Рукой смерти

*События этой главы парадируют предыдущую, но происходят со стороны того, к имени которого автор обрезал все возможные пути, но пусть будет Оюнсу. Главный герой, конечно, делал очень много попыток вспомнить забытое прошлое, пытался хоть где-нибудь найти «врага», о котором смутно припоминал только надобность его найти, старался исправиться, уверяя себя в нужности этому миру. А Он просто наблюдал… *

***

POV Оюнсу. Предисловие. То, что я делаю, чаще всего непонятно самому себе. Иногда нападает отнюдь не жажда быть наблюдателем цикличных смертей, что высвобождает всю мою бесчеловечность и кровожадность. В эти «иногда» становится всё больше жалко себя, свое существование. Почему у меня вообще возникает такая мания проводить жуткие, но и до забвения разума веселые, игры-сумерки? Для людей же придуманные каким-то дьяволом ритуальные мучения. Что за древнее название, «Чаша печали», никто ведь и не понимает, почему, сами того не зная, они всегда уверенно упоминают именно «Оюнсу». Раньше для человеческих особей на протяжении нескольких сотен лет мои забавы были чем-то зловещим, пугающим, отгоняющим от любой связи даже с созвучием этой фразы. Но кто-бы из них знал, что обычный скитающийся божок, лишенный святого звания и награжденный цепями, обязывающими приводить к роковым смертям под ликом ритуала, так же, как и день изо дня плелся под слабым лунным свечением мимо самурайской деревеньки. Черные покосившиеся избушки, разбитые стекла, пустые глазницы окон, дворы без лая собак - так выглядела та умирающая деревня. Кое-где остались старики со старухами, доживающие свой век. Запустение и убожество по сравнению с теми территориями, которые давно были позади, опустошенные мною же. Японские деревни действительно по сей момент вызывают у меня воспоминания того решения променять катастрофы, убиение сразу всех без разбору, на распределенные своим чередом сумерки. Хотя это тоже безвылазная игра с одним концом. Раньше я просто являлся в деревню или городок и уничтожал всё живое, что там находилось, а после того случая – стал убивать по песенке, Сумеркам Чаши печали. Ах, как же гармонично смотрелась в окружающем пейзаже та деревенька, с сохраненными в горах осыпающимися домиками для духов, как называют их люди. Проходя рядом с обломком купола храма, я увидел близлежащую рассыпающуюся от древности своего происхождения чашу, самый обычный бронзовый элемент посуды. Мое внимание сосредоточилось на ней только потому, что этот единственный предмет выделялся из серых тонов тех времен. Загадочное декоративное изделие из дорогого в эпоху Эдо материала разбудило бы фантазию и воображение каждого человека. Чаша напоминала форму песочных часов. Три, можно сказать, мифические полосы были проведены лезвием хорошо заточенного оружия по кругу всего бортика, так и не скажешь, являлись ли они элементом изобразительности чашки, или были кем-то сделаны. Но что-то необычное в том трехлинейном узоре присутствовало. И если взглянуть глазами человека на древний остаток наверняка красивого сервиза, то много, кто прошел бы мимо, даже не останавливаясь присмотреться. Присев на корточки, я приподнял выпачканными в густой крови руками, словно настоящие песочные часы, отчитывающие моё время. Эта Чаша сразу стала мне будто родной. Равносильно тем полосам, посередине чаши было невнятно начиркано «Оюнсу». Хотя, может буквы стояли в другом порядке, может, я ошибся в их количестве, или то было вообще не надпись. Являлось ли это именем владельца изделия, или названием места, где та была вылита мастером, или же возможно, кузница которого носила обозначение «Оюнсу». Ни тогда, ни в другое время меня не волновала судьба какой-то посудины, но раз уж именно я ее нашёл, смысл ее взять присутствовал, и неосознанно из моих людских уст вылетело новое название. Название на языке, который даже я плохо помню. -Чаша печали, Оюнсу, десять сумерек, - я снова повторяю в никуда те слова, данные в пустоту и несколько столетий назад. "Чаша печали" говориться, как Оюкту, но сейчас до того мифического языка уже нет никому дела. Привычным стало именно то, что сказал я. И пусть. Мне всё равно, да и людям тоже...

***

Мне нравились люди, всегда я пытался на них походить, несмотря на бесчеловечные деяния и пост бога смерти. Бог смерти - так интересно обозначили опять же слабые для таких, как я, люди, имеющие очень важную мне историю саморазвития. Странно лишь, что когда держал чашу, имя, написанное на ней, я почему-то приспособил для игр за-место жестокой резни, а не взял его себе, так и оставшись безымянным божком. По сей день у меня нет имени, в отличие от людей... Столетиями ранее и после я в основном всегда принимал человечную форму, хоть немного надеялся быть похожим на моих любимых людей. Все чаще я стал, как человек скитаться без дела, просто затуманившись в своих суждениях, мыслях и прочих незнакомых ранее чувствах. «Прямо, как и вы» - ненавязчиво глаголил разум. Я предполагал нечто гораздо более страшное, чем опустошения, связанные с предыдущими ритуалами, ведь чаша означала окончательный отпор, данный мной тому себе, что считает себя никем кроме бога смерти, а посему раздался громкий голос. Голос ли Бога или человека, живущего внутри? Я возвестил о решении миру, но под ликом песни о карающих сумерках, легендарно прошедшей до сегодня… Да, я очень люблю людей, и к тому рыдающему сожалению, что где-то в самых глубоких уголках тоже придуманного сердца, я люблю их только убивать. А чаша стала опорой отсчета не времени моей жизни, как мне мерещилось вначале, а срока между началом нового акта игровых сумерек. Между каждым актом есть четко установленный промежуток времени. От минуты и до пяти лет. Я стараюсь не нарушать эту систему, живу веками, следуя ей. Моя жизнь - и есть игра, в которую играют многие, но хочу лишь я...

***

- Пододвинься ближе, не бойся, – И вот теперь ты, еще довольно маленький мальчик, страдаешь по моим прихотям, а я просто нагло придумываю для себя отмазки, чтобы понаблюдать за твоим спокойствием еще хотя бы немного. Оно мне тоже нравится. – Пока бояться нечего. – Для монстра ведь нет определенного счета времени, а пара десятков лет равносильна неделе, двум. Но с тобой другая история, своей мимикой ты не показываешь и малейшего намека на страх. Недели будет мало, чтобы побыть наблюдателем за чьей-то жизнью, но мне точно хочется лицезреть больше твоих эмоций. Чтобы раздумья снова привели меня к тому, что может стать мне дорогим настолько же, как моя чаша, что пополняется новыми экземплярами крови каждые идентичные прошлым играм сумерки. Там будет и твоя кровь, как бы я не желал обратного. Ведь ты – главная жертва этой игры. Эх, как жаль, что я не могу сказать тебе больше пустозвонных человеческих слов, ведь так хочется иногда хоть с кем-то поделиться иным видом общения, информировать действиями, а не пустыми отголосками разума. «Рэки, развлеки меня, мой любимый человек». -Кто ты? – спросил ты, начиная странные движения руками. И сам того не осознавая, гладишь моё лицо, доставляя приятными теплыми касаниями вполне человеческую заботу, почти вызывая своеобразную тоску. Пусть ты и не помнишь четырех прошедших актов, что лишили двенадцати лет бессмысленного существования, хоть что-то должно воздействовать на тебя отрицательно, чтобы чувство страха перед испускаемой мною тьмой заставило, наконец, проявить то обыкновенное отвращения, которое я всегда получаю от встречи со своими избранными жертвами. Мне нравиться давиться чужими страхами, как псу от вырванного в кровавой драке и целиком проглоченного бархатного куска жесткого мяса. Большее же наслаждение можно желать, только насытившись вдоволь чувствами и приступая к настоящей плоти. Убивать, потому что высоко ценю красоту беспомощных тел, яркие ленты алых оттенков крови, стекающей по гладкой коже маленького тельца, и людскую плоть – податливая, как теплое масло, скользкую обволакивающую органы субстанцию. Незабываемое вечно знакомое сердцу возбуждение от веса провисшего тела на руках, от восторженного глянца полузакрытых глаз, онемевших пальцев, которые сначала подергиваются, потом сворачиваясь внутрь ладони, от прикосновения к гладкому мрамору бездыханной плоти, и от сладкого лица, погруженного в пустой бесконечный сон. Мне доставляет удовольствие, поистине полное искренней радости, не прислушивание к тихому шепоту лезвий, которыми я не наигранно припеваючи режу кости, плотно обернутые мясом и кожей, а рассечение и изучение каждого нового человека, будь то уже труп от созданных обстоятельств сумерек, или живая мягкая совокупность страха. Как и я, переполненная одним лишь негативом. Но нет оправдания бессмысленному ритуальному убийству. Однако я понял, что то трепетное оправдание мне не нужно. Необходима лишь причина. Неистовое удовлетворение, извлекаемое из акта убиения, даже больше, чем причина. Это моё личное искусство, мое очевидное предназначение его выполнять, до конца отведенных мне дней, веков, или времени больше тысячелетий. Смотреть на смерти и помогать уходить из мира живых - очень нравится. Они умирают всегда одинаково, медленно и долго, что мне давало невообразимое удовольствие узнать о страданиях, малейших проявлениях неизбежной смерти, первых, ещё робких признаков. Они иногда приходили в себя – распахивали глаза, тихо, прерывисто звали родителей или же называли имена наверняка своих друзей, но изувеченное пережитой болью сознание было далеко от реальности. Я запугивал их еще сильнее, не особенно надеясь на ответ, а иногда вел спокойный монолог о разных, не имеющих отношение к гибели темах. Не знаю, от чего мое настроение так часто плавало в непонятных гранях. Застывшие пальцы в руке лежали совершенно неподвижно, нередко же я поглядывал издалека. Они дышали ровно, со слабыми свистящими хрипами. Я вслушивался в сокращение желудочков, выталкивающих вязкую липкую кровь, в трепыхание клапанов, в становящиеся всё более долгими паузы между ударами сердца. Они выглядели бы спокойно и умиротворённо, если бы не бледность, растворившая все краски лица, и сделавшая побледневшие полосы от царапин ярче. На губах так же изредка выступала кровь, когда у меня появлялось желание поводить по мягкой коже рта чем-то острым, например, своими же когтями. Я предпочитаю резать, а не душить или травить их. Потому что я обожаю людскую кровь! Но нередко меня выводило из себя то, что они так долго умирают, поэтому я равнодушно оканчивал и мучения легкими движениями, но и бывало, оставался рядом или неподалеку до конца. Я всегда напевал напоследок им песню о десяти гробовых сумерках, периодически это заставляло мои жертвы плакать, точнее, бессильно вытекать из уголков их глаз прозрачной воде, что на вкус по слухам соленая. Мне никогда ничего не мешало заниматься смыслом моего существования, так почему сейчас мне так плохо от понимания, что именно я лишил этого смысла Эмили, убитую пятым актом сумерек девочку, чью мать выбрал главной целью сотой, иль двухсотой игры, того американца Алекса, падшего еще в начале первых, Гилберта, Тобио, Веронику, всех невольно завлеченных участников. Все их имена так же неохотно сохранились и в моей памяти, хотя совершенно не нужны. Я не сразу осознал, наверное, подсознание управляло мной, некий инстинкт, заставляющий наблюдать, как люди проводили бессонные вахты у гроба родственников. Мне требовалось отдать долг, восполнить сильнейшее желание – я ведь должен был не забыть число жертвы, под которым исчезали мои участники ритуала. Пусть дальше почти забыл, как вообще это - считать. Глупо и лживо было бы сказать, что у меня болело сердце – я лишь чувствовал, как становлюсь выжженной оболочкой. Я разрушался. Сейчас уж либо полностью выжег из себя последние ощущения, либо растерял прежнюю любовь к людям, перестал даже осознавать, что для них значит слезы, будь то счастье, горе, депрессия, случайность. Я забыл эмоции любимых созданий. Теперь Коскэ, который и без моего вмешательства страдал в своей шкуре, не чувствуя особой разницы между жизнью и мучением. Мы во многом похожи. Наблюдая сейчас за твоими легкими изучающими мазками пальцев, почему-то вспоминается трепетное время до шестых сумерек. Помню, самые первые игры я столько раз ошибался на своих же правилах, каждый раз смиряясь с тем, что, несмотря на уменьшение Чашей смертей, я всё тот монстр, скрывающийся от напастей далеко не за плечами мамочки, а за приятной трапезой чужих жизней. Десять, двадцать? Сколько же раз я, бессмертный бог, не мог просто понаблюдать за жертвой, и дать ей хотя бы некоторое время попрощаться с собой, срываясь между пятым и шестым актом на чуть ли не первой неделе? Пять лет только сейчас кажутся таким коротким сроком, что хочется даже удлинить этот промежуток, чтобы вдруг не упустить нечто важное о своей цели. Сказать, что моя жажда крови уменьшила свой пыл, будет подобно старанию доказать ученому о существовании ангелов и демонов – вроде как и правда, но доказать не возможно. Я ведь так же, как и раньше, не упускаю возможности побыстрее приступить к любимому занятию, если отчет времени позволяет сразу же это сделать, так что же это. Когда все это началось, когда я поменялся? Сначала же не мог отдать себе отчета, что именно такое неподвластное испытываю, но не редко стал стопориться на мысли, что я и сам не особо против сыграть в свою же игру. Словно хочу не то избавиться от себя, не то своеобразно… извиниться, наверное. Перед теми, кто уже мертв, и теми, кто умрет в будущем. Еще бы кто сказал, это из-за Рэки или началось уже давно? Сам ведь я не могу понять легких, но невероятно сложных вещей, таких, как самые обычные эмоции. Сказав, что являюсь его врагом, я вновь и вновь меняюсь в лице, то почти начиная заходиться в бесшумном и запертом в подсознании смехом, то на пару секунд будто смотря на удерживаемый объект теми чудовищными размытыми зрачками, что периодически выходили за стенки глаза и давали время отдохнуть от пульсации мира в глубине себя. Слушая твои отговорки в мою защиту, что моя нереальная плоть испускает тепло, греет и оберегает, я понимаю, что схожесть намного глобальнее простого совпадения во взглядах на мир. Я закрыл глаза и прислушался к ритму собственного тела, к мириадам троп, по которым течет кровь моя и еще множество другой, к капелькам пота, растущим на коже, из-за принятого человеческого тела, к равномерной работе легких на систематическую команду вдоха-выдоха, к мягкому электрическому гудению мозга и всех его притоков. В моем случае, слишком уж я просто смиряюсь с подобным условием жить, убивать, не стараясь даже попробовать сосуществовать, как любимые мне существа. А малец Рэки своими речами хоть и впервые дает почувствовать такое забытое удивление, но не может научить своему загадочному смирению с издевательским к нему отношением. Я не человек, и не способен ощущать боль так же, как и терпеть устрашения мира. Ты – сущность людского рода, и тебе доступно намного больше моего, в каком-то смысле даже вызывая у бога зависть. А уж что-что, а зависть к людям я, кажется, еще за собой не замечал. Значит, ты тот, кто покажет мне правила поведения при проявлении ваших, чуждых убийце, эмоций? Я очень этого хочу, хотя и не могу сказать наверняка, не разыгрался ли опять обыденный мой эгоизм. Поможешь ведь, я уверен. Что? Неужели, уже просыпаешься? Я же не успел тебе вообще ничего сказать, да даже толком познакомиться, ты ведь только и твердил о непонятно откуда взявшихся моих положительных качествах. Хоть их и нет, я уже почти начал верить в их действительное существование. А ты постепенно закрываешь свои необыкновенно бездонные глаза, цвета лунной ночи, самого завораживающего меня лунного камня, выходишь из нашей первой встречи в солнечное пространство и, в итоге, не поняв мое желание получить пополнение в своей коллекции страхов, прижавшись вплотную к грудине, заканчиваешь внушать о тепле и защите. Я-то думал, что у тебя получится утвердить свою правоту, а ты, похоже, и это уже забыл… - Ты слаб, личное знакомство окончено. Четыре года, похоже, и правда, долго. - Слишком долго, ведь уже сейчас я знаю достаточно много и хочу быстрее приступить к освоению чувств, где ты будешь в роли моего учителя. И сумерки к тому моменту уже… кончаться? Вряд-ли. - И, доброе утро, малец. – Может, будет еще возможность закончить эту беседу, а пока просыпайся, пусть я и желаю другого. Как он проснулся – не помню, о чем разговаривал с новым отцом – не знаю, почему решил вернуться ко мне – загадка. Очень трудно предвидеть действия того, кто сам толком не понимает их смысла. Интересно, как в твоей памяти всплыло то, что даже без желания видеться, меня всегда можно найти в темноте? Рэки, а увидеть сможешь, или снова самому нужно будет заговорить, чтобы меня заметили? Во тьме можно все, она погружает в атмосферу тайны, мистики, стирает грани между снами, фантазией и реальностью. Все, что казалось нереальным и списывалось на вполне объяснимые вещи при свете дня, темными моментами обретает смысл, форму, очертания и материальность. Можно сказать, что это мой дом, так как в любой ситуации и обстоятельствах я могу вернуться в то ожидающее со мной встречи место, просто раствориться в себе в любимом окружении. Так всегда говорят люди, что дом – дорогое место, полное настоящих чувств, поэтому мне тоже нужно такое место. Из своего дома я медленно начинаю сливаться с частичкой света, меж полом и запертой дверью, но и его я заволок кромешностью, весь этот единственный источник осветления кладовой комнаты, и совершенно не заметно для нас обоих уже касаюсь лбом безоконной стены. Я, будто ожидая первого слова за вернувшимся собеседником, медленно оборачиваюсь, уже спиной опираясь на осязаемый барьер между природой снаружи и чужим жилищем, словно боясь неосторожным вздохом разрушить всю атмосферу встречи, моментально тону в лунном океане внимательно рассматривающих меня глаз. Как я и думал, первому сопротивляться вырывающимся словам не удалось тебе. Но понять обвинение и твое странное сравнение со сверлами – я что-то не могу. Но ты же вспомнил, пусть и первую букву от названия игры, хоть что-то связывающее. Связь, состоящая из твоего имени и моего названия, из существования и скитания, размышлений и убийств, амнезии и отсутствия прошлого – по-настоящему похожи. Всё вокруг дышит жизнью, я везде замечаю свидетельства малейших её проявлений и захлёбываюсь, может быть, ненавистью к этой жизни. Ненависть и ярость – чувства простые и спасительные для того, кто живет во тьме, для того, кто пал и превратился в бога. В Шинигами. Я никогда ни в чем не уверен, в себе в первую очередь. Это еще одна схожая черта меня и Коскэ, мы запутались в убеждениях и понимании. Что есть боль – я не смогу объяснить, так же как и ты не поможешь мне в этом. Просто мы страдаем, и этим все сказано. Похожи, да? Пока сравнивал нас, упустил суть разговора, наговорил не того, ты же стал отнекиваться. Хочешь спать, поэтому несешь тот же мутный бред, что сейчас таится в моей голове? А я скажу! Всё, что думаю по поводу твоей речи о бесполезности своей жизни! Ты нужен этому миру, да, ты больше не пес, и я скажу тебе об этом. Ведь моя жертва не должна быть разочарованна изначально, еще до моих истязаний. - Ты наблюдаешь за своей же жизнь, так прекрати уже считать себя ненужной частью! Я ведь решил разыграть «Чашу» именно с тобой не просто так, что же случилось с твоим видением мира. Неужто, мои действия так поменяли тебя, раз забыл, как сам отказался от позорного звания пса? Я же бог, так скажи мне свое решение. Для выбора у тебя всего три года, четвертый я забираю за эту жалкую попытку как-то на меня воздействовать. Будешь так же слепо верить в пришествие нового светлого дня, и не заметишь, как дорого придется заплатить, глупый мальчишка. В горло будто всадили раскалённый меч – одним ударом, точно и жестоко, рассудок не успел помутиться, лишь разорвал ощущение пространства и времени. Мысли ударялись друг о друга подобно стеклянным шарикам. Я даже повысил голос, как захотелось до тебя достучаться. И опять же, потакая своим прихотям, я таки сократил время до шестых сумерек, хотя желания что-то ускорить у меня уже давно не появлялось. Это странно, всё вокруг нас, вокруг тебя, мальчишка. Но то, что я сказал, черт, Рэки, ты же не воспримешь это всерьез? Я впервые так возбудился от простого гнева, что выдал нечто настолько бредовое. И, незаметно для тебя, не сдержавшись перед жуткой глупизной своей реплики, с загадочным оскалом я приглушенно фыркнул, словно хотел залиться безостановочным истеричным смехом, но намеренно задушил это желание в себе в самом начале. Хотя, скорее всего, мое фырчанье было больше похоже на недовольство. Я даже поругал себя за неудачно произнесенную речь. Мысленно. Но ты назвал меня интересным собеседником, это еще более странно. Но мне нравится. Мне нравишься ты, мальчишка. Ты настолько красив, плавающие по скользкой поверхности подушки волосы, которые перетекали с места на место, твое живое лицо с подвижной мимикой, сейчас в полной мере показывает изумление, приманивает рассмотреть поближе. Стой, ты ведь, как и в прошлый раз, не заметил, что наше общение снова происходит за пределами реальности, я прав? Ты не понял, что уснул, ха! Так мило. Так странно. Считать кого-то и что-то милым. Так же странно себе в этом признаваться. Непривычно, пусть я и не знаю, как такое ощущать. По телу пробежала мелкая дрожь, и рука невольно потянулась убрать копну непослушных локонов, что отбились от остальной массы слишком далеко, перебазировшись совершенно на другую сторону подушки. Рэки не вздрогнул при моем прикосновении, а слегка приподнял голову, словно сам хотел, чтобы я убрал эти разбушевавшиеся волосы с его макушки. Это все сон, его сон, потому во тьме запертой комнаты мелькнули кошачьим блеском яркие зрачки некогда собеседника, скрываясь в тот же момент за непроницаемыми веками, и я позволил себе совсем немного, еле заметно приблизится, чтобы вдруг не пропустить повторение этого момента. Но он заметил. И я почувствовал что-то снова необычайное, незнакомое и интересное, как щекотка, проводимая кончиками пальцев в нескольких миллиметрах от моей ладони. Неуверенно протягиваешь руку, но не из-за боязни, что я проткну кожу на ней когтями, а потому что не можешь толком понять, куда нужно прикасаться. Почему же ты опять без единой доли страха хочешь сблизиться со мной, зачем тебе это? Ну что же с тобой не так, Рэки? - Если хочешь, можешь взять меня за руку, - пусть ты и знаешь, что хочешь сам, я все равно подталкиваю к действиям. Чтобы прибавить уверенности, поделиться каплей силы, дабы дать твоему телу вдоволь пошариться по более дальним окрестностям. И этот толчок действительно помог, поэтому моя рука за долю секунды уже находилась в твоих объятиях. – И всё же, забвение иногда лучше. – Ведь я не смог бы узнать, что от некоторых людей может исходить такое тепло, о которое даже я способен обжечься. - Очень тепло. – говоришь ты. Мне тоже. Но только ненадолго. Наверное, не стоит привязывать его к себе, ведь в итоге себе же яму копаю. А могу ли я привязаться к нему? Хотя сам не понимаю, что бы эта связь могла значить. Что она относиться и ко мне? Эта связь.. будет странной? Задал себе столько вопросов, но как ответить ни на один не получается, так и спросить не у кого. Ведь у меня нет никого. Только тьма, от которой невозможно скрыться. А еще чаша, напоминающая о цели существования. Людское одиночество мне не знакомо, но когда твое окружение лишь бездушное пространство и пустая посудина можно и с ума сойти. Ха, да я давно! Сейчас он проснется, и я как всегда останусь наедине с собой. Хочу, конечно, чтобы Рэки остался и поговорил со мной, но и так отнял много его времени. Нет, это не одиночество, а наверняка скука. И ничего странного в этом нет, чтобы через силу убеждать себя во лжи. Да, я лгу себе, что не буду скучать по нему, что это не одиночество. Но все равно я забуду пока что обо всем, ведь ничего другого не остается. Три года пройдут, и не замечу. Просто копить силы. Просто наблюдать. Я буду ждать тебя, Рэки Коскэ… Буду с тобой.

Возможно, я не смогу воспринять тебя как жертву, пока мы думаем как единое целое, ненавидя пути сведенных судеб. Неспособные сами себя перенаправить. Оба мы. Мученик и мучитель… Нам остается только ждать…