в сторону спальни. – Спасибо, Ягуш… – доносится до меня откуда-то из соседней комнаты, и вслед за этим я слышу, как закрывается дверь в ванную. Уже через сорок минут он спит. Чистый, уколотый и напоенный. Я лежу в темноте. Таращусь в потолок. Думаю о том, что надо как-то умудриться и найти время. Ему для отдыха. Нельзя по тридцать с лишним часов в неделю проводить на катке. Особенно ему. Было бы, конечно, идеально, если б его Мишин подразгрузил. У них там что? Короткая программа? Техника? А у нас? У нас всё самое основное. Именно то, с чем выигрывают. Самому-то тебе не смешно, Лёх? Подворовываешь у Профессора по ночам и ещё требуешь, чтоб он дома не ночевал? Ну-ну… А вот интересно, как Плющ перед папашкой-то выкручивается, по поводу произвольной? Привирает, небось, что в хореографы-постановщики заделался? Или чего? Две программы сразу катает? Со мной – одну. С Мишиным – другую? Тогда точно – сдохнет скоро. А насчёт пиджачка и скорби я приврал. Спросить надо… у Женьки… и часы посчитать… чтоб в разумных пределах всё было… может, Ставискому уступить?… или поговорить, вообще, с Максом?… сказать ему… охуел ты, Яг?… ты ещё к Профессору сходи… перетри… по старой памяти… Засыпаю я, давясь собственным истеричным смехом. *** Утро. Уже хрен знает какое по счёту совместное утро. Он собирается на тренировку, наливает себе чай и садится за стол, напротив меня. – Смотри, Ягуш! Я журнальчик прикупил. Не удержался! – у него в руках «7Дней» двухнедельной давности. – Развлечёмся? Он открывает журнал и начинает читать. Вслух. «– Алексей, я понимаю, что эти вопросы Вам уже надоели,…» – А они тебе правда надоели, Лёх? – «…, но не могу не спросить: как Вы оцениваете шансы Евгения Плющенко на предстоящем Чемпионате России? – Да, вы правы, тема Плющенко мне уже изрядно поднадоела. Но я отвечу на Ваш вопрос. Я не могу оценивать его шансы. Я не знаю, в какой он физической форме. Но, чисто теоретически, все мы понимаем, что Евгений спортсмен возрастной. Два года назад ему уже тяжело было соперничать с более молодыми. А с тех пор он перенёс еще одну операцию и, к сожалению, не стал моложе. Исходя из этой информации, Вы сами можете оценить его шансы…» – Вот это слив, Лёх! Хочешь, я продемонстрирую тебе физическую форму? – Да ладно тебе, Жень. А что я, по-твоему, должен был сказать? – Ну, что я выиграю, например. Потому что я – лучший. – Ага. Рассыпаться в комплиментах, согнуться в реверансах, а в завершение объявить о нашей скорой помолвке. – Было бы неплохо. Ну, кроме последнего пункта… – он снова возвращается к интервью. «– После вашего развода с Татьяной Тотьмяниной, вы являетесь одним из самых завидных холостяков в нашей стране. Но… последние месяцы, ходят слухи о Вашем романе с актрисой Анной Чиповской. Это правда? – Правда. Слухи ходят. – Вы не хотите отвечать на этот вопрос? – Почему же? Мне кажется, я ответил…» Он отрывается от журнала и сверлит меня взглядом. – И? – спрашиваю я его. – Так что там с Анной? Читатели волнуются. – ЧитатеЛИ, или читатеЛЬ? – То есть, ты всё-таки не хочешь отвечать на этот вопрос? – А ты всё-таки хочешь услышать ответ? Мне кажется, или ты ревнуешь? – Тебе кажется. Я просто любопытствую. Для общего развития. Пользуюсь близостью к первоисточнику, так сказать. – Любопытствуешь? Так от любопытства кошка сдохла, – отвечаю я, а сам лихорадочно пытаюсь вспомнить: кто такая, чёрт побери, эта Анна? - Ладно. Идём дальше. «– Алексей, у Вас много профессий: вы телеведущий, актёр, артист ледового театра Ильи Авербуха. Какая из них Вам ближе и чем бы Вам хотелось заняться в будущем? – Ближе всего мне, конечно, фигурное катание. И хотя я уже много лет не выхожу на лёд в качестве спортсмена, всё, что связывает меня со льдом, остаётся главным в моей жизни. – Тогда следующий вопрос: правда ли, что Татьяна Тарасова предложила Вам принять участие в тренировках своего подопечного в качестве консультанта? И не задумываетесь ли Вы о тренерской работе? Не обязательно с Артуром. – Насчёт предложения Татьяны Анатольевны я могу сказать только, что оно действительно было. Буду ли я тренировать Артура или кого-то ещё? Об этом я пока не задумывался. Работа тренера требует полной самоотдачи, а у меня есть пока незавершённые обязательства. В том числе, перед Ильёй. – Означает ли Ваш ответ, что на предложение своего бывшего тренера Вы ответили отказом? – Нет. На предложение Татьяны Анатольевны я ещё не ответил…» Он прекращает читать. Откладывает журнал и встаёт. – Жень, это было две недели назад. Успокойся. Сейчас я уже отказался. Я не собираюсь никого консультировать, и тренировать тем более. – А я абсолютно спокоен, Яг. Я, вообще, спокойная личность. Меня только слегка волнует, почему, ёб твою мать, тебе предлагают тренировать Гачинского, а я узнаю об этом из газет?! – Чё ты орешь?! Я отказался. – Да мог бы согласиться! Мне похуй! Только не надо такие разговоры у меня за спиной вести! Хочешь соскочить?! Флаг тебе в руки! Только в глаза мне это скажи! Давай! – Я тебе по-русски сказал: я отказался! Чё ты истеришь?! Это – сраный журнал! Ты сам интервью не давал никогда?! – А я тебе не про журнал сейчас! Я тебе – про жизнь про свою! Спорт – всё для меня! Всё!!! И ты знаешь. Ты вообще слишком много знаешь! Может, это план великой мести?! Так это не я виноват, что ты сам ничего уже не можешь! – Месть говоришь?! Тебе?! Ты думаешь, весь мир крутится вокруг тебя?! Ты думаешь, я ради какой-то "мести" буду тратить месяцы своей жизни, ночами не спать, прятаться с тобой "по углам", чтобы потом всё в унитаз спустить?! Чтобы посмотреть, как ты "великий и ужасный" проиграешь?! Так я тебе напомню: ты уже проигрывал! Уже доставлял мне такое удовольствие! И мне достаточно было смотреть, просто сидя на диване!!!! Для этого жопу рвать не требовалось!!! Мы стоим друг напротив друга, как два разъярённых быка, в любую секунду готовых броситься и убить. Кулаки сжаты. Зубы сцеплены. Только что слюна не капает. Мне становится смешно. – Жень, ну это же бред… – говорю я. – Я тебе не сказал, потому что это было не важно. Татьяна попросила подумать несколько дней, прежде чем отвечать. Я сделал вид, что думаю. А если тебе кажется, что я могу ТАК с тобой поступить, если ты сомневаешься, давай закончим тогда. У тебя будет время переделать всё. Мало. Но ты успеешь. Он молчит. Стоит не шевелясь. Я смотрю ему в глаза и пропускаю движение руки. Не успеваю среагировать, и сознание рисует яркую картинку вновь сломанного носа. В миллиметре от лица его кулак останавливается. Сам. Пальцы разжимаются, хватают меня за шею и дёргают на себя. – Не смей мне врать! – говорит он. Лицо его так близко, что я вижу только губы. – Убью. Поцелуй его не похож на… его поцелуй. Никакой мягкости. Никакой нежности. Ничего от моего мальчика. Он не спрашивает, он – требует, он – берёт. Я начинаю задыхаться, когда он, наконец, отрывается от моего рта. – Я не шучу, Лёх! – и глаза у него – синие лезвия. – Я понял. Шею отпусти. Задушишь. Он убирает руку. Обходит меня и уходит в спальню. Возвращается уже с сумкой на плече. – До вечера. Он уходит. А я остаюсь. И в животе у меня бабочки. *** Я опаздываю. Спектакль задержали почти на сорок минут. И после мне даже грим пришлось смывать на ходу. Благо, что ночь, и машин уже не так много. Я в последний момент проскакиваю перед мостами. Ещё не хватало на той стороне остаться. По коридору СКА я почти бегу. Вытаскиваю из кармана телефон: семь неотвеченных вызовов. Извини, Жень, не мог говорить. Ты ж знаешь, я товарищ подневольный: актёр больших и малых театров. Но теперь я уже приехал и… С катка до меня доносится смех. Мужской и женский. Я останавливаюсь так резко, как будто передо мной выросла стена. Медленно подхожу к краю перехода. Они меня не видят, но передо мной лёд как на ладони. Их двое. Юко и Женька. Они стоят у бортика. Очень близко друг к другу. До меня снова доносится её смех и голос с очаровательным японским акцентом: – Хочешь, я тебя научу? – А не боишься? – отвечает он. И придвигается ещё ближе. – С тобой – нет, – Юко снова смеётся. Он отвечает ей что-то неслышное для меня. И вдруг подхватывает на руки. – Ну, смотри! Я предупредил! – он разворачивается, набирает скорость и, с ней на руках, входит в винт. – Женька! Поставь меня сейчас же! – кричит она, но я вижу, как ей всё это нравится. Вращение останавливается, и он медленно ставит её на лед. Она не отпускает его. Держит за шею. Кладет голову на плечо. – Женечка! Правда! Спасибо тебе! Он обнимает и прижимает её к себе. – Да ладно тебе, Юк! Ну, куда я денусь? Спасьибо… – передразнивает её интонации. – Не отделаешься так просто. Ты мне обещала. Помнишь? Она снова смеётся. – Помню! – поднимает голову, и я понимаю, что еще секунда – и он её поцелует. Я разворачиваюсь и быстро иду по коридору на выход. Уже в машине приходит СМС: "Не смог до тебя дозвониться. Сегодня на каток не приезжай. Обстоятельства изменились". Обстоятельства?! Теперь это так называется?! В голове мелькают картинки того, что я увидеть не успел, но очень хорошо себе представляю. Руки сжимают руль до судороги. Я тебе устрою завтра "обстоятельства"! Я с тебя три шкуры на катке сдеру! Я… Стоп! Я что, ревную? Ревную эту белобрысую сволочь?! Телефон пищит. Снова СМС: "Если ты ещё не спишь, приезжай на Курсанта". Я резко выворачиваю руль и разворачиваюсь через две сплошные. Что-то ты быстро освободился, ангел мой! С женщинами, с ними надо по-другому! Этак она тебе больше никогда не даст! А может, тебе и сегодня не дали? Ну, так я это сейчас поправлю! За пару секунд! Перед дверью квартиры несколько минут пытаюсь взять себя в руки: разглядываю металлическую цифру «9», успокаиваю дыхание. Открываю дверь и вхожу. На кухне шумит чайник. Останавливаюсь на пороге. Разглядываю его босые ноги, голую спину, плечи, шею, волосы на затылке… и чувствую, как меня снова накрывает. – Ты чего встал-то? – говорит он, не оборачиваясь. – Дырку во мне просверлишь. Берёт в руки чайник. Идёт к столу. – Я тебе, кстати, звонил весь вечер. Мог бы и ответить. – Не мог, значит. У меня тоже были "обстоятельства". – Ты чё, Лёх, обиделся что-ли? Из-за тренировки? Так я, правда, не мог. И потом, это всего один раз. – Один раз? А чё так? Не понравилось? Или сам не произвёл впечатления? Он внимательно меня разглядывает. Непонимание в его глазах сменяет догадка. – Яг, я чё-то не пойму… ты чего? Ты ревнуешь? – Я?! Ревную?! Кого?! Тебя?! Да мне похуй, кого ты трахаешь! Но делай это в свободное время! У меня тоже есть своя жизнь, и я, вместо того, чтобы тащиться через весь город на каток, мог бы… Он смеётся. – Лёха, ты чего себе придумал? Ты что, решил, что мы с Юкой? Что я Юку? – он просто заходится от смеха. - Ну, ты дурак! Если б ты хоть раз из семи подошел к телефону, тебе не пришлось бы подглядывать и подслушивать. А ведь ты этим занимался? – он пересекает разделяющее нас пространство кухни. – Отелло ты мой! – Да пошёл ты! – я целую его со злостью. Со всей силой испытанной мной ревности. Прикусываю ему губу и чувствую металлический вкус крови. Это слегка приводит меня в чувство. Я отстраняюсь. – Ну? Отпустило? Или морду бить будешь? – спрашивает он. – Не смей пропускать тренировки. А к бабам я тебя не ревную. – Я так и подумал. А насчёт тренировок… – он прижимает меня к себе, – так я ещё ни одной не пропустил… *** – Жень, тут вся фишка в том, чтоб спину держать. Ноги работают. А у тебя в середине вдруг плечи вправо заваливаются. И всё. Минус GOE. – Да я сам чувствую, Лёх. Ведёт в этом месте. Причем, это секунды какие-то. Но физически не могу. – Понял. Давай на две части разобьём. Сначала идёшь, как запланировано. Потом руки, поворот, заклон, – я показываю, что имею ввиду, – и продолжаешь. Только шагов чуть меньше останется. Да оно и лучше. И направление поменяешь как раз. – Ага. Слушай, Яг, а если перед разрывом ребро поменять? Это ж GOE наплюсует? – он смеется. – Вот. Смотри. Демонстрирует мне всё, что я так долго озвучивал. – Ну, как? – Охренительно, Женьк! – и это чистая правда. – Ну, если охренительно, то… Знаешь что, Лёх? Научи меня выпад делать. Как в Гладиаторе. Сказать, что я удивлён, это не сказать ничего. – А… зачем? Он здесь вообще не к месту. Нигде. – Да низачем. Просто – хочу. Да уж! Исчерпывающий ответ. Вполне в твоём стиле. Хочу. А ты всегда получаешь то, что хочешь. Во всяком случае, от меня. – Женьк, ты что, сам не умеешь красиво на лёд лечь? – Красиво – умею. А я хочу, как ты. – Намёк на «летающую табуретку» сейчас был? Господин «космический отброс». – Нет. На твою гениальность, товарищ «мусор». Он смеётся, и за его смехом мне мерещится детство. Как будто снова каток вокруг нас заполнен людьми… Урманов, Татауров, Лутай, Грязев… и все они создают хаос, какофонию звуков, мелькание образов… а я стою у бортика, вот как сейчас, делаю вид, что пью воду, а сам, смотрю через весь лёд, по диагонали, как Женька прыгает свои бесконечные аксели… и слышу, как Профессор раздаёт всем словесные «подзатыльники»… все эти ёмкие прозвища оттуда… из золотого детства… из тех времён, когда мне было тринадцать… и Женька был тощий, длиннорукий и длинноногий, неуклюжий придурок с периферии… маленький… и ростом, и возрастом… и моё «вали в свой Волгоград!» не имело под собой ничего личного… простая дедовщина… тупое превосходство старшего над младшим… а может, уже тогда это было желание «дёрнуть за косичку»?… Я собираю его волосы в короткий хвостик и дёргаю вниз. Разжимаю пальцы и улыбаюсь. Следующий этап – это портфель до дома носить. Умеешь ты, Ягуш, ухаживать. Да. Смотрю в его смеющееся лицо. – Ну чего ты ржёшь, сынок Профессорский? Пойдём, научу тебя, как грамотно прилечь… – хватаю его за руку и тяну за собой в центр катка. *** – Жень! Отлично сейчас было! Запомни. Послезавтра с этого момента начнём. – Хорошо. Только почему послезавтра, Лёх? А завтра чего? – Ну… – я теряюсь под его взглядом. – Третье ноября завтра… – И? У тебя прокат или спектакль, или что? – Чё ты дурака валяешь, Жень? Это у тебя завтра должны быть друзья, пироги, свечи… – Блин, Ягуш! Ну чё, мне пять лет? Или десять? – Тридцать три, – под нос себе говорю я. – Ну! А в этом возрасте не стоит пропускать тренировок. Тем более, ради пьянок. Тем более, если хочешь что-то на льду доказать. Что ты – number one, например. В голове у меня миллион вопросов. Но все они про Яну, про Профессора, про то, куда он завтра после тренировки: домой или на Курсанта? Сегодня он едет домой. Значит, завтра… или нет? Или, всё-таки, да? Но спросить у меня не поворачивается язык… Вместо этого я, как всегда, говорю совсем другое. – Да уж… В этом возрасте не на пьянки, а на Голгофу… – Так а я чего? Туда, практически, и прусь… – Слышь, Жень, ты базар-то придерживай. А то я начинаю подумывать, что у тебя автопортрет на плече. – Ты подумывать начинаешь? Это уже хорошо. Прекрасно просто. Я собираюсь ответить что-нибудь кислотно-едкое, но смотрю на него и… улыбаюсь: так забавно он губы поджал в ожидании. А вот и фиг тебе! Не буду я с тобой ругаться. Не хочу. Наоборот даже. Делаю шаг вперёд. Легко и быстро прикасаюсь губами к губам. – Я рад, что тебе доставляет удовольствие мой мыслительный процесс. До завтра, Жень. – До завтра… – и глаза у него удивлённые, тёпло-голубые. *** Девять полных кругов по торговому залу супермаркета – не предел человеческих возможностей. И я уверенно захожу на десятый. День рождения. Когда последний раз я говорил ему хотя бы «Поздравляю»? Восемнадцать лет назад? На общем дурацком сборище в пределах катка? Как на Женины именины испекли мы каравай? Я даже этого не помню. А может, так и не было? Может, я восемнадцать лет назад вкатывал где-нибудь какой-нибудь этап гран-при? А может, я был «слегка простужен» именно третьего ноября? Или это было воскресенье? Или я все-таки «водил хоровод», но благоразумная память не сохранила этого эпизода? И поэтому теперь я не помню? А я, правда, не помню. Зато отлично помню свой последний день рождения в группе Мишина. Восемнадцать лет. Восемнадцатое марта 1998. За неделю до ЧМ. Я стою в раздевалке возле собственного шкафчика. Тренировка закончилась. И я уже почти переоделся в «цивильное». Теперь меня ждёт нормальная полноценная вечеринка: друзья, выпивка и Ленка. И последний факт делает меня особенно счастливым: Ленка обещала прийти. Я совсем недавно выиграл ЧЕ, и у меня есть деньги на ресторан. И вообще, на что угодно. И я почти готов признаться, как сильно я её люблю. Так сильно, что готов жениться. Ей стоит только сказать «да» и… хватит ей уже быть Бережной! Ягудина – тоже прекрасная фамилия! – Лёх… Я оборачиваюсь. У меня за спиной стоит Плющ. Я не слышал, как он подошёл. Не видел, когда все остальные успели свалить из раздевалки. И вообще не понимаю, как так получилось, что я остался с ним наедине. Внутри поднимается волна раздражения от одного его вида. Он ещё не успел одеться. На нём только джинсы. И абсолютно не понятно, на чём они держатся: такой он весь худой, прямой и длинный. Только рёбра и выступают. И ключицы. Анатомический театр, блин! И шея такая тощая… как, вообще, голова-то не отваливается у него? Тем более, такой-то нос на себе таскать! Сирано де Бержерак деревенского разлива! И подстригся ещё! Вот урод, а! С такой рожей – такую стрижку! Глаз что ли нет совсем? Да и откуда у него глаза? Теперь у него шея и уши! Ну ладно, хоть уши нормальные! Но остальное всё – пиздец полный! Народ в комнате страха пугать! До инфаркта! Вот он на это, видимо, и рассчитывал, когда сзади подходил по-тихому! Что я сейчас повернусь – и «вот такой рубец»! И уж тахикардию я себе точно заработал, судя по тому, как сердце колотится! Придурок, блин! Чё надо от меня? – Чего? – я умудряюсь смотреть на него снизу вверх, но исподлобья. И надеюсь, что взгляд мой соответствует голосу. Он мнётся несколько секунд. Потом вытаскивает из-за спины руку и протягивает её в мою сторону. На раскрытой ладони – перочинный ножик. Маленький. Почти игрушечный. Только настоящий. Швейцарский. Я разбираюсь в таких вещах. Больше того, я именно такой и хотел. Хотел купить в январе, когда мы были в Милане. Даже видел его в магазине… только денег тогда не хватило. – С днём рождения, Лёш… Я медленно перевожу взгляд с ножа на его лицо. И… ничего не вижу, кроме глаз. Потому что они у него есть. И да, с такими глазами можно любую стрижку. И любой нос, блин! И вообще, всё – любое! Потому что, когда он так смотрит, ни о чём другом думать невозможно! Вообще думать невозможно! Только смотреть. Только тонуть. Только… – Лёха!!! – голос Урманова, откуда-то из-за двери раздевалки, заставляет нас обоих вздрогнуть. – Ты скоро?! Народ уже замёрз на улице стоять! – Иду!!! – кричу я в ответ. Отворачиваюсь от Плюща. Захлопываю шкафчик. И уже на ходу, перепрыгивая через разделяющую нас лавку, забираю у него с ладони нож. – Спасибо… – бурчу себе под нос и ухожу, ни разу не оглянувшись. Этот нож остался у меня до сих пор. Сколько раз я хотел его выбросить! И пару раз даже выбрасывал. Потом доставал из мусорного ведра и убирал обратно. В шкафчик с двадцатью шестью золотыми медалями… За прошедшие семнадцать лет я получил немеряное количество подарков. И от чужих людей, и от самых близких… но только этот подарок я храню вместе с медалями… Потому что… просто потому, что Женька подарил мне именно то, что я тогда хотел. О чём мечтал. О чём никому не говорил. И пусть это была дурацкая, детская мечта… Но он мне по ночам снился, этот нож! И я до сих пор не понимаю, откуда он узнал? И сейчас, наматывая круги по супермаркету, пытаясь решить, что купить, я чувствую себя идиотом. Хотя бы потому, что не знаю даже, что он любит. Вот тупо, из еды. Не говоря уж про текущие или глобальные мечты. И подарок, который я заказал ещё месяц назад, а сегодня забрал вместе с пафосной подарочной упаковкой, кажется мне… глупым. И это очень в моём стиле: подарить то, что нравится самому. Он бы мне… Ну что, он бы тебе? Ногу новую подарил на тридцать шесть? Уймись уже. Купи что-нибудь сожрать и выпить, кинь в багажник и езжай на тренировку, блин! Легко давать советы самому себе! Но, правда, надо выбрать уже хоть что-нибудь. Ещё пять кругов по магазину всё равно ничем не помогут. Можно купить, например, персики. Ну, из чувства противоречия: раз я их терпеть не могу, значит он, теоретически, должен любить. И… И я вдруг вспоминаю. Бананы. Вот что он любил. Реально, в детстве он их обожал! Три килограмма мог сожрать! Вообще мог одни бананы есть круглые сутки! И сейчас, так же как с ножом, я представить себе не могу, откуда я это знаю. Вот знаю, и всё! Хотя при мне он ни разу бананов не ел… Это вообще было дорого и дефицитно. И хорошо, кстати! А то, если б он ещё и бананы жрал в раздевалке… Кассир на кассе смотрит на меня с подозрением. Да, Алексей Константинович, странное у тебя, видимо, выражение на лице, и странный выбор для одиннадцати часов вечера: пять килограмм бананов, две бутылки детского шампанского с картинками в виде синеглазых Белоснежек, маленькое пирожное и две свечки в форме троек… Охренеть у Плюща будет праздник! *** Он уже на катке. Уже в коньках. Уже на льду. У меня порой такое чувство, что он вообще оттуда не уходит. Никогда. Кроме тех ночей, когда приезжает на Курсанта. А всё остальное время… Я стою у края перехода и просто наблюдаю. Он катается, и мне понятно, что это никакая не программа. Слишком расслабленные, лёгкие руки, недотянутые ноги, слишком спокойное лицо, закрытые глаза… Набор шагов, поворотов, намёки на прыжки… Никакой экспрессии… Никакой буффонады… Ничего, столь им любимого… Чистый лист… Белая бумага… Рисунок от лезвий на льду такой, почти прозрачный, что хочется всматриваться и всматриваться… чтобы не пропустить первый росчерк пера… момент, когда этот чистый лист начнет заполняться буквами, текстом, смыслом… И движения его, правда, начинают меняться. Неуловимо. Почти незаметно. Становятся чуть точнее, чуть жёстче. И постепенно он весь становится другим. Чужим. Совсем незнакомым. Слишком… резким, слишком жёстким, слишком горячим, огненным… И уже на другой скорости он разворачивается на противоположной от меня стороне катка и выбрасывает тело вверх на полных четыре оборота. И мне кажется, что он сейчас вспыхнет, как факел… Как Олимпийский огонь… Как крыша Корейской ледовой арены… Но вместо этого он останавливается. Совсем. Наклоняется. Упирается ладонями в колени. Я через весь каток вижу, как неровно он дышит. Пытаюсь понять: устал, или спину скрутил? Придурок! Выхожу на свет. Подхожу к бортику. Он поднимает голову. Распрямляется. Улыбается. – Привет, Лёх! Опаздываешь! Я ничего не говорю в ответ. Переобуваюсь. Перепрыгиваю через борт. Подъезжаю к нему. Пытаюсь найти в лице отблески того, чужого, пламени, которое в нём сейчас горело. И, с облегчением, не нахожу. В глазах, смотрящих на меня, привычная прохладная синева. – Привет, Жень! С днём рождения! Говорю и целую. Медленно, глубоко, нежно. И очень длинно. Сразу за все третьи ноября, в которых меня не было. И за своё восемнадцатое марта… в котором он был. И чёрт с ней, с тренировкой! Сейчас утащу его в раздевалку. Туда, где на сером металлическом шкафчике когда-то была написана моя фамилия. И переиграю всё сначала. С того момента, как я обернулся… И сделаю то, что на самом деле хотел сделать тогда: уложу на лавку и зацелую, закусаю, залижу, затрахаю до смерти! До слёз и стонов! До инфаркта! И не отпущу никуда! И… Телефон. Первый раз за все эти месяцы у него звонит телефон. Где-то на столике, возле микрофона. И звук разносится по всему катку. Отбрасывает нас друг от друга. Он торопливо разворачивается, отъезжает. Бросает на меня быстрый виноватый взгляд. Отвечает на звонок. На катке некуда деться. Ни мне, ни ему… И я не умею, как он, отключать себе слух. И слушаю. И смотрю, как двигаются припухшие от моих поцелуев губы. И чувствую себя… блядской любовницей! – Коть, ну я же просил тебя… – он понижает голос. Старается говорить тише. Уезжает на другую сторону катка. Поворачивается спиной. Но я всё равно слышу! Каждое слово. Каждую интонацию. – Да я понял… понял… Пауза. – Эдвин? Да, спасибо. Я позвоню сам. Пауза. – Я думаю, Янусь. Ты ж знаешь, как я не хотел! Пауза. – Нет, конечно. Сейчас приеду… – он вздыхает. Молчит. – Здесь я. Думаю. У меня рубашка синяя, шёлковая в шкафчике есть и брюки чёрные. Привези мне… не знаю, пиджак какой-нибудь, кожаный… и ботинки подходящие… сама выбери. Пауза. – Нет, Янусь. Сразу туда привози. Я через час постараюсь. Плюс-минус… сама понимаешь… Пауза. – Не волнуйся. Не замёрзну. Пауза. – Ладно, ладно, Коть. Я понял. Приеду, позвоню. Женька убирает телефон в карман. Медленно разворачивается. – Ягуш… Я не могу слышать этот виноватый голос. Больше всего из-за того, что сам жду извинений!!! За это мерзкое «Котя». За то, что он сейчас уедет. Бросит меня. Одного. Блядь!!! Как любовницу, да! Потому что я – она и есть!!! И он сейчас так про меня и думает!!! И извиняется. И… – Я слышал, Жень. Всё нормально. Я ж тебе ещё вчера говорил. Езжай. Он вглядывается в моё лицо. Придвигается совсем близко. Обнимает. Прижимает к себе на секунду и… отпускает, объезжает, уходит со льда. Собирает вещи. Подхватывает сумку и уходит в переход, в раздевалку, в душевые… А я остаюсь со своими бананами и шампанским, и свечами, и идиотским подарком… Подарком! Блин! Я, наконец, нахожу в себе силы уйти со льда. Снять коньки. Собраться. Иду за ним. Дарить подарок. И уже представляю себе, какая это изощрённая месть мироздания: он одевается, а я подойду со спины, позову и протяну руку… Но в раздевалке пусто. Женька ещё в душевой. Сумка с коньками брошена под лавкой. Термобелье. Футболка. Эластичный бинт, которым он заматывает запястье несколько последних тренировок. Спортивные штаны. Угол полотенца. Приоткрытая дверца шкафчика. Никакой больше краски – медная табличка с гравировкой «Плющенко Е.В.» В те сезоны, когда он не катался, в его шкафчике, наверное, музей был. Усмехаюсь. Отвожу взгляд. Отхожу в противоположный угол. Провожу пальцем по холодному металлу другой дверцы. На ней написанная маркером на бумажном стикере чья-то чужая фамилия. И никаких следов от моей. Несколько секунд стою, прижавшись лбом к этой дверце. Больше всего хочу сейчас повернуться и увидеть Плюща: тощего, длинного, нескладного, с уродской короткой стрижкой, без футболки, в старых вытертых джинсах… А меньше всего – Плюща худого, почти идеально аристократично неправильного, знающего себе цену, сводящего меня с ума своими синими глазами… которые теперь уже никогда не посмотрят на меня так, как в самом начале. Когда ещё с восхищением. С придыханием. Когда я уже был. А его ещё не было. Когда казалось, что я буду всегда. Я не такой смелый, как он. И не хочу смотреть ему в глаза, даря свой подарок. Не хочу слышать его «спасибо». Не хочу видеть, как он уходит. Поэтому возвращаюсь к его шкафчику и достаю из кармана его джинсов ключи от квартиры на Курсанта. Снимаю с них брелок с эмблемой Mercedes’а и цепляю другой: миниатюрную копию лезвия с его коньков. Тех, которые сейчас валяются у меня под ногами. И в которых он ещё только должен выиграть… На чехле и на лезвии – его имя… То, которое скандируют стадионы: «Женя»… А в жёлобе, если рассмотреть под лупой, можно прочитать: Sic itur ad astra*. Если ты догадался прочитать надпись в жёлобе моего брелока, то знаешь, что я Primus inter pares**. Но ты – нет. Теперь тебе нет равных. Нет тех, среди которых ты мог бы быть первым. Ты – единственный. И это – твой путь. И едва ли кто-нибудь когда-нибудь решится его повторить… И это признание – мой тебе подарок. И я надеюсь, ты никогда не догадаешься взять в руки лупу, чтобы его прочитать. *** В квартире гулкая, давящая пустота. И меня раздражает сам факт того, что я сюда приехал. Ведь мог бы прямо с катка поехать домой. И успел бы до обоих мостов. И не слонялся бы сейчас по его квартире из угла в угол. Не разглядывал бы его вещи в шкафу, зубную щетку в ванной, полотенце… И, может, смог бы не думать о том, что я сплю с женатым мужчиной. И тот факт, что он - мужчина, сейчас уже не кажется мне существенным. Во всяком случае, он куда как менее значим, чем тот факт, что он женат. У него семья. У него дети. У него жизнь. И только сегодня я понял, что она – настоящая. Эта жизнь. И жена у него – настоящая. У неё милое домашнее прозвище, она знает, какой выбрать ему пиджак, она волнуется, что он замёрзнет в одной тонкой шёлковой рубашке, она просит его не опаздывать… И он – соглашается, успокаивает, разговаривает с искренней нежностью, и между нами двумя уверенно и без всяких сомнений выбирает её. И это нормально! И меня не должно это волновать. Не должно. Но меня волнует! Я никогда не встречался с теми, кто не свободен! Никогда, блядь, не стоял в очереди, не прятался, не воровал! Не скрывал своих влюбленностей и романов! Конечно, представить себя, гуляющим по Невскому, держась за ручки с Плющом, можно только в страшном сне! В кошмаре! Потому что мы не… Не влюбленная парочка! У нас не роман! И я всегда думал, что причина только и исключительно в этом! А сейчас вдруг понял, что, если когда-нибудь, чисто теоретически, мне станет всё равно, что обо мне подумают, и я захочу сходить с ним в кино, например… он не пойдёт. Именно со мной – не пойдёт! Потому что любовниц жёнам не показывают! С любовницами в общественных местах не светятся! Я не собираюсь с ним никуда ходить! Я сам вздрагиваю от ужаса при мысли, что кто-нибудь, где-нибудь увидит нас вместе! Но, чёрт!!! Я хочу, чтобы он был свободен! От жены! От отношений! От вот таких разговоров по телефону! И тогда я буду свободен от мыслей о том, как он возвращается домой, и как она заваривает ему чай и слушает, как он устал, и сочувствует, обнимает, укладывает его голову к себе на колени, разглаживает руками морщинки усталости на лице… Буду свободен от этих мыслей! Не буду ничего этого себе представлять! Ни о чем этом думать! И снова будет только незамутненная радость от охуительного секса, щедро разбавленная радостью от фигурного катания! И не будет ничего личного… *** Я долго не могу заснуть. А когда засыпаю, снится мне, конечно, Женька. И конечно, в синей шёлковой рубашке. Я улыбаюсь, обнимая его и чувствуя, как прохладный шёлк согревается под моими руками. Он вздыхает, выгибается, целует меня где-то за ухом у края волос, заставляя вздрогнуть, проводит языком линию и горячо шепчет в ухо: – Просыпайся, Лёх… Я распахиваю глаза. Его лицо прямо надо мной. Светлые волосы как будто светятся в темноте. Он улыбается. – Доброе утро… Ты же снишься мне. Снишься. Ты же уехал. Тебя нет. – Сколько времени? – спрашиваю и с удивлением слышу свой охрипший голос. – Часа четыре утра. Он наклоняется, целует меня в кончик носа. И я беру его лицо в ладони, чуть отодвигаю от себя, разглядываю. Всё ещё не могу поверить, что он – реальный. Он упирается руками в подушку по обе стороны от моей головы, сдвигается, сбрасывает мои руки, наклоняется и снова шепчет: – Ягуша, если ты сейчас не проснёшься, сверху буду я. И только тогда я понимаю, что он уже сверху: сидит на мне в своей чёртовой рубашке и брюках. И верю, что это – по-настоящему, не во сне. Потому что он тяжёлый, и от него пахнет коньяком, и чужой туалетной водой… мужской… и… Я беру его за плечи и толкаю, разворачиваю, подминаю под себя. Оставляю засос на шее и чувствую парфюмерный привкус. – Не целуйся больше с этим мужиком, – зло шепчу ему в ухо. – Он противно пахнет. Мне не нравится. – Меня такое количество мужиков перецеловало за сегодня, что мне трудно понять, какой именно тебе не понравился. Но… – он выгибается, захлебывается словами, потому что я целую его уже где-то под рёбрами. – Ни с какими мужиками больше не целуйся, – расстегиваю его брюки, и он приподнимается навстречу моим рукам, помогает себя раздеть. И тут же хватает за плечи, тянет вверх, заглядывает в глаза. – Ты дурак, Лёх. Полный, абсолютный придурок! – прижимает свои губы к моим, обводит языком и тут же отодвигается. – Кого ты придумал на этот раз? Уши у меня пылают. Но в комнате темно, и он не может этого видеть. И я хочу узнать, потому что он прав, я слышал это имя в телефонном разговоре и… придумал, да! – Эдвин? – выдыхаю я, готовый провалиться под землю. – В Венгрии, – Женька смотрит на меня абсолютно серьёзно. Без усмешки. Без издёвки. – Эдвин просто не смог дозвониться и передал поздравления. Мы друзья, Алёш. Я набираю в грудь воздуха и выдыхаю следующее имя. – Вейр? Женька приподнимается, целует мои глаза, щёки, скулы. Обводит пальцем линию подбородка. И говорит абсолютно серьёзно: – Ты. И я верю. И чувствую такое счастливое эйфорическое облегчение. Казалось, я и не думал об этом… Забыл про эти фотографии, про «спасибо за каникулы»… Не вспоминал. А на самом деле… я и правда – Отелло. – Алёшка, мне тебя опять уговаривать? – он утыкается носом в моё плечо. Легко касается губами, прикусывает, выгоняет остатки посторонних мыслей из головы. – Женька… – я не могу найти никаких слов, кроме его имени, и, надеюсь, он услышит в нём всё, что я хочу сказать на самом деле. Потому что больше я не собираюсь разговаривать. Никаких больше слов. Не сейчас. *** – Слезь с меня… Ты тяжёлый… – его кулак вяло упирается мне в плечо. Я улыбаюсь, поворачиваю голову и дую ему в ухо. Он дёргает головой. – Блин, Лёх! Весь кайф сломал! – Прям весь? – я ложусь рядом. Обнимаю его одной рукой. Женька приоткрывает глаз. Косится в мою сторону. – Ягуш, а у тебя попить есть чего-нибудь? – Что? Сушняк? – А что, нельзя без комментариев? – А кто-то гнал, что не пьёт, когда в сезоне. – Блин, Яг! Я пятьдесят граммов коньяка выпил. Димка пристал, ты не представляешь… – он снова закрывает глаза. – Мне ж надо было уйти. Пришлось выпить. Димка. Да, блядь, у него же там ещё Билан! И Басков! И чёрт знает, кто ещё вокруг него крутится! А ведь приличный, вроде, мужик! И… стоп, Лёх! Не начинай. Тебе же на все твои вопросы уже ответили. Я вспоминаю Женькино серьёзное «Ты», и меня отпускает сразу, моментально. Даже смешно становится. – Ну, так чего насчёт попить? – Сейчас. Встаю и иду на кухню. Открываю холодильник. Достаю бутылку шампанского с Белоснежкой. Несколько секунд раздумываю, потом достаю пирожное. Лезу в шкаф за свечками и зажигалкой. Детский сад, Яг! Штаны на лямках! *** В комнате всё ещё темно. И мне плохо видно его лицо. Смутное очертание. Светлый нимб волос. Ему, наоборот, в пламени свечей видно меня отлично. – С днём рождения, Жень! – говорю я, протягивая к нему руку с импровизацией на тему торта. Хочу ещё сказать, что он может задуть и загадать желание, но не успеваю. – Голый Ягудин посреди моей спальни с деньрожденьевским пирогом и свечами… ммм… я смотрю, в небесной канцелярии дошла очередь до моих подростковых желаний. Ну, тогда всё должно быть по-честному. Тебе придётся петь… – Что петь? – я даже теряюсь. – Ну вот… – лениво тянет Плющ, – а ещё американец… Happy Birthday, конечно! Ну, пой, свечи сгорят! И я пою. Пою дебильную эту Happy Birthday, стоя голым посреди Плющовской спальни, держа в одной руке пирожное со свечками, а в другой бутылку детского шампанского. Пою в полный голос. Абсолютно серьёзно. И единственное, что позволяю себе, это имя: Snow-White… И на последних уже словах он вскакивает, пытается меня обнять. И я еле успеваю прижать край его рубашки, когда она попадает в пламя от свечей, и отдернуть в сторону руку. – Дурак! Сгоришь! Огонь ведь! – Не сгорю. Я тренированный. Закалённый… – он шепчет ещё какую-то ерунду. Но я уже не разбираю слов. Вообще ничего не разбираю. Но… – Жень… свечи задуй… или… я их прям так брошу… и хер с ним… пусть пожар… Он разворачивается, наклоняется, дует, и свечи, наконец, гаснут. И я бросаю их на пол вместе с пирожным и бутылкой шампанского. И самое последнее, что успеваю, это сказать: – Жень, ну нам же не по шестнадцать… ну в тридцать так не бывает… – Да пошёл ты! – выдыхает он. – Что, опять уговаривать? У тебя что, пунктик на эту тему? Или… Я затыкаю ему рот поцелуем. Не надо меня уговаривать. Вообще не надо. Вот это меня и удивляет… *** Я иду по запутанным внутренним коридорам "Ходынки". Рядом со мной Авер. Мы приехали катать свое шоу. Только на один день. А мне столько всего надо успеть, пока я в Москве. Самое главное - заехать к ТАТ. Я ей обещаю уже пару месяцев. Но времени катастрофически не хватает. Даже на сон. Почти каждую ночь у нас тренировка. Смешно, но даже за сегодняшний пропуск я чувствую себя виноватым. ЧР уже совсем скоро. Остались какие-то недели. А нам есть ещё что доделать. И… – Не, Лёх, это уже все границы переходит! – Илюхин голос отвлекает меня от собственных мыслей. – Может, опуститься уже до этого уровня и в суд подать? Ты как думаешь? – Не знаю, Илюх. Я б не связывался. – С одной стороны – да. Но с другой… чё-то меня подзаебло это всё! – Влезешь в разборки – ещё больше подзаебёт. Поверь мне. Просто не обращай внимания. Женя всегда что-то говорит. И это всегда полная ахинея. – Женя? Ты сказал – Женя? – Авер даже останавливается. Блядь! Я сказал «Женя»! Я – мудак! – А чё, его переименовали? Или ты не про Плюща сейчас трындел? – Я-то, как бы, да… – задумчиво тянет Илюха и смотрит на меня при этом с подозрением. Блядь, Ягудин! Следить надо за собой! Ты б его ещё "солнышком" назвал! – Короче, Илюх… – Алексей Константинович! Я с облегчением оборачиваюсь на голос. Нас очень вовремя догоняет какая-то девочка. – Алексей Константинович, вам вот тут курьер привёз. Я расписалась. Она протягивает мне большую, плоскую, прямоугольную коробку. Без опознавательных знаков. – Мне? Курьер? – удивление моё безгранично. Девочка несколько теряется. – Ну да… Там написано было в накладной: Ягудин А.К. Не надо было брать? – Да нет. Всё в порядке. Я просто удивился. Спасибо. Девочка уходит. Мы с Ильёй переглядываемся. – Бомба или подарочек? – спрашивает Авер. – И если подарочек, то от кого? – Хрен его знает. Ну-ка, подержи, – я отдаю ему коробку. Срываю фиксирующие ленты и открываю крышку. Внутри… Внутри костюм. Настоящий костюм для фигурного катания. Такой, каких не было у меня с начала двухтысячных. Даже нет… такой, каких не было у меня никогда. Я смотрю на него, не шевелясь. – Ни хуя себе! – присвистывает Авер. – Лёха, это ж машину бабла стоит! И ты, в натуре, не знаешь, от кого? Я-то кажется знаю. Кажется… – Ну чё ты стоишь? Записку хоть поищи! Слова Илюхи выводят меня из ступора. Блядь! Нет, он не мог ещё и записку положить! Не мог! Но я начинаю лихорадочно шарить под костюмом, по дну коробки. Нахожу маленький твердый прямоугольничек и зажимаю его в кулаке. – Нет, Илюх. Записки нет. – Ну, охренеть у тебя поклонницы! Мне б таких, я б вообще не работал! Ну чё ты встал? Мерять пошли! Костюм производит фурор. Все столпились в раздевалке. Очень быстро выясняется, что костюм мне как раз, и что сшил его для меня Мауро Гаспери. А Илюха, значит, ошибся: это не просто машина, это - самосвал бабла. К олимпиадам такие костюмы шьют. Да и то, не все. – Яг, ну неужели у тебя даже мыслей нет? – я сбился со счета, сколько раз мне уже задали этот вопрос. Картонная карточка в кармане кажется бомбой. – Маш, ну честно! Не знаю! – Ну, если подумать… – это уже Слуцкая. – Лёш, это кто-то очень близкий. Для костюма нужна мерка. И нужно время. Чтобы ты сегодня его получил, заказать надо было месяца три назад… Ну, если доплатить за скорость. А ещё надо было уговорить Гаспери… У него ведь нет мужских коллекций… И… надо было поехать в Италию… И… Я смотрю на неё и вижу, как округляются глаза, вытягивается лицо, и открывается рот. Еле заметно качаю головой. Ира! Пожалуйста! Она захлопывает рот и виснет у меня на шее. – Лёшка, – шепчет она мне в самое ухо, – если я подумала правильно… то ты тоже знаешь! – Ирка заглядывает мне в глаза. Я молчу. – Короче, это какая-то из твоих баб, Лёх, – Костомаров хлопает меня по плечу. – Тебе осталось только разобраться, кому сказать спасибо! – Ну не знаю, какое должно быть «спасибо»! – ржет Илюха. – Кстати, может, этот подарочек – сам по себе благодарность? – Да не знаю я! – все это начинает меня подбешивать. Я убираю костюм обратно в коробку. – Всё! Показ мод окончен! Валите все отсюда! Убираю коробку в шкафчик и запираю его на ключ. Ещё через какое-то время народ всё-таки начинает расходиться. Через полчаса я остаюсь, наконец, один. И могу прочитать. На кусочке серебристого картона неровным его почерком кое-как накорябано шариковой ручкой: «Ягуша, скажи Аверу, что то, в чём он заставляет тебя выходить на лёд – полное говно. Ты много лучше даже этого костюма. Феерического тебе проката сегодня. И – возвращайся…» Я прячу карточку во внутренний карман. Он ездил в Италию в августе. С Джонни. Ещё до первой тренировки. Ещё тогда, когда, уходя из квартиры, хлопал дверью. Тогда, когда я говорил ему, что он будет, как Мухина, и что в Сочи надо было выступать в золотых трусах… Я кручу в руках телефон. Хочу позвонить, но не знаю, что сказать. И чувствую себя дураком. Круглым. Но абсолютно счастливым. *** – Лёх, я сегодня с Максом программу прокатывал, он говорит, что после вращения зубцового провал идёт. Несколько секунд. Чё думаешь? – Уволь его. Он – прошлый век. Женька смеётся. – Ну, ты-то у меня – век сегодняшний. Он заканчивает шнуроваться, и я откидываю для него борт. – Давай посмотрим, где там провал. Плющ откатывает кусок и возвращается. – Став прав, Жень. Но сейчас мы эту фигню ликвидируем. Ты после зубцов уйди на колени. Оборота на три. И потом не вставай сразу. Дай всем умереть вместе с тобой. Пусть они поверят. А потом поднимайся – и рви их в клочья. – Ты думаешь, надо прям драму-драму нагнать? – Я думаю, что у тех, кто смотреть будет, должно в этот момент сердце остановиться. Давай, покажи мне! Смотрю, как он делает свои шаги, которые, все до одного, придумал я, и у меня мурашки бегут по спине. Он останавливается, а я ещё некоторое время не могу дышать. – Поди сюда! – зову я его. – Женьк, я сейчас катарсис пережил. Натуральный. Как ты это делаешь, а? Он наклоняется и целует меня. – Я не думаю об этом, Лёх. Я живу. И, если умираю, то у меня и сердце не бьётся. Это нельзя контролировать. И придумать нельзя. Это – как дышать. Мы молчим. – Ну, чё скажешь, Ягуш? С начала? Я только киваю в ответ.