Линия сердца

Одна минута… две… три… Я включаю телевизор. Открываю бутылку пива. Сажусь в кресло. Ну что? Развлечёмся? – спрашиваю я сам себя. Давненько я не смотрел соревнований. Я знаю, что там переворачиваются судьбы, звенят копья, ломаются шпаги… но это всё так далеко… И все эти мальчики с дрожащими коленями, в блестящих костюмах, слушающие своих тренеров, они так наивны. Им кажется, что они бессмертны, и что вся их жизнь заключена в лезвии коньков… Я-то уже давно знаю, что это не так… Объявляют первую разминку. Я делаю первый глоток… Я знаю, что он будет там. Заслуженный мастер спорта, двукратный Олимпийский Чемпион, сколько-то раз кратный Чемпион Европы, Мира и России… Но какая-то часть меня надеется: его всё-таки избавят от этого унижения. Хотя бы звание ЗМС, жена, связи… что-то должно поднять его выше. Это же не ЧЕ, не ЧМ… Это – Россия, а здесь всё решается «за чашкой чая»… Комментатор бесстрастно перечисляет фамилии. Плющенко – среди них. Камера находит его лицо и ведёт, не отпуская. Он сосредоточен, собран, скуп… Раскатывается… Пробует коньками лёд. Разбегается, отталкивается… Вращается… – Какого чёрта ты не прыгнул?! – ору я. – Давай! Вспомни, что Я тебе говорил! Но мне уже показывают кого-то другого. Мне остается искать Женьку глазами на общих планах. Он там. Такой высокий среди мальчишек. Такой… другой… Разминка заканчивается. Все покидают каток. Камера берёт крупным планом лицо Профессора, и я вижу, как он постарел. Вижу так, как будто и правда не видел его двадцать лет. Но взгляд все тот же: жёсткий, повелительный, твёрдый… Он что-то говорит, но мне, конечно, не слышно… камера сдвигается, и я вижу… Блядь! Он первый! Первый в первой разминке! Жребий! Расскажите мне про этот жребий! Это тебе, Женёк, привет от родной федерации! Вот так, мальчик мой, чувствуешь себя, когда пытаешься влезть туда, где тебя не ждут! Но у меня и в мыслях нет никакого злорадства. Напротив, я готов своими руками передушить всех: Горшкова, Писеева… кто там следующий? Домнина? Сейчас я готов задушить и её… Мишин упирается руками в бортик и как будто отталкивает его от себя. Женька отъезжает к середине катка. – Ну что ж, посмотрим… – говорит комментатор в телевизоре без малейшей эмоциональной окраски в голосе. – Посмотрим… – отвечаю я машинально. Его короткую программу я ни разу не видел. Не слышал музыки. Даже не представляю, что он будет сейчас катать. Я наблюдаю за ним в эти последние секунды, и у меня холодеют от страха руки. – Давай, Жень! Давай! Я с тобой. Ты всё сможешь. Ты – лучший! Все две с половиной минуты я смотрю на него, вцепившись в ручки кресла и не моргая… Женька делает всё чисто. Абсолютно всё. Слегка приходит вниз лицом с каскада. Немного теряет скорость во вращении при смене ноги. Но ось держит идеально. И обороты в прыжках скручивает все. Я проверяю на повторах рёбра лезвий. И не нахожу ничего. Ничего такого, к чему можно придраться. Глядя, как судорожно Мишин сжимает его локоть в kiss-and-cry, как подрагивает рука Авдыша у него на плече, я пытаюсь понять, что сейчас чувствует ОН. И не могу. Не могу, потому что он не смотрит на меня. Он не поднимает глаз к видеокамере. Он упорно рассматривает свои коньки. Судьи уже неприлично затягивают с оценками. Но арена молчит. Молчит Женька. Молчит комментатор. Молчу я. 95,73. Это неплохо. Это даже хорошо. Для чемпионата России, возможно, прекрасно. Но там, в большом мире, люди получают за короткую программу больше ста! Ну, как люди… один человек точно. Я сам не видел, но мне рассказывали. Женька встаёт. Обнимает Мишина. Что-то говорит, глядя в его встревоженные глаза. Поворачивается, наконец, к камере. Улыбается. Прижимает руку к сердцу. Теперь мне показывают Яну. Крупным планом. Ну, конечно. Если Женина рука легла на сердце, значит, это для жены. Она тоже улыбается. Складывает ладонями сердечко. Картинка меняется. На льду следующий мальчик. Все семнадцать выступлений я смотрю, бегая по комнате из угла в угол. Я не могу сидеть на месте. Не могу связно думать. Машинально я отмечаю ошибки и оценки, почти всегда ниже, чем у Женьки. Почти. Артур обходит его на два бала. Максим – на полтора. После короткой программы Женька – третий. Это ничего. Это не страшно. Ты же спортсмен. Ты же знаешь, всё решит произвольная. Наша с тобой произвольная. Никого там нет лучше тебя. Верь мне. Я знаю. Я разговариваю с ним так, как будто он в соседней комнате и может меня слышать. Хочется куда-то бежать. Что-то делать. Телевизор уже давно выключен, а я всё мечусь по своей большой квартире, нигде не находя места. Телефонный звонок застает меня в кухне. – Я надеюсь, ты умер?! – полувопросительная, полуутвердительная интонация возвращает меня прямиком в детство. – Здравствуйте, Алексей Николаевич. И Вам не хворать. – Значит, живой… Объясни мне тогда… Попробуй объяснить… – Я бы, сами знаете, с удовольствием. Уточнить бы, что конкретно Вы хотите понять с моей помощью? – А ты не умничай мне, сопляк! Вырос! Разговаривать научился! А за поступки свои ты отвечать так и не научился?! Или учили плохо?! Меня поражает догадка, но я всё ещё старательно делаю вид, что не понимаю. – А я уже лет …дцать перед Вами не отвечаю. Или я чего-то не знаю? – Это я, по-твоему, «чего-то не знаю»! Ты из меня дурака-то не делай! Ты что думал, можешь у меня за спиной, на моём катке, тренировать моего спортсмена, а я знать не буду? Ты думал, я в своем мальчике тебя не увижу? Я, Алексей, с первой недели знал. Знал и молчал. Потому что видел: он тебе доверяет. И я доверял. И скажи мне теперь, какого ералаша ты там, на диване, прохлаждаешься?! Или ты думаешь, это все детские игры?! Песочницы-куличики?! Он замолкает, а я некоторое время собираюсь с мыслями. – Алексей Николаевич, если Вы извинений ждёте, то их не будет. А насчёт, почему я не там… Если бы я был там нужен, он бы мне сказал. – Вот спасибо, Алексей Константинович! Вот раскрыл мне глаза! Оказывается, ТАК у вас в америках принято! Ты, небось, Татьяне-то каждый раз говорил. Женя, значит, тебе сказать должен? А мне он тоже сказать должен?! Не могли бы Вы, Алексей Николаевич, меня до бортика проводить! А если не говорит, то мне и ходить не надо – сиди дома, пивко попивай! А я-то, старый дурак, все без приглашения за ним хожу! И у тебя за спиной тоже, между прочим, без приглашения стоял! И… Он обрывает сам себя. Мы молчим. – Короче, Алексей, номер его завтра восемнадцатый. Я не говорю, чтоб ты тут со мной плечом к плечу у бортика… но быть здесь – ты обязан. Это работа наша! Тяжёлая работа, да! Но ты сам её выбрал! Самолёты летают. И в Казань, и в Америку. Выбирай сам. Либо ты уже, наконец, в мужика вырос, либо давай, опять беги за бабской юбкой прятаться. – А вот это Вы не справедливо, Алексей Николаевич! Насчет юбки… – мне и правда обидно. Обидно почти до слёз. – Вот, значит, как… не справедливо… Ну так всё, что до этого сказал, видать, справедливо было, раз молчал-то? Думай, Лёша, думай… Я слушаю гудки до тех пор, пока их не сменяет тишина. В голове у меня всё крутятся его слова. И я с ужасом понимаю, что Мишин прав. Прав полностью. Абсолютно. Как и двадцать лет назад. Как и всегда. Я хотел, чтобы Женька меня попросил. Я думал о том, что буду там делать, если поеду. Что скажу журналистам. Что скажу ТАТ. Я вообще не думал о нём. Я думал только о том, что будет со мной, с нами, если он выиграет. А что будет с ним, если он проиграет? Что?! Я развиваю бурную деятельность. Кому-то звоню, с кем-то разговариваю. Выясняю насчет билетов на самолет и насчет номеров в гостинице. Выбрасываю из шкафа вещи, пытаясь решить, что нужно взять с собой. Я еду в Казань… Если надо, то на машине… Это каких-то шестнадцать часов. Чуть больше полутора тысяч километров… *** Стадион гудит. Я стою рядом с ТАТ. Артур откатался пятнадцатым стартовым номером. Сейчас он первый по оценкам. Впереди ещё трое. Серёга, Макс и Женька… Татьяна отправляет Артура под трибуны и остаётся со мной. – Пойдём с той стороны сядем, Лёш. Я хочу посмотреть… – она делает паузу. – На Женю хочу посмотреть. Справится или нет? Как думаешь? Я молчу. Я не думаю. У меня ледяные руки и мокрая спина. Но ТАТ и не нужен ответ. – Я вчера на него смотрела… Ты не обижайся, Лёш, но я правду скажу. Сейчас нет таких, как он. То, что там третье место получилось – это ерунда. Если он сегодня сам себя победит… Никто его не догонит. – Я не обижаюсь. Это пусть, вон, Гачинский теперь обижается. А я с Плющенко давно уже не соревнуюсь. – Ой ли? – взгляд у Татьяны внимательный, и рука у меня на плече тяжелая. – А ты зачем приехал, Алёш? Соскучился? Я молчу. Не хочу ей врать, но и правду сказать не могу. Она находит какой-то ответ у меня в глазах, и он её устраивает. – Ладно. Посмотрим давай. На мальчиков. И я смотрю. Смотрю, но не вижу. Машинально отмечаю, что ни Серёге, ни Максу Артура обойти не удается. Поздравляю ТАТ. Она снисходительно улыбается. Ну да, это ещё не победа. Женька уже на льду. Размахивает руками, разминая плечи. Он далеко. На противоположной стороне катка. Рядом с Профессором. Я так и не позвонил. Не нашёл слов, чтобы сказать, что я здесь. И теперь не могу рассчитывать даже на взгляд. Мишин, наконец, отпускает его. Показывает что-то чехлами, зажатыми в руке, и Женька отъезжает от борта. Секундомер на экране считает время. 29, 28, 27… Он встаёт в начальную позу и замирает. Рука моя машинально ищет ноутбук, чтобы запустить музыку… Это мои четыре с половиной минуты. В первых движениях я пытаюсь отслеживать чистоту, веду его взглядом… а потом… потом исчезает всё. Остается только история… та, которая на льду. Она уводит, забирает, разрывает на части сердце… И в конце… я даже не сразу понимаю, что он делает бильман… Бильман, которого там не должно быть! Не должно быть, потому что… Музыка замолкает. Как в замедленной съёмке, я вижу его руку, отпускающую лезвие конька, вижу, как он на секунду замирает, а потом падает на лёд, слышу его голос… Вокруг меня вакуум. Тишина. Мне надо к нему. Туда, где он до сих пор не поднимается с колен. Бильман! Ему нельзя делать бильман! У него позвоночник! Он… что если он не встанет? Никогда не встанет?! Это я! Я виноват!!! Это я сказал ему, что «остальное всё херня»!!! Я вывел его к бортику в этот раз!!! Я… Я чувствую, как кто-то оттаскивает меня от борта. Оказывается, я стою вцепившись в него руками. И, похоже, собираюсь перепрыгнуть. – Лёша! Лёша! Всё хорошо! Он встал, Лёша! Да посмотри ты! ТАТ трясёт меня за плечи, и её слова возвращают меня в реальность. Я вижу, что Женька и правда уже стоит на ногах и пытается успокоить стадион. Стадион, который, оказывается, орёт. Орёт так, что могут лопнуть барабанные перепонки. Я мотаю головой. Только что пережитый ужас не отпускает. – Испугался, да? – Татьяна заглядывает мне в глаза. Прижимает к себе. Гладит по голове. – Хорошая работа, Алёш! Я тобой горжусь. Вами обоими. – Давно ты знаешь? Она смеётся. – Да вот сейчас узнала. Только что. Вы первые, Лёш! Вы двадцать с лишним баллов у меня выиграли! Поздравляю, коллега. – Я… – Ты. Иди, давай. Празднуй. Она подталкивает меня в спину. И я ухожу под трибуны. Но идти мне на самом деле некуда. На автомате я иду к раздевалке. В коридоре возле неё стоят Профессор и Яна. Ну да… Я киваю Мишину и прохожу мимо. – Алексей! – он догоняет меня. Протягивает руку. – Поздравляю, Лёш! И… спасибо. Я вкладываю свою руку в его и отвечаю на рукопожатие. Вижу квадратные глаза Рудковской, и мне становится смешно. Вот как-то так… Мишин возвращается к дверям, а я иду дальше. Надо ехать домой. На выходе, у служебного входа, меня догоняет Слуцкая. – Лёх, а ты чё ушёл? Пойдём, на интервью посмотрим. Как они сейчас все заткнутся! Я прям два года об этом мечтала! Я б на месте Женьки их бы всех сейчас заставила на коленях ползать! Но он – добренький. Он – не я. – Не, Ир… Я чё-то… – Ягудин, ты кретин? Женька хоть знает, что ты здесь? Я отрицательно мотаю головой. Она тащит меня за собой обратно в здание. – Мы сейчас с другого входа зайдем. Этим всем за спину. Тем более, мы сейчас и не нужны никому. Постоим тихо, послушаем. *** Мы входим через боковую дверь и, действительно, оказываемся за спинами у журналистов. Женьки нет. За ограждением микст-зоны пусто. В зале галдёж. Из обрывков разговоров становится ясно, что все здесь ждут только его. Все хотят услышать, что он скажет. Я почти расслабляюсь, прислоняюсь к стене и закрываю глаза. И вдруг чувствую, что Ирка дёргает меня за рукав. Какая-то крашеная блондинка тычет мне в лицо микрофон. – Алексей, вы считаете эту победу справедливой? Я смотрю на неё, и мне так жаль, что под рукой снова нет арматурины… – А вы что, не видели прокат? – спрашиваю в ответ. – Видела… – она немного теряется под моим взглядом. Ирка крепче вцепляется в мою руку. – Вот и нечего херню спрашивать, раз видела… – отвечаю я почти равнодушно. – Но… ВЫ правда считаете, что он лучший сегодня? Я делаю шаг ей на встречу. – Вчера, сегодня, всегда! Он не лучший. Он – единственный! Поняла? Или повторить? На нас обращают внимание. Вся журналистская толпа оборачивается к нам со своими микрофонами. Слуцкая тянет меня обратно к стене. И… В противоположную дверь входит Женька. У него за спиной – Алексей Николаевич, Давид, Максим. Про меня тут же забывают. Все кидаются к ограждению. Вопросы сыплются на него со всех сторон. И он отвечает. Как всегда… Как и два года назад, как и пятнадцать лет до этого: в каждом слове слышится звяканье короны… Теперь это заставляет меня улыбнуться. Я знаю, через что мы прошли. Через что он прошёл, чтобы вот так улыбаться в камеру. Я-то, как никто, понимаю, что он имеет право ещё и не так разговаривать. И я согласен с Иркой: Женька добренький. Я бы на его месте разорвал сейчас всех, как Тузик грелку… Я смотрю в пол и не сразу понимаю, что что-то происходит. Ирка опять дёргает меня за рукав. Я поднимаю глаза и… вижу, как Женька идёт ко мне, расталкивая журналистов. Он подходит вплотную, и я снова оказываюсь между ним и стеной. Это теперь такая фишка. – Ну что, Олимпийский Чемпион, поздравишь Чемпиона России? Или зассал? Он смотрит мне в глаза и ждёт ответа. В голове у меня миллион вариантов, и я выбираю тот, который кажется мне единственно верным. – Да нет, почему зассал? Просто размышляю, как долго ты заставишь меня подпрыгивать при всех этих людях? На самом деле, мне это безразлично. Мне наплевать на всех этих людей вокруг. Что они там будут думать про меня. Мне абсолютно всё равно. Я вижу только небо в его глазах, вижу, как расцветает улыбкой его лицо… Понимаю, что он сомневался во мне… Ну да. Я ведь еще никогда не давал ему повода верить… Я встаю на цыпочки, демонстрируя, что мог бы и подпрыгнуть. И в последний момент, всё-таки не удерживаюсь. Шепчу ему беззвучно прямо в губы: – Не важно, кто из нас чемпион. Важно, кто будет трахать этого чемпиона. Глаза его смеются, и… он целует меня. – Поздравляю, Жень! – говорю я, когда он, наконец, меня отпускает. – Спасибо, Лёш! – его руки все ещё держат мой затылок. А я вдруг вижу, какие усталые у него глаза. На секундочку представляю, как болит у него спина (за бильман свой он ещё получит) и колени… Беру его за руку и веду к выходу, расталкивая журналистов. У меня, наверное, такое лицо, что никто не решается задать ни одного вопроса. И только у самых дверей нас догоняет чей-то одинокий голос: – Евгений Викторович, вы поедете на чемпионат Европы? Мы замираем. Я жду ответа не меньше, чем журналисты. – Нет, – отвечает Женька у меня за спиной, – МЫ поедем домой.