Рукой смерти

- С днем рождения, Рэки Коскэ. Вот мой подарок. – Равнодушно. Четырнадцать. - С днем рождения, малец. – Довольно. Пятнадцать. - С днем рождения, Рэки Коскэ, ты подрос, зараза! – с насмешкой. Шестнадцать. - Поздравляю, Коскэ. - заботливо. Семнадцать. Из года в год, каждого 6 марта, четыре раза я получал от него разную чашу. Всегда она была из разного материала, сохраняя точный размер и форму предыдущей, будто бы каждая из них была первой, с которой копировали остальные. И, несмотря на различие лишь материала подарка, его изящные проработанные чашечки всегда доставляли одну радость, особенно вторая, после которой я осознал, что у всех них на ножках написаны странные распевные стихи. Или действительная песня, я так и не разобрался. Настолько маленькие надписи и очень аккуратные, что и ненароком думаешь – их написали насекомые своими тоненькими лапками. С лупой, с горем пополам, я прочел на всех четырех одно и то же произведение, переписав его на листочек и зачем-то вызубрив. Оюнсу нравилось, как я позже пел ему выцарапанную им же на чашах легенду о сумерках. Он говорил, что это игра, вся эта песня и есть его личное развлечение. Я все еще не понимаю его. Но точно могу сказать, что мои уста будто сами знали, как правильно растягивать то или иное слово, где делать ударения и напевать громче, словно ее сочинил либо я сам, либо воспроизводил эту легенду прежде, и не раз, не два, а пел всю жизнь. Но сколько бы Оюнсу меня не слушал, всегда просил остановиться на девятых сумерках, не начиная строчку десятых, приговаривая, что бессмысленно петь о ненастоящем конце. А на вопрос «Почему ненастоящем?», постоянно отвечал: «Потому что реального люди боятся». И я привык заканчивать перед концом, считай, девятые и были последними. Иногда бог слушал мой вокал, не дожидаясь ночи, чтобы провести привычную встречу во сне, а являлся прямо в мой повседневный мир. Бывало, возникал посреди классной комнаты, лишний раз доказывая, что всегда и везде сможет меня найти. Непонятно только, почему я единственный вижу эту его безликую оболочку и способен услышать его голос. Даже и не представляю, что обо мне могли думать одноклассники, когда я посреди своего же чтения у доски резко просился выйти и возвращался лишь на следующем уроке. Был я подозрительным типчиком. А иногда он являлся в класс в человеческих обликах, всегда разных и незнакомых, и никогда в том, к которому я давно привык. Те темно-синие волосы ниже пояса идеальное ровное лицо, с неким затягивающим эффектом очи и выглядывающие из-за шелковистых прядей заостренные длинные уши, словно у сказочного эльфа из мифов. С одной стороны он напоминал психа, сбежавшего из своих покоев в дурке, а если посмотреть, так сказать, под другим углом, то очень даже симпатичного подростка. Молодой ли бог на самом деле? Конечно же, нет. Но если судить по той самой первой внешности, что я увидел еще в начале, в сне-пропасти, где лишь он спасал меня от падения в бездну, Оюнсу был невероятно красив и на вид слишком молод. Слишком, раз он бог. Думаю, меня считали подозрительным все же больше, чем ненормальным. Девушка или мужчина, ребенок или пожилой человек, веселый или раздраженный, богатый или бедный – одноклассники всегда видели меня с всё новыми и новыми людьми, что без особой на то причины постоянно входили в кабинет и просили меня выйти для разговора. И это отнюдь было не признаком общительности. Да и, ведь только я знаю, что все эти образы есть один единый бог, у которого я так и не выпытал, с чего ему приспичило появляться всегда в другой «оболочке». Но последней каплей моего психо-образа стало видение духов. До сих пор помню тот немногословный разговор со старостой: «- Эй, Коскэ, ты хоть день подежурь! Один в классе халтуришь! - Ою, дай поговорить с человеком, подожди. – Поворчал я тогда, поворачиваясь к девушке спиной, но зато передом к Оюнсу, которого она-то не видит. Я еще тогда ему руку пожал. - Ха? – Ой, как пятки её сверкали, когда она из кабинета бежать бросилась». Именно после той беседы ученики меня стали как-то сторониться, ведь староста оказалась той еще сплетницей. И слыл тот старшеклассник Рэки психом по всей школе, так и оставшись на всю школьную жизнь нелюдимым сумасшедшим парнем, что общается с призраками и имеет очень двузначные связи со странными людьми. Ох уж эти «люди»…

***

И вот мне семнадцать. Из повседневных будней исчезло обучение, но благодаря связям Аки-сана, сегодня я могу устроиться на работу в его офис. Пока просто на стажировку, и, можно сказать, секретаршей. Но я рад, что не придется киснуть дома. Тем более Оюнсу знает, где находится здание, и на каком этаже сам офис, поэтому, когда выпадет свободная минутка, он обещал немного со мной поболтать, ведь все равно его образ без лица видеть другие не могут, не даст мне заскучать от безделья. А что? Нужно и здесь по возможности поддерживать статус «общающийся с духами», ха. - Почти пять лет прошло, как я встретился с вами в больнице. – Меня потянуло на ностальгию. - А ведь и правда, уже так много! Глядишь, я так скоро стареть начну! – залился смехом Уса, мучая галстук на моей шее. Прошло уж минут пять с начала истязаний, а ведь говорил, что умеет завязывать. - Ну ладно, хватит. Я и без него обойдусь, - нет, ну правда, морские узлы мне ни к чему. Родитель лишь извинился за свои кривые руки, на что я почти ткнул его носом в красивый праздничный торт на кухонном столе, который он сам и без рецепта недавно испек. Уметь готовить вкуснейшие блюда и быть не способным завязать простой галстук – конечно, глупо, но и ничего сверхъестественного тут нет, да это и не главное в жизни. Подумаешь, толстая веревка на шее. - Коскэ, я завяжу. – Привычно неожиданно раздался звук из-за спины. - А, спасибо. – Шепотом ответил ему, насторожив стоящего на коленях Усу, что корил себя за отсутствие ненужного таланта. Я, под предлогом «забрать телефон», вернулся в свою комнату, оставив этого молящегося галстучному богу в коридоре. Оюнсу последовал за мной и, усевшись на заправленной кровати, тем немного помяв одеяло на ней, жестом просил подойти к нему. Его тонкие гладкие пальцы сначала ухватились за саму шею, медленно перебираясь на висящий на ней морской узел, быстро тот развязывая и начиная уже собственную процедуру плетения. Я смотрел в залитое солнечным светом окно во время всего действия, потому что больше мне глядеть было не на что, ведь у него нет лица, отчего у меня и нет возможности исследовать каждую черточку, складочку на нем, как я делаю обычно. Это увлекает и довольно на долгое время. Ою в свое время тоже был не против приключений моего взгляда по разным частичкам его тела, но сейчас он стал являться лишь в этом обличие. Как же давно я не видел его человеком, этого самовлюбленного счастливого ранее бога, который ничем не отличался от простых людей. Была, не была, снова попрошу его уже в который раз принять нормальный облик! - Ою, а не мог бы ты… Человеческую внешно… - Нет. – Перебил меня его четкий ответ, как обычно огорчая. Почему ты так не хочешь этого?! – Но. Я поменяю свою сущность сегодня вечером. Ровно в девять. - А, правда?! Я рад, конечно, только, отчего такое определенное время? – натянув улыбку на уши, я схватил его ладони, что как раз управились с завязкой галстука, который не дался Усе. Но бог привычно промолчал, когда ответ просто необходим - видимо, ему нравится мотать мои нервы на свою самоуверенность. К чему же это четкое время? С коридора послышался чем-то неприятный выкрик отца, который, скорее всего, уже перестал корить себя за умение запутать любую веревку, будь то и элемент костюма на шее. Похоже, Аки меня на улице заждался. Пара километров на машине и новый для меня мир, в чьем окружении я перестану быть бесполезным подростком, а перевоплощусь в работника фирмы «TEKirai». Отчего-то тревожит меня дурное чувство беды, будто сегодняшний день пройдет не просто плохо. Он будет адом. Отчего-то.

***

- Рад знакомству, и прошу принять меня в ваш коллектив! - О, Рэки-кун, не беспокойся, если верить всем рассказам Акимацу, то ты просто золото в любом деле! Надеюсь, это правда. – Радостно заявила немолодая работница с короткой стрижкой и на вид добрым лицом. Она называет Аки полным именем? Но разве коллеги не так официально общаются? Хотя мне-то откуда знать отношения сотрудников, когда я и подавно не был в подобных «кругах общения». Надо бы, что ли, про должность спросить… - А твой сынок то, смышленый парень! – краем уха послышалось мне из другого зала. Я же пока просто кофе приношу, что здесь умного? Не понимаю. И Оюнсу давно не было видно, неужели и правда, решил до девяти вечера не показываться? Хотя всё равно. Я ведь снова увижу его человеком! Я действительно рад! Уже через три часа. Скоро!

***

- Для первого дня очень даже отличная работа! А от кофе ну просто не оторваться! Научи и меня такое делать, по-братски, а? - А, на кнопочку нажимаешь, стаканчик подставляешь, и жди, пока машина готовку не закончит. – С совершенно серьезным лицом ответил я мужчине, что сидит за компьютером рядом с Аки. Это его рассмешило, а я задерживаться не стал и, попрощавшись со всем офисом, отправился за отцом в машину. До дома всего ничего, минут десять - пятнадцать и я увижу прежнего Ою. Странное таки было чувство беды, ведь день прошел просто прекрасно, и дальше еще лучше! Похоже, интуиция у меня сломалась. - Ёу, Рэки, может, прогуляемся немного по аллее? Я тебе сладкого куплю за хорошую работу! - Аки-сан, я не маленький, но погулять не против. – Действительно, а почему бы и нет? Освещенная безлюдная аллея самое то, чтобы развеяться. Тем более, стоянка рядом, и до дома нет так уж и далеко.

***

Мы долго обсуждали работу и то, какой будет торт Усы на вкус, что почти не заметили, как добрались до дома. Правда, Уса с чего-то, похоже, решил встретить нас костром. Красивое пламя, высоко взвившееся к черному ночному небу, завораживает и… Уса?! Этот огонь. Не его рук дело. Это пламя, охватившее наш дом. Не его рук... - УСА!! – заорал стоящий близ меня второй отец, резко рванувший с места, скидывая с себя на землю сумку и верхнюю часть рабочего костюма, прыгая с разбегу чуть ли не в сам пожар. Я не могу сдвинуться с одной точки, как не пытаюсь оторвать стопу от земли и рвануть быстрее отца, у меня никак не получается этого сделать, словно пригвождённый я стою без движения. Даже голос подать я не в силах. Аки, кажется, молит меня принести откуда-нибудь воды, как-то помочь, но я лишь душой отвечаю ему, что тело не подчиняется. Оцепенение сковывает каждую мышцу и даже нерв, как будто кто-то намертво вцепился и не собирается отпускать, чтобы я просто наблюдал, как передо мной…сгорает дорогой человек. Горит? Он горит? Ш-шестые сумерки ведь говорили о сожжение в костре, но это же обычная бессмысленная песня. А пятые троих возьмут. Троих. - Эн. Энв-ви-сан. – Голос дрожит, и я почти не понимаю, что сам же говорю. Кто этот человек, чье имя я назвал? Энви, мне кажется оно знакомым, Эд, да, эти два имени тоже были чем-то важным для меня. Кровь, много крови было. Совсем недавно, пять, пять лет назад. Это те самые две души, что я забыл, я выкинул их из памяти еще до попадания в больницу, я сам зачем-то стер их из воспоминаний, дурак. Я не могу вспомнить, что с ними случилось. Меня бросили? Я сам ушел? Или. Нет. Это ведь не могли быть пятые сумерки? Это же простая бестолковая песня! Просто стихотворная легенда, которая так нравится Оюнсу. Просто его игра. Его развлечение. ЕГО сумерки. Эта неспособность сдвинуться с места, тоже его сотворение?! Хочешь, чтобы я смотрел, как пламя на моих глазах разъедает тело моего отца и руки другого. Это же ты держишь Усу в огне? Аки не видит тебя, потому и не останавливается, не прекращая верить, что сейчас дернет и спасет любимого человека. Огонь тебя не трогает, оттого ты намертво впился своими когтищами в руки моего дражайшего Усы и, не обращая внимания на его предсмертные подергивания, сжигаешь его в пламени, которое сам для этих сумерек создал. Этот огонь, у него ведь нет основополагающих бревен, веток, он возник из ниоткуда, именно по твоему зову появился в месте призыва и превращает в пепел человеческую плоть. Тело, которое должно быть живым, если бы не твоя чертова игра! Я даже не могу понять, жив ли еще человек, которого ты выбрал на роль мученика в шестых сумерках, его лицо сейчас настолько обезображено пламенем и слезшей обожженной кожей. Да я уже даже не знаю, Уса ли это! Так ты еще и не даешь мне к огню подойти, не позволяешь хотя бы попробовать спасти его. Один лишь Аки старается сквозь слезы признать в обезображенном трупе своего мужа и, жертвуя руками, тащит это тело. Я ведь был на их свадьбе, те радостные лица так не похожи на эти охваченные болью, разочарованием в мире. Отпусти же, бог. Этот костер ведь подчиняется тебе, я уверен, так почему ты его не остановишь? Зачем тебе меня мучить, почему именно меня… Ты уже забрал у меня пятерых, точно, отца и мать, Алису, верно, и Энви с Эдом, что тоже хотели стать мне семьей, правильно. Конечно, то чувство, предвидение шестого акта твоей игры. А она правда такая веселая?! Тебе нравится играть с людьми? Играть НА людей? Ты сказал, что являешься богом. Ты умолчал, что богом смерти. Ты никогда не говорил правду, Шинигами! Ты лгал. И сегодня ты совершенно равнодушно пообещал мне ложь. Вот оно. Истинное толкование моих чувств. Я точно ненавижу тебя. Я ненавижу тебя, Шинигами без имени! Я никогда больше не забуду и не прощу тебя, обладатель «Чаши печали». Я сам убью тебя, чертов бог! Эгоист. Я не хочу из-за тебя проливать слезы.

***

- В пер~вые сумер~ки, оружие подставит~ Вторы~е сумерки, голова~ в петле застрянет~ В третьих, в животе вся беда~ Четвер~тые, в воздух~ взлетишь от бедра~ Суме~рки пятые трёх заберут! В шестые на костре~ кого-то сожгут~ Седьмым не~удача! Восьмые много возьмут, вот не~задача~ Девя~тые, придут за тобой~ В десятые в ад~ тебя заберу я с собой! – Х-хахахаа, ха-а-а, в седьмых будет скучно.

***

Watashitachi wa jissai ni wa, sunde iru sekai - yume. Genjitsu no sekai wa, watashitachi ga yume de miru monodesu. Мир, в котором мы живем, на самом деле - сон. Настоящий же мир тот, который мы видим во сне.