Линия сердца

Я стою на Ждановской Набережной. Волосы мои треплет ветер. В этом городе всегда ветер. И куртка у меня слишком лёгкая для декабря. Но я не тороплюсь перейти дорогу и зайти в здание. Сегодня у нас финальный прокат. Завтра Женька летит в Казань. У него впереди несколько дней тренировок. Без меня… Мы не говорим об этом. Не обсуждаем. Да и что тут обсуждать? Он – спортсмен. Он будет соревноваться. А кто я? Я, в данном случае, никто. У меня нет даже дружеского права просто постоять рядом. Потому что я – ему не друг. Вокруг нас целый мир. И в этом мире мы с ним – враги. Вечные соперники. Тема для разговоров. Ветер забирается под куртку. Пробегает холодными пальцами по спине. Я вздрагиваю и открываю глаза. Надо идти. Женька ждёт. Перехожу дорогу. В дверях служебного входа курит охранник. – Привет, Лёш! Ты чего-то поздно сегодня. Фигурист твой давно уж здесь. – Привет, Гриш. Ну, и как настроение у него? – Да вот, как у тебя, примерно. – Понятно. Ну, давай. Мы сегодня пораньше, наверное, закончим. Так что, может, увидимся ещё. Я машу ему рукой и захожу в здание. За несколько месяцев мы с Гришкой уже почти друзья. Единственный человек, который знает про наши тренировки. Знает почти с первых дней. И ни одного вопроса. Ни одного косого взгляда. Ни одного лишнего слова. Хороший парень. Я выхожу из перехода. – Привет, Жень! – Привет! А я уже волнуюсь почти. – Ага. Расскажи мне. Ну чё, ты раскатался? Готов? Он молча встает в начальную позицию. Я открываю ноутбук и запускаю музыку. Я точно знаю, что от старта до финиша ровно четыре минуты тридцать семь секунд. Я сам, лично, замерял время секундомером. Но мне кажется, что в этих минутах умещается вся моя жизнь. Вот до этого дня. Вся. Без остатка. Он замирает с последним аккордом музыки. И стоит так несколько секунд. Потом вскидывает голову, резко выбрасывает руки в стороны и улыбается. – Я крут, Лёх? Скажи, что я лучший! – Ты лучший, Жень! Ты – самый лучший! Сделай там всё вот так, как сейчас. И больше ничего. Заткни там всех, кто «пищит и верещит». – А знаешь, Яг, у меня для тебя подарок есть… – он выписывает тройки и смотрит в лёд. – Запусти там второй файл. Sex Bomb. Никакого поролонового торса и золотых трусов. И брюки снимаются не так изящно: не тот фасон, что был в 2001. Но каждое движение бедра, каждый сантиметр постепенно обнажаемого тела, каждый взгляд… всё это – для меня. Музыка заканчивается. Он останавливается прямо передо мной. Нас разделяет только бортик. – Ну скажи, Лёх, скажи… – дыхание у него сбито после катания. – Снова сказать, что ты – лучший? – я ещё пытаюсь шутить. Хотя сам уже давно забыл, как дышать. Он молчит. Я на секунду зажмуриваюсь. Втягиваю носом воздух. И выдыхаю, глядя прямо ему в глаза: – Я хочу тебя, Жень. И у меня, кроме этой, ни одной мысли сейчас в голове. Только ты. Только вот это! – кладу руку ему на грудь, туда, где бьётся сердце. – И вот это… – целую его. Я хочу сказать что-то ещё. Но он отвечает на поцелуй. И всё остальное становится неважным. Я смотрю в его глаза и вижу синее безграничное небо. Неужели когда-то мне мерещились там льдинки? – Алёш, – он утыкается носом куда-то мне в макушку, – я ж в коньках. Наш смех на грани истерики. Я вдруг вспоминаю, что мы на катке. Надо убираться отсюда. Я быстро скидываю в сумку ноутбук, бутылки с водой, полотенце… и краем глаза наблюдаю, как он собирает свои вещи по катку и одевается. Перепрыгивает через борт. Я сгребаю его в охапку. – У тебя футболка наизнанку, – прикусываю кожу на шее. Трогаю языком пульс. – Переодеть? – выдыхает он, и я вижу полоску кожи на животе. – Стоп! – останавливаю его руки. Одергиваю на нём одежду. – Переоденешь дома. По коридорам мы почти бежим. Гришка отрывается от телевизора. – Ребят, вы чё, уходите уже? Мне дверь закрывать? – Закрывай, Гриш! – отвечаю я ему уже почти с улицы. – Пока! Женька хватает меня за руку и дёргает в сторону от света, падающего из стеклянных дверей. Я не успеваю ничего сделать, он разворачивает меня спиной и прижимает к себе. Сумка падает с плеча. Я чувствую его поцелуи на шее под волосами и руки под свитером на животе. – Жень, ты дурачок? Здесь же камера! – говорю, но даже не пытаюсь отстраниться. – Да, камера. Как в любом приличном отеле. Да и хрен с ней. Будет вторая серия. Первая у меня уже есть. Мне батя подарил. Я ничего не понимаю. – Какая серия, Жень? – Прямиком из лифта отеля в Миннеаполисе… – он целует меня за ухом. – Будешь хорошо себя вести, я тебе покажу… потом. – Ты меня с ума сведёшь. Некому показывать будет. Тем более, я всё равно ничего не понял… – его рука под свитером спускается ниже. Пальцы забираются под ремень на джинсах. Я забываю дышать. – Жееееень… – Это ты меня с ума сведёшь, – он прижимается ко мне ещё крепче. И я чувствую, что да… – Мальчик мой, если ты сейчас, вот прямо сейчас, не остановишься, я изнасилую тебя на глазах у изумлённого Григория. И честь твоя будет поругана. – Моей чести после Сочи уже ничего не страшно. А вот за тебя я волнуюсь, - он отпускает меня. - Ты за рулём. Проехать надо всего один переулок. Каких-то три минуты. Я трогаюсь с места так, что половина шин, наверное, остаётся на асфальте. – Ты нас убьёшь. А я не хочу умереть просто так… – он кладет руку мне на колено и начинает движение вверх по бедру. – Жень, перестань! - его рука добирается до молнии на джинсах. – Я тебя как человека прошу… – голос срывается. Не хватает дыхания договорить. – А я не человек, Лёш… Во мне сейчас ничего человеческого… – он расстегивает пуговицу и берётся за язычок молнии… Я паркуюсь «на ощупь». Хватаю его за куртку и дёргаю на себя. – Ты всё-таки хочешь сделать это в общественном месте? Я тебе сейчас всё обеспечу. – Давай… – шепчет он. Я чувствую, что, правда, теряю контроль. Отталкиваю его и открываю дверь. Холодный воздух слегка приводит в чувство. К подъезду мы бежим, нисколько не заботясь о том, что нас могут увидеть. У самой двери я вспоминаю… – Надо вернуться. Твои коньки в машине… – я знаю, что это – самая важная вещь. – Лёх, ты охуел? – он вталкивает меня в подъезд. - Какие коньки? В доме на Красного Курсанта нет лифта. И пока мы поднимаемся на третий этаж, успеваем обтереть своими куртками все стены. Мне кажется, что мы вообще никогда друг от друга не оторвёмся. – Лёш, это… всё ещё общественное место… – шепчет он, прижатый мной к стене где-то между вторым и третьим этажом. – Сам виноват. Я тебя предупреждал ещё возле СКА… Но ты меня не слушал. Поэтому… Он разворачивается, увлекая меня за собой. И теперь уже за моей спиной стена. Его бёдра прижимаются к моим с такой силой, что в бетоне должна остаться вмятина от моей задницы. – Я и сейчас тебя не слушаю… Ты там командуй… – он неопределённо машет рукой куда-то в сторону окна и улицы. Я собираю остатки мыслей. – Жень… один пролёт… пожалуйста… давай не здесь… – Давай… – шепчет он. – Только… я не могу… тебя отпустить… Всё-таки мы находим силы, чтобы добраться до квартиры и попасть внутрь. Дверь не успевает закрыться за нами, как я оказываюсь без куртки и без свитера, снова прижатым к стене. – На чём мы остановились? – спрашивает он. Его губы и руки, кажется, везде. Во мне не остаётся ничего, кроме нервных окончаний. И всё-таки я смутно понимаю, что его поцелуи спускаются всё ниже… И вдруг осознаю, что он собирается сделать. Ко мне даже возвращается зрение, и я смотрю сверху вниз на его светлый затылок, на свой член в сантиметрах от его лица и собираюсь что-то сказать… вот только не могу вспомнить, что… а потом чувствую первое прикосновение его губ и теряю связь с реальностью… какие-то обрывки сознания доносят до меня собственные стоны и его имя… то единственное, что осталось у меня в голове. Я ощущаю приближение оргазма и кладу руки ему на затылок, пытаясь быть глубже и заставить его двигаться резче… но за доли секунды до… он вдруг останавливается, и я слышу шёпот возле своего уха: – Не так быстро, солнышко моё… – Ты – садист… – выдыхаю я, даже не пытаясь скрыть своего разочарования. Кажется, каждая мышца в теле дрожит от напряжения. - Тебя надо запретить. Он улыбается. – Ты можешь мне отомстить. Я весь твой. – Мой? – новая волна желания сносит мне крышу. Я почти срываю с него одежду, разворачиваю спиной к себе и… заставляю себя остановиться. Я знаю его наизусть, всё его тело, до мелочей… Знаю, где и как поцеловать, укусить, прикоснуться, чтобы свести с ума… И я проделываю все это с ним до судорожных всхлипов, до бессвязного «Алёша…» И в каждом его стоне моё бесконечное наслаждение от этой власти над ним. И от его власти надо мной. – Лёш, пожалуйста… пожалуйста… – бормочет он. И я хочу сказать, что теперь ему придется меня долго уговаривать, после того, что он сделал со мной… что ему придется… но понимаю, что и сам уже не могу ждать. Ни одной лишней секунды. Последнее, на что хватает моей силы воли, это войти в него медленно. Дать ему почувствовать… – Да… – выдыхает он. И сразу за этим: – Ещё… И это последнее, что я слышу… Потом остаются только чувства… *** Окружающий мир возвращается очень медленно. Сначала, я чувствую под своей щекой его плечо, влажное от пота. Провожу по нему языком, ощущая солоноватый привкус. Потом, понимаю, что я стою, и у меня дрожат ноги. Я отрываюсь от него, разворачиваю и целую в подбородок, потому что только туда и могу дотянуться. – Отнеси меня в постель… – прошу я. – А мы разве не в постели? – спрашивает он, не открывая глаз. – Кажется, нет. – Это плохо. Потому что я сейчас не могу тебя нести. У меня нет мышц… ни одной… Лёх… спасибо тебе… это было… У меня внутри взрывается петарда счастья. Я закрываю ему рот поцелуем. Не надо больше никаких слов. Мы ещё некоторое время стоим, обнявшись, пытаясь прийти в себя. Потом, наконец, отцепляемся друг от друга. – Я пойду, коньки заберу, – говорит он. Ну да. Добро пожаловать в реальный мир. – Только штаны надень, а то задницу отморозишь. Ключи где-то здесь… – я обвожу рукой разгромленную прихожую, – должны быть… *** Он возвращается через несколько минут. Забирается под одеяло и прижимается ко мне своим прохладным после улицы телом. - Скучал? Я молчу. Глажу его по голове. Перебираю пальцами волосы. Думаю о том, что завтра - это уже совсем скоро. Он уедет в Казань за своей медалью. А потом, в январе - в Братиславу. А в марте - в Бостон. А потом будет отпуск. И подготовка к новому сезону. Теперь уже, наверное, в Италии. И у него не будет времени на то, чтобы просто вернуться в этот город… не говоря уже о том, чтобы жить здесь. Он - спортсмен. И номер его, конечно, не восемьдесят три… А я… Я останусь здесь. В этом городе, продуваемом ветрами. У меня тоже - жизнь. Попугаи, герои-любовники, злодеи… и все остальные, кого ещё придумает для меня Илюха. Интервью и бесконечные телеэфиры… Съёмки… Репетиции… Спектакли… Друзья, в конце концов. И уже завтра всё это должно снова заполнить моё время. Во всяком случае, днём. А по ночам я, наконец, буду спать. Конечно, он вернётся. Я же не совсем дурак. Я понимаю. И позвонит. И позовёт. И я приеду… И он будет целовать меня и говорить, как соскучился… И мы будем снова любить друг друга… А потом он опять уйдет, а я - останусь… И такая теперь будет наша жизнь… Уже завтра… *** Дверь в ванную открыта. Я наблюдаю, как он чистит зубы, бреется, вытирается… - Доброе утро! - он трётся носом о мою щеку. От него пахнет пеной для бритья и зубной пастой. - Я чай заварил. Мы пьём чай. Телевизор бубнит что-то бодрое. В стране начинается рабочий день. Я разглядываю его. Хочу запомнить. Теперь таких чаепитий не будет долго. Их и так-то было не много. Он отставляет чашку. Тянется ко мне через стол. Целует. - Алёш, мне надо идти. У меня самолёт через шесть часов. Мне ещё машину забрать надо и домой заехать - вещи взять. …И жену - мысленно добавляю я. Но вслух говорю совсем другое. - Давай, Жень. Сделай их там всех. Иду в прихожую его проводить. - Ты не поедешь? - спрашивает он, завязывая шнурки на кроссовках. Теоретически я, конечно, могу поехать. Это Чемпионат России. Там будет куча народу. И ТАТ будет там со своим новым мальчиком. Тем, который вместо меня. И Илюха будет там со своей Юлькой. И Петя - с Аделей. И многие-многие другие… Но что Я буду там делать? Давать интервью о Плющенко? Ни о чем другом меня последнее время не спрашивают. Конечно, если бы он сказал, что я там НУЖЕН ЕМУ, я бы поехал. Но он молчит. - Не, Жень… по телику посмотрю. - Ну, давай. Тогда после увидимся. - Конечно. Позвони, когда вернёшься. - Да… в тумбочке там, в спальне… кино я тебе обещал… - он топчется на пороге. Как-то неуклюже целует меня в лоб. - Ну, пока. - Пока… - отвечаю я уже в пустой прихожей. - Пока, мальчик мой… *** В ящике - видеокамера. Старенькая. Годов девяностых. Я долго верчу её в руках. Достаю кассету. Пытаюсь угадать, что на ней. Почему-то страшно нажать на кнопку. Но я нажимаю. На маленьком экране видеокамеры чёрно-белое изображение пустого лифта. Плохого качества и без звука. Проходит несколько секунд, двери открываются, и… заходим мы. Камера снимает у меня из-за спины. Я вижу только свой затылок. Зато Женькино лицо видно отлично. Я смотрю на него. Смотрю, как двигаются его губы, складываясь в беззвучное "Алёша…" как поднимается рука и нажимает кнопку на панели. Изображение дергается - это останавливается лифт. Он закрывает глаза и делает шаг мне навстречу… На экране рябь помех. Кино заканчивается. Видимо, нас перестают снимать… Но я-то знаю продолжение. Только теперь мои воспоминания накладываются на эту чёрно-белую картинку… Я вспоминаю красное от ярости лицо Профессора, Женькино зарёванное лицо… Как он там сказал вчера? «Мне батя подарил»? И Мишин мне тогда абсолютную правду сказал: там, в лифте, напротив меня, стоял ребёнок… А я… ну да, я тогда, выходит, «пьяная скотина»… Чемпион… Табуретка ты, Ягудин, деревянная. Даже до Буратино пока не дорос. Я смотрю на пустой экран видеокамеры и чувствую, как по щекам текут слёзы… И первый раз в жизни рядом нет ТАТ, чтобы убедить меня в том, что эти слёзы - настоящие, мужские… Я чувствую себя подлецом, но не нахожу в себе сил хотя бы позвонить. Я не знаю, что сказать… О чём? Глупо извиняться за целую жизнь. Да и не умею я этого делать. Я поступаю, как и всегда: собираюсь и еду домой. Оставляю видеокамеру в тумбочке на Курсанта. Там, где взял. Чтобы иметь возможность сделать вид, что не смотрел… забыл… До соревнований ещё три дня.