GOT7. Markson. Sketches

Раз. Два. Три. Каждый писк прибора жизнеобеспечения напоминает тиканье часов, отсчитывающих не секунды, правда, а удары сердца, еще отведенные тебе в этой жизни. Отведенные не богом, если таковой и существует, а родственниками, упорно продолжающими надеяться на твоё чудесное выздоровление. Надежда безумная, слившаяся с отчаяньем, противная именно своей естественностью. Но глупо надеяться на выздоровление того, что уже мертво. Ты погиб ещё тогда, во время той аварии. Кажется, в тот день погиб и я, когда твой смех в трубке оборвался скрежетом металла. Я ещё долго не мог понять, что произошло, пытаясь докричаться до тебя, в иступлении повторяя твоё имя. Внутри в тот момент что-то оборвалось и утонуло тут же в холодной бездне апатии. Остались только противное липкое чувство вины и опостылевшая со временем трезвость мысли. Говорят, от горя люди сходят с ума. Кажется, моё сумасшествие станет для меня избавлением. - Ну и чего ты смотришь на него? - низкий, бархатный голос раздается сбоку, а я в ответ лишь жму плечами. Не объяснять же тебе, что твоё лицо я знаю хуже, чем то, что творилось у тебя в душе. Из-за твоих вечных разъездов разговоры наши происходили чаще по телефону, нежели лицом к лицу, когда я бы смог коснуться тебя, обнять. - Ау, я здесь, - улыбаешься. Поверь, я знаю. Знаю, что ты сидишь сейчас в кресле, в то время, как я стою, прислонившись спиной к белоснежной стене больничной палаты. Знаю, что мой ответ на твои слова станет практически чистосердечным признанием в собственном сумасшествии. - Скучаешь? Знаю, что отвечать не стоит. Знаю, что подпишу себе транспортировку в дом скорби. И все же: - Да. Всегда скучал, - с трудом разомкнув сухие, потрескавшиеся губы все же отвечаю. Кажется, я не разговаривал ни с кем уже пару недель. Не о чем. Весь мой мир последних месяцев заключается в этой больничной палате и в этом уже мертвом теле на белоснежной кровати. - Но я же здесь, - конечно, ты не понимаешь. Медленно съезжаю по стене, оседая на пол, обнимая колени и закрывая глаза. Ты здесь. Только я уже давно не в той больничной палате. - Да, Марк, ты здесь... мы оба здесь. Навсегда, похоже. Говорят, от горя люди сходят с ума. Кажется, моё сумасшествие давно стало для меня наказанием. *** Мужчина лет 50 в просторном белом халате вышел из двери с номером "312" и закрытым плотной шторой окном. Дождавшись, когда шум толпы перед ним стихнет, он начал: - В этой палате, студенты, содержится ещё один особенный пациент. Особый случай шизофрении. Джексон Ван, 49 лет. Он находится в этой больнице уже 24 года. Все это время он считает, что находится в больничной палате рядом со своим другом, который подключен к системе жизнеобеспечения. Что самое удивительное, он не заперт в одном дне, но считает, что со дня аварии прошло две недели. Врач привычным движением отодвигает штору, открывая широкое окно. В палате на полу напротив кровати, прислонившись спиной к стене, сидит мужчина, слабо улыбаясь и не отводя взгляда от пустой подушки. - Да, Марк, ты здесь... мы оба здесь. Навсегда, похоже, - доносится до студентов и врача хриплый, приглушённый голос пациента. - Профессор Туан... - чей-то звонкий девичий голос раздается из толпы, - Может ли быть, что он знает, где он? - Да, он знает, где он... но вырваться из той больничной платы он не может, - на губах профессора усталая улыбка. Его Джексон теперь здесь навсегда. Как и придуманный им когда-то личный Марк Туан.