Освобождение

      Вопреки надеждам Кристины, Рауль снова стал пропадать в кабинете и всё чаще требовал, чтобы обед и ужин ему подавали туда. Иногда Рауль куда-то уезжал, иногда закрывался в кабинете с Порто, и оттуда доносились приглушённые голоса и стрёкот телеграфа.       В один из таких дней Кристина бесцельно прогуливалась по дому. Книга, которую она безуспешно пыталась читать, быстро ей наскучила: какой-то сентиментальный роман с бурей чувств, который показался ей глупым, гротескным, фальшивым, — и она, чтобы не уснуть, решила немного встряхнуться.       Спускаясь на первый этаж, Кристина заметила сбоку движение. Один из слуг, вертя головой, вылез из-под лестницы и быстро скрылся на кухне. Кристину он не увидел. Тогда она вспомнила, что Рауль что-то говорил ей о подвале. Что-то о винном погребе и о том, как он любил приходить туда в детстве и воображать себя храбрым искателем сокровищ. Кристина свернула и в углу, где таилась самая густая тень, обнаружила низенькую дверцу. Замок, на который она должна была закрываться, висел на одной створке, а дверь была заперта лишь на небольшую задвижку. Кристина, не колеблясь, отодвинула задвижку и скользнула внутрь. Здесь было темно, но не слишком — похоже, сюда семейство де Шаньи тоже провело газовое освещение. Вниз вела каменная лестница с местами раскрошившимися ступеньками. Кристина подобрала платье и сделала уверенный шаг.       Это действительно был винный погреб: множество стеллажей с бутылками, некоторые из которых были изрядно закутаны в паутину. Кристина с любопытством прогулялась вдоль них, проводя кончиками пальцев по залепленным сургучом пробкам, потом осторожно вытянула одну из бутылок. На ней значилась дата розлива: 1778 год. И вдруг так странно стало осознавать, что эта бутылка вскоре разменяет столетие, и уже давно нет на земле ни того винодела, что превращал спелые ягоды в сок, ни того мастера, что выдувал бутылку, и лишь это вино — немой свидетель века — помнит тепло их рук.       — Кто здесь? Мадам, что вы тут делаете? — раздалось сзади.       Кристина чуть не выронила бутылку. Она обернулась и едва не упёрлась носом в стоявшего вплотную к ней Порто.       — Ой! — вырвалось у неё от неожиданности. — Я… я хотела посмотреть на погреб, я здесь не была прежде, — попыталась объяснить Кристина, кляня себя за косноязычие.       — Не стоит вам, мадам, ходить сюда, — сухо ответил Порто, — здесь может быть небезопасно. Здание старое…       — Да, конечно. Но я вспомнила — я видела, как отсюда выходил слуга, и он озирался… я подумала, что он сделал что-то… нехорошее.       — Хм… — Порто потёр подбородок, — должно быть, это Жак. Он новенький и, кажется, неравнодушен к вину. Я спрошу с него, пожалуй. Пойдёмте, мадам, я провожу вас.       После пыльного подвала свежий воздух наверху показался Кристине нектаром и амброзией. Она повернулась к Порто… и улыбка заиндевела на её лице. Кристина в прямом смысле слова чувствовала, что та вот-вот начнет осыпаться крохотными льдинками. Взгляд управляющего, который она случайно поймала, был таким колючим, таким холодно-яростным. Он просто не успел сменить выражение лица. Кристину передёрнуло, когда она представила, что этим взглядом он смотрел ей в спину, пока она поднималась. Поразительно, как она смогла ни разу не оступиться и не свернуть себе шею. Порто смотрел на неё, как на глупую овцу, которая всё время отбивается от стада и вот-вот попадёт в зубы волку, и уже давно можно было бы махнуть на неё рукой и предоставить собственной судьбе, но хозяин почему-то неравнодушен именно к этой паршивой овечке, а потому верный пёс вынужден за ней присматривать, выгоняя из оврагов и болот.       — Месье Порто, почему вы так смотрите? — не удержалась Кристина. — Я что-то сделала не так?       Порто мгновенно подобрался, словно — щёлк! — и все эмоции убрались за ставни.       — Что вы, мадам. Прошу прощения, если напугал вас. Но… дело в том, что подвал старый и давно не ремонтировался. Слуги никогда не ходят туда без особой надобности, потому что боятся, как бы лестница под ними не провалилась или с потолка штукатурка не упала. Поэтому я прошу вас: не ходите туда, особенно в одиночестве.       Кристина кивнула:       — Да, конечно. Я поняла.       — Тогда, с вашего позволения, я удалюсь. У управляющего редко выдаются свободные минуты. — И с фальшивой улыбкой Порто откланялся.       Недосказанное «…чтобы тратить их на глупых девчонок, сующих свой нос, куда не следует» повисло в воздухе.       Кристина вздохнула и направилась в музыкальную комнату. Сюда редко заходили; она открывалась, если гости изъявляли желание развлечься пением. У Кристины был свой ключ, но она тоже редко им пользовалась, прибегая к музыке как к последнему средству против тоски.       Она села на табурет и, взяв с крышки пачку нотных тетрадей, принялась задумчиво их перебирать. Кристина не была особо талантливой в игре на пианино: её умений хватало на то, чтобы аккомпанировать себе, но не более того. Выбрав простенький романс — сейчас ей не хотелось петь что-то, что могло бы напомнить ей о театре, Кристина отложила пачку и подняла крышку. Замерла на секунду и опустила руки на клавиши.       Романс был грустен, как и полагается любому романсу, и Кристина пела, даже не задумываясь над смыслом слов, не прилагая особых усилий и не стремясь передать какие-то эмоции. Просто пела, как будто это было одно из её ежедневных упражнений, позволяя мыслям течь, как им вздумается. В какой-то миг кольнуло сожаление о том, что у неё не сохранился экземпляр «Дон Жуана» — всё сгорело при пожаре, потом вспомнились уроки с Ангелом Музыки. Иногда Кристине хотелось вернуть всё назад, как было до появления Рауля.       Жизнь была проста и понятна и следовала своим чередом. Призрак говорил, что она будет блистать на сцене, и Кристина верила ему, но это казалось таким далёким, это должно было случиться «когда-нибудь», и она не слишком задумывалась над тем, как изменится тогда её жизнь. А потом это случилось — и всё завертелось с ужасающей скоростью, так что у неё не было времени остановиться и подумать о том, что происходит, что она делает. И что будет дальше. Угрозы Призрака, Рауль, признающийся ей в любви, помолвка — всё это совершилось так быстро, словно Кристина смотрела странное сновидение, то и дело просыпаясь и теряя значительные его куски. А теперь она проснулась окончательно, и сон оказался явью. Явью, которая пугала её, к которой она до сих пор не привыкла, хотя прошло уже полгода.       — О, Лотти, милая, вот ты где! — послышался от дверей добродушный голос Рауля — как будто кто-то ещё, кроме Кристины, мог в этом доме распевать романсы. — Ты так красиво пела. Надо будет на маскараде попросить тебя исполнить что-нибудь.       — На маскараде? — удивлённо переспросила Кристина, крутанувшись на табурете, — ты не говорил мне, что мы устраиваем маскарад.       — Разве? Прости, любимая, должно быть, я забыл. — Рауль виновато улыбнулся. — Совершенно погряз в делах. — Он подошёл и, наклонившись, чмокнул её в макушку.       — Рауль, а уместно ли будет… — Кристина запнулась. — Маскарад. Это могут связать… люди вспомнят про…       Рауль с улыбкой покачал головой:       — Эта сенсация давно устарела. Сейчас все обсуждают скандал в императорском семействе. Уверяю тебя, мы им уже неинтересны. Иначе я бы не стал ничего устраивать. Поверь мне, открыть сезон маскарадом — это будет свежо и необычно. Преподнесём праздник в итальянском стиле, сделаем венецианский карнавал в сентябре. Что ты думаешь?       — Венецианский карнавал? Думаю, будет чудесно, — послушно ответила Кристина, хотя видела, что Рауль уже всё решил, и её согласие или одобрение ему не требуются. Просто он хочет, чтобы она чувствовала себя хозяйкой дома, настоящей де Шаньи.       — Вот и замечательно, — Рауль погладил её по руке. — Ты ведь поможешь Венсану? Он всё тебе покажет, чтобы ты знала, как устраивать подобные мероприятия. Хорошо?       Кристина кивнула.       — Да… и ещё, — Рауль рассеянно провёл пальцами по клавишам пианино, вызвав из недр инструмента долгий протяжный звук, похожий на стон, — пожалуйста, Кристина, постарайся не петь, пока тебя не попросят. В крайнем случае подойди ко мне, шепни на ухо, что хочешь что-нибудь исполнить, и я через некоторое время тебя попрошу.       Кристина посмотрела на мужа с растерянностью.       — Рауль… я не понимаю… о чём ты?       Рауль замялся.       — Видишь ли… люди могли забыть про скандал на маскараде, но они помнят, кто ты. Не стоит давать им повод обсуждать это.       Глаза Кристины помимо воли наполнились слезами.       — А кто я, Рауль? Скажи, кто я?       — Ты — моя жена, — жёстко ответил Рауль, но тут же смягчился. — Ну-ну-ну, не надо слёз, — он нежно смахнул повисшие на ресницах Кристины капли, — пожалуйста, Лотти. Просто не давай им повод. Договорились?       — Да, конечно. Я не стану петь, пока не попросят, — тихо согласилась Кристина.       — Я рад, что ты понимаешь меня.       Рауль поднёс к губам её ладонь, коснулся легонько и ушёл.       Кристина так и просидела перед открытым, но безмолвным пианино, пока за окном не засинели сумерки. Тогда она аккуратно прикрыла крышку и вышла из комнаты. Заперла за собой дверь, поднялась в спальню, подошла к открытому окну…       И вышвырнула ключ от музыкальной гостиной.

* * * * *

      Он мечется, мечется без остановки: пять шагов в одну сторону, пять в другую. Вдруг останавливается и замирает без движения, точно обратился в камень.       Снова всколыхнулось озеро памяти, пронося перед внутренним взором череду образов. И их не прогнать — он уже пробовал.       Он часто думал: когда всё пошло не так? Когда он уничтожил всё, что любил в этой жизни? Когда убил человека? Когда вёл себя, как безумец, о чём сейчас вспоминал со стыдом? Когда она в первый раз сняла с него маску — не по злому умыслу, нет, — а он кричал, и рыдал, и напугал её? Или всё было предопределено с того дня, как появился этот юнец?       И можно ли было что-то изменить, исправить?       Он зажмурился, делая тьму перед глазами ещё гуще. Всё это бессмысленно, бессмысленные сожаления, мечты, догадки. Он опустился на пол, вытянул перед собой руки…       Дрогнули пальцы, пробежали по невидимым клавишам, любовно оглаживая их, приподнялись, всплеснули, плавно опустились — и заиграли. Он играл по памяти всю свою оперу, ни на секунду не сбившись, не спутавшись. Ему не был нужен инструмент — музыка играла в голове.       Музыка — это всё, что у него осталось.