Освобождение

      Господи, что же это! Почему он… здесь?       — Боже-боже-боже, — шептала Кристина, опустившись на колени перед решёткой. Там, менее чем в полуметре, лежал навзничь тот, кого она когда-то так боялась… и боготворила. Ангел, Призрак, обычный человек. Она невольно поморщилась, когда в нос ударил тяжёлый запах. Сколько он уже тут? Неделю? Месяц? И Рауль знает о нём?       Кристина протянула руку и кончиками пальцев коснулась спутанных волос своего бывшего учителя. Тот лежал совершенно неподвижно, и лишь слабо вздымавшаяся грудь свидетельствовала, что в этом некогда могучем теле всё ещё живёт душа.       — Призрак, — тихонько позвала Кристина, но подумала, что это звучит довольно глупо. Впрочем, как его зовут на самом деле, она не знала. Хотя… — Ангел, Ангел, очнись, прошу тебя.       Это было так же глупо, но возымело эффект: мужчина шевельнулся, перекатился на живот и неловко приподнялся. Зазвенела цепь — Кристина успела разглядеть железный ошейник и ведущие от него звенья. Призрак резко поднял голову и сощурился от света. Кристина сообразила отставить свечу подальше. Теперь Призрак превратился в смутный силуэт в полумраке. Этот образ ему подходит, — успела подумать девушка, когда услышала слабый хрип:       — Кххррисс…       — Это я, Кристина. Что ты… Как…       — Рхх… Рауль, — последовал короткий ответ.       — Нет! — выдохнула Кристина и зажала ладонью рот. Смутное подозрение зрело в ней, пока она рассматривала запертого за надёжной решёткой Призрака, но просто так поверить в то, что её муж… что Рауль как-то замешан во всём этом… Не-ет, большего бреда она ещё не слышала.       Призрак откашлялся, помотал головой, и Кристина вдруг ощутила на себе его незримый взгляд.       — Хорошо, что ты пришла, — глухо сказал он. — Я почти потерял надежду. Кристина… Нет, не смотри на меня! — внезапно крикнул Призрак… или хотел крикнуть — но вышло какое-то карканье. — Я и в лучшие времена был чудовищем, а теперь… Не хочу, чтобы ты запомнила меня таким.       — Не вздумай умирать, — невольно вырвалось у Кристины, и она снова зажала рот. Положительно, из-за шампанского её язык зажил своей жизнью.       — Я и не собираюсь, — ответил Призрак. — Я выберусь отсюда, и тогда твоему дорогому муженьку не поздоровится. Я готов был простить ему тебя… Но себя — не прощу.       — Подожди… послушай… я вызволю тебя… — Кристина словно со стороны слушала свой частый шепот, слушала — и не узнавала. Но знала точно одно: она не сможет спокойно жить, ходить по этой земле, улыбаться, радоваться… да это и есть жить, пока он — здесь. Она всегда будет помнить о том, что он — здесь. — Я достану ключ и освобожу тебя, и ты уйдёшь, пообещай, пообещай мне, что уйдёшь. Просто уйдёшь — и всё…       Призрак молчал так долго, что Кристине в какой-то миг показалось, что она ничего не говорила, что её собственные слова пригрезились ей. Но вот он вновь пошевелился, наклонился вперёд и кивнул — смутная тень на грани видимости, каким всегда был для неё.       — Да… Я уйду.       Кристина удовлетворилась этим нехитрым ответом и уже начала было подниматься на ноги, когда её остановило очередное хриплое: «Кристина!»       Призрак протянул к ней руку. Будто прошлое тянулось из тлена к будущему, будто кошмар отчаянно и безнадёжно жаждал соприкоснуться с явью. И Кристина не посмела отказать ему в такой малости: она протянула руку в ответ.       Между кончиками их пальцев словно проскочила искра. Призрак несмело и, кажется, даже не дыша, провёл по тыльной стороне её руки, коснулся запястья — и отдёрнулся, и вернулся обратно, и Кристина громко выдохнула, поняв, что задержала дыхание. Она пожала его ладонь, ощущая своей нежной кожей его — грубую и шершавую. Тёплую.       — Я вернусь, — пообещала она и позорно бежала из подвала.

* * * * *

      Сначала был только слепящий белый свет. Он не обжигал, нет, но смотреть всё равно было больно. Потом свет превратился в мягкое сияние, и он увидел её — свою любовь, свою жизнь, свою радость — и самое большое в мире горе, самый жгучий позор, горчайшую свою обиду. Своё поражение и безнадежность.       Кристину.       Она шла к нему, не касаясь земли, но он и не видел её — земли. Где он был, кем он был, что он был? Кристина подошла к нему и положила ладонь на его горячий лоб, даря благословенную прохладу. Смотрела, спокойно и строго, будто напоминала: ты — человек, будто удерживала в узде. И он смирял свой норов, как необъезженного жеребца, вмиг становясь ласковым котёнком, — только бы не прекращалась эта нечаянная ласка.       Он знал — это был сон. Подачка с небес, чтобы он не забыл о том, что пока ещё носит имя человека. И что никто, кроме него самого, не может его уничтожить.       И что пора выбираться.       Он открыл глаза, моргнул. Встал на четвереньки, скривившись от боли в руке и рёбрах, и замер, пошатываясь. Резануло светом, но тут же приглушило. Когда под веками перестали мелькать разноцветные круги, он пригляделся.       Это не было сном. Уже-не-его Кристина стояла на коленях за решёткой и смотрела на него со смесью удивления и жалости.       Он не помнил, что было дальше: он что-то говорил, она отвечала, а он лишь вслушивался в чарующий звук её голоса и готов был отдать душу, только бы это не кончалось. Он забыл о боли, забыл о себе, он впитывал её облик каждой клеточкой своего тела. Запоминая, запечатлевая.       А потом она протянула ему руку.       И было — всё.       Как в видении — сияние, прикосновение, острая радость и неверие, задержать, продлить, ведь это наяву, это происходит с ним.       И пустота.       И торопливое: «Я вернусь».       Он приготовился ждать.       И с ним — всё терпение мира.

* * * * *

      С того, самого первого, Рауль выдержал ещё ровно три раза, после чего позорно сбежал. Невозможно взять реванш над человеком, который ведёт себя так, будто это не его заперли в подвале, а тебя заперли вместе с ним — и обрекли на выслушивание ехидных оскорблений и острый непримиримый взгляд. Потому Рауль оба раза срывался, и всё заканчивалось тем, что он пошло и банально бил Призрака по лицу, и только перчатки уберегали от ссадин на костяшках, а этот ублюдок издевательски ухмылялся окровавленным ртом, и в уголках его губ пузырилась розовая пена, отчего у Рауля к горлу подкатывала тошнота. Он не мог вынести, что Призрак, будучи в его власти, смеет не ломаться, не сдаваться, даже спину старается держать прямо. И так ненавидит его, что Рауль глубоко внутри боялся оставаться с ним наедине, пусть его враг и был связан и истощён.       Второй раз Рауль пришёл прямо в камеру. Всё было как всегда: обоюдные оскорбления, издевательства… бег по кругу. Вот только после удара Призрак вдруг взвился в воздух, как пружина, раздался треск верёвок — и Рауля ударило в грудь, отнесло к решётке, и стало нечем дышать… Тогда Призрака с трудом оттащили от него вчетвером. И Рауль бежал.       А на пленника надели железный ошейник с цепью.       Следующим вечером Рауль, закончив работать, вышел из кабинета и собрался было идти к жене, но ноги отчего-то сами понесли его в подвал. Он не мог себе этого объяснить, но его тянуло туда, тянуло снова посмотреть на униженного врага и испытать незнакомое доселе тяжёлое чувство злорадного удовлетворения. Рауль замер на пороге, прислушиваясь и вглядываясь в темноту в конце коридора.       Призрак может сколько угодно гордо вскидывать голову, но его жизнь ему не принадлежит. Захочет Рауль — и его изобьют, захочет — будут пытать калёным железом. Или выколют глаза. Отрежут язык. Переломают все кости. А потом не станут убивать, выпустят — пусть ползёт, на ступенях церквей всегда найдётся место новому попрошайке.       — Господин, желаете, чтобы привели пленника? — вывел его из задумчивости голос прямо над ухом. Рауль резко отпрянул и повернулся.       — Порто? Чёрт побери, ты меня напугал. Не подкрадывайся так больше.       — Прошу прощения, — управляющий вежливо поклонился. — Так каковы будут ваши распоряжения?       Рауль задумался.       — Даже не знаю… Хотя… Венсан, он в твоей власти. Делайте с ним, что хотите, только не убивайте и… — нет, он всё-таки не мог выдать полную индульгенцию, сам не понимая почему, — не калечьте.       — Я понял, господин Рауль. — Порто снова поклонился и скользнул мимо него в коридор       Рауль увязался следом, прошёл несколько шагов и свернул в первую попавшуюся комнату. Отсюда было слышно всё, что происходит в камере. Ни Порто, ни люди Филиппа не были изобретательны, но Рауль невольно улыбался, наслаждаясь доносящимися до него звуками ударов. Криков не было — Призрак за всё время так и не застонал, не вскрикнул от боли, предпочитая шипеть и ругаться.       Рауль спускался в подвал почти каждый день, чтобы снова услышать — и иногда увидеть, чтобы снова и снова убеждаться в своей победе. Но глубоко в душе пробивался росток невыносимого стыда — за себя, за эту низость, за мелочный триумф. И всё чаще, выпивая в кабинете стакан-другой… очередной… Рауль ловил себя на мысли, что потерпел сокрушительное поражение.       В третий раз он был слишком пьян и даже не был уверен, что вообще спускался в подвал.