Рукой смерти

- Уса-сан, ты снова спозаранку готовишь? – тихо подкравшись сзади, шепотом спрашиваю я. - Ах! – Похоже, я его напугал. – Рэки! Нельзя же так… Боже, у меня аж руки затряслись. - Можно! – с теплой улыбкой легко обнимаю его со спины, пытаясь ухватить чужие руки и успокоить Усу от трясучки. – Это тебе нельзя быть таким пугливым. Прямо как котенок. Он только и засмеялся. Я так люблю его, словно он мой настоящий отец. Интересно, а какой у меня вообще был папа? Любящий и заботливый, как Уса, или аккуратный и внимательный ко всем, словно Аки? Жаль, что я этого не помню. Лишь один фрагмент моей памяти частично восстановлен – Я видел Оюнсу, того странного парня, назвавшегося богом. Хотя, кто он и какое отношение к моей жизни имеет, я так и не знаю, боюсь спросить его о моем прошлом. А он знает обо мне всё, вот же не задача, сам ведь я никакой информацией, кроме имени Оюнсу, не владею. Правда, он, кажется, говорил, что это название какой-то игры. Вроде сёги*? А может пряток? Не знаю. Такой загадочный. И я – прямо открытая книга. Нечестно, наверное… - Рэки, у тебя сердце чаще забилось. О чем думаешь? – неожиданно спросил довольный Уса, совершенно сбивая мои размышления. И правда, сердцебиение участилось, почему же? Я отпрянул от его спины, удивленно прислушиваясь к звучанию ритмичного органа. Но я ведь думал всего лишь об… Оюнсу. - Что-то не так? – быстро спохватился новый отец, пытаясь столкнуться со мной взглядом, но я резко развернулся по направлению своей комнаты, все так же смотря куда-то в пол. – Рэки! Что случилось, Рэки? Рэки! – я запер дверь своей спальни, напоследок крикнув через деревянное препятствие «Я еще посплю». Неужели, снова его новые проделки? Уже около двух месяцев, каждую ночь он приходит в мои грезы, чтобы просто бессмысленно пообщаться, и с всё новым и новым приходом он постоянно находит другие не менее интересные темы для беседы. Может и сейчас это был просто знак, что Оюнсу снова хочет поговорить со мной? Так ведь, этот бешеный стук от мыслей о тебе, лишь глупая выходка, чтобы привлечь мое внимание?! А я усну, я снова буду вести с тобой бесцельные коммуникации, я утомлю тебя этими речами! Опять увижусь с тобой, Оюнсу, пообщаюсь с тобой, Оюнсу, прикоснусь к тебе, Оюнсу! Оюнсу, да уйди ты из моей головы!! Бессильно бухаюсь на кровать, заматывая голову плотным одеялом, от чего становится ужасно душно и жарко, но я, нехотя, плотно смыкаю веки, по которым уже начали скатываться небольшие капельки соленого пота. Просто заснуть порой бывает даже сложнее, чем вспомнить то, что не можешь восстановить в памяти в течение четырехсот пятидесяти трех дней. Да, я веду отчет, письменный. Каждый божий день я чиркаю о самом важном событии, произошедшем за эти сутки, потому что не хочу ничего упустить. Как когда-то забыл двенадцать лет своей жизни, и теперь боюсь повторить амнезию. Не хочу забывать своих отцов, теплые семейные объятия, а особенно эти пять букв, что на древнем, ныне забытом языке значат «Чаша печали», «Страдающий сосуд»... «Пустая душа». Насколько же ты стар, бог, раз знаешь этот больше никому не известный язык? Я уже уснул? - Не так уж и стар, я же ведь бог, это для меня секунды! – радостно заявил столь знакомый низкий голос. – Я рад твоему возвращению, малец. Но неужто ты не выспался? - Это я у тебя хочу спросить! Ты не наговорился?! Зачем такими странными знаками звать к себе? – неожиданно сорвался на крик я, чем сильно удивил собеседника. - Знаками? Не понимаю. – Равнодушно ответил тот, что еще сильнее разозлило меня. Тогда почему оно так сильно бьется, даже сейчас? - Сердце… - я сделал неуверенную паузу. А нужно ли тебе знать, что со мной происходит? - Ты болен, Рэки Коскэ? Бесит. Очень бесит, когда ты обращаешься ко мне так, будто бы мы совсем не знакомы. Рэки Коскэ. Ненавижу свою фамилию, зачем она вообще нужна, если мы уже давно можем общаться, как друзья в обычном человеческом мире. Чем тебе не угодило одно мое имя, Оюнсу? Все время, постоянно, я только и слышу, что «малец», да «Коскэ». А я так хочу, чтобы хоть раз ты назвал меня просто Рэки, как обращаются ко мне родители, их друзья и родственники. Как все, кого я узнал за месяцы моего усыновления. Лишь ты, самый близкий из всех них, зовешь меня полным именем. Я так это ненавижу, но не тебя. Я не ненавижу тебя. А что же тогда?! - Малец? - Да не малец я! – вскрикиваю из последних сил я, перед тем как схватиться ладонью за ткань футболки в области сумасшедшего органа, будто та была вовсе не одеждой, а клеймом, обжигающим мою грудину как изнутри, так и, просочившись из тела, снаружи. Ухватившись обеими руками за что-то невидимое в районе сердца, я отвел взгляд в сторону, не позволяя выразительным глазам Оюнсу увидеть моё донельзя странное выражение лица. Сознание охватило неприятное чувство, словно я был готов прямо здесь перед ним разрыдаться и кинуться в объятия, в которых меня бы успокоило тепло его тела и нежные слова. От подобных мыслей тело прожигало еще более противное ощущение, что тот барабан, скрывающийся под слоем кожи, мышц, плоти, вот-вот проломится под дробью единственного ударного инструмента, что я просто не вынесу этой мелодии и закричу во весь голос именно на Оюнсу. Но за что? Да просто закричу, да даже потому что он не может объяснить, что со мной творится! Но ведь если я хочу его помощи, нужно открыться, рассказать о невыносимой, но отчего-то сладостной боли внутри себя. А я не хочу, не хочу его осведомлять об этих новых чувствах. Ну же, спроси хотя бы сам, я ведь хочу твоей помощи, почему ты не понимаешь?! Так сильно колотит по музыкальным соседним органам и, черт возьми, ужасно мелодичным ребрам. Успокойся, сердце. Давай же. Все быстрее и быстрее, когда я и так уже на последнем пределе, я просто хочу заорать, хочу, чтобы слезы, не останавливаясь даже через огромный промежуток времени, лились из очей литрами, чтобы затопили мою комнату. Сейчас я хочу захлебнутся в своих же слезах. Пока я так зациклился на дурацких частых ударах, Оюнсу подобрался столь близко. Почти вплотную, от чего я уже не поспеваю следить за молниеносными ударами, будто сердце вовсе остановилось. Что ты хочешь сделать? Такая отвратительная лихорадка. - Рэки. Оюнсу присел на корточки, оттого создалось впечатление, что мы и правда, одного роста. А я вправду такой коротышка. Прямо как… Как кто? Кто же в моей жизни был маленьким? Я его знал, он тоже был мне близок. Не могу вспомнить имя, лицо. Я должен бы напрячь все извилины, и принять новое воспоминание, но из-за слегка сбитого дыхания напротив себя все мысли, как и сердцебиение, просто на неуловимой скорости проносятся мимо. Вмиг образ передо мной стал растворяться, появилось чувство, что я смотрю на него с далекого дна реки, из воды, от которой не возможно избавится. Сколько же этой воды сейчас у меня на глазах? А сколько уже вытекло? А давно ли я плачу? Такое расплывчатое лицо прямо перед моим. Что же происходит в такие моменты? Когда лица так близко. … Наверное, что-то приятное и успокаивающее. Но я не знаю, что это. Такие холодные губы. Будто лед. Они ледяные. Очень. Слишком. Это же не Оюнсу. Тепло тела того дорогого мне бога, который из ночи в ночь обогревает мою душу, его нет. Противный холод от этих губ. Замерзаю…

***

- Хха! - В поту я вскакиваю на кровати и по давно набитой привычке нащупываю подушечками пальцев выключатель. Моя комната заливается резким ярким светом, заставляя прищурится от неожиданности. Зрачки слишком привыкли к темноте, поэтому сейчас мне трудно сразу разглядеть что-то помимо свечения люстры. Но, по обыкновению, я принуждаю себя быстро привыкнуть к этой яркости. За окном, похоже, что уже глубокая ночь. Мы общались так долго… хотя как, общались, на этот раз просто находись в том пространстве, где нормальные люди грезят в стране Морфея, а мы же ведем интересные лишь нам двоим беседы. Сердце успокоилось совсем немного, но зато ощущения стали привычными. Оно больше не пылало изнутри тем невыносимым пламенем, а удары стали просто обычными учащенными. На душе тяжело. Он ведь меня… Медленно прикасаюсь к своей нижней губе, будто до сих пор ощущая тот мертвый холод, исходящий от его лица. Так же неспешно провожу указательным пальцем до уголка рта, перебираясь на верхнюю губу уже сложенными средним и безымянным, надеясь, что это движение хоть как-то согреет теперь и мои ледяные уста. Но у мороза, охватившего почти всего меня, было больше шансов на победу. Почему же они были обжигающе ледяными?... - Нет, до утра явно придется снова читать какую-нибудь книжку, – я начал метаться по комнате взглядом в поисках хоть какой-то литературы, - ведь пока я не хочу с ним видеться. Во время изучения ящичка тумбы, мне на глаза попалась просунутая под дверь, которую я еще утром запер, маленькая записка с нарисованным пушистым котом. - Уса так хорошо рисует, - подумал я. Я взял листок бумаги и, после долгого изучения милого зверька, перевернул его. В самом начале было написано крупными буквами заглавие «Обязательно покушай!». Это вызвало у меня улыбку. «От Усы: Прости, Рэки, правда, я не хотел тебя разозлить! Если не хочешь, можешь и не рассказывать… Просто знай, что и я и Аки всегда и во всем тебя поддержим, мы же семья, как-никак!:) От Аки: Не знаю, что у вас там произошло, но знай, что если я утром увижу твой бекон с яичницей, я тебя покусаю! Он, если что, на столе под пленк.., обя....льно поешь!:) От нас: Мы ..бя люб..м! Покушай!» Из-за слез плохо видно текст. Но мне и так понятно, что они пытались до меня донести. Любовь. Я люблю их, люблю. Люблю? Какие же чувства я испытываю к Оюнсу? Это не любовь, я думаю. Отчего же это так сильно похоже на ненависть? Ненависть. Но я ведь совсем недавно говорил, что не ненавижу его. Тогда я абсолютно не понимаю… Меня влечет к нему, но при том я испытываю странную форму ненависти… Может, что-то вроде страсти? Нет. Стоп, а вдруг… Я ненавидел его до амнезии? Что же между нами произошло? Кто Ты?