Освобождение

      Весь день Кристина провела в бесцельных расхаживаниях по дому, лишь после обеда выбравшись в беседку, где просидела почти час с книгой в руке, заложив палец вместо закладки и бездумно глядя на желтеющий сад.       По совести, надо было снова спуститься в подвал и объявить Призраку, что она не может ему помочь. Зачем поддерживать пустые надежды? Но сердце противилось доводам разума и шептало, что всё ещё может наладиться. Вдруг Порто решит нынче же вечером вернуть ключ обратно? Или кто-нибудь забудет запереть дверь? Если уж они один ключ потеряли…       Но собственное бессилие убивало. Кристина и без того прикладывала слишком много усилий, чтобы пробиться сквозь замурованную дверь в высшее общество, относившееся к ней со снисходительным пренебрежением, чтобы терпеть поражение ещё и здесь. Особенно когда речь идёт о жизни и смерти.       Вечером, когда Кристина, по привычке не став дожидаться мужа, легла в постель, эти мысли продолжали преследовать её. Как, оказывается, тяжело быть вестником печали… А ведь совсем недавно это её не смутило. Когда она вернулась, чтобы отдать кольцо, и увидела его глаза. Она сразу поняла, что возвращаться не следовало. Что умирающая надежда бьёт во сто крат больнее, если перед этим воскресает на несколько ослепительных мгновений.       Он же поверил тогда, что она вернулась — сама вернулась к нему.       А она всего лишь отдала кольцо.       Из-за этого Кристина всё ещё чувствовала себя предательницей, и куда большей, чем в тот миг, когда согласилась стать приманкой для спятившего Призрака.       Не в силах выносить пустых сожалений, она встала и подошла к окну. Раскрыла его, и тотчас же холодный воздух очистил разум. А заодно и вернул жажду действий. Рауль по-прежнему сидел в своем кабинете и, кажется, не собирался его покидать. Может, удастся узнать ещё что-нибудь?       Кристина глубоко вздохнула, решая про себя, стоит ли пускаться в эту безумную авантюру или лучше подождать утра. Один раз это принесло кое-какие плоды, пусть и не совсем те, на которые она рассчитывала. Но, мысленно продолжая спорить с собой, она успела преодолеть широкий подоконник и опустила ноги на опоясывающий здание карниз. Кабинет соседствовал со спальней, а значит, ей предстоит пройти всего лишь несколько метров по узкой каменной тропке.       Босые ноги обожгло холодом, но Кристине было уже всё равно. Странный азарт гнал её вперёд, к ближайшему окну. Там Рауль, и что плохого, если она сама посмотрит, чем так занят по ночам её муж?       Окно было наполовину скрыто тяжёлыми бархатными шторами, и Кристина решила, что ей это на руку — можно будет стоять совсем рядом, и Рауль её не заметит. Одна створка была слегка приоткрыта: возле неё девушка и остановилась. Осторожно заглянула.       Рауль полулежал за столом, спиной к ней, рядом — полупустой стакан и почти пустая пузатая бутыль. Кристина поморщилась — не слишком-то приятно самой увидеть, на кого, вернее, на что муж обменял ночи с тобой. Вот Рауль одним глотком прикончил стакан и немедленно наполнил его снова, после чего сел прямо, подперев голову руками. Так прошло минут десять. Кристина зверски замёрзла: все-таки ночная сорочка — не самая лучшая защита от осенней погоды, — и совсем было решила вернуться, как Рауль вдруг протянул руку и дёрнул за шнур от колокольчика для вызова прислуги. Кристина замерла в ожидании. В глубине дома послышался перезвон, потом долгая тишина, и вот — в дверь постучали.       — Входите, Порто, — нетерпеливо бросил Рауль и, вскочив из кресла, принялся нервно расхаживать по комнате.       Появившийся на пороге управляющий аккуратно прикрыл за собой дверь и развернулся к Раулю:       — Я вас слушаю.       — Я принял решение — его необходимо убрать, — надтреснутым голосом заявил Рауль.       Кристине стало совсем холодно, и вовсе не из-за ночного ветра, — она без тени сомнений поняла, о ком идёт речь.       — Пистолет? — деловито спросил Порто.       Рауль поморщился и покачал головой.       — Слишком… шумно. Кто-нибудь в доме может услышать.       — Тогда удавка?       Рауль остановился и неосознанно потёр шею. Кристина узнала этот жест: он появился ещё до того, как они поженились, и она подозревала, что виной тому удавка Призрака.       — Да, это подойдёт. — В голосе мужа Кристина уловила торжествующую насмешку. Что ж, доктрину «глаз за глаз» ещё никто не отменял, а Рауль… он всего лишь мужчина, жаждущий поквитаться. Не муж, но мальчик.       Порто еще раз поклонился:       — Тогда, с вашего позволения, я дождусь возвращения наших людей. Как только они разберутся с этими цыганами…       — Да-да, я вас не тороплю, — Рауль взял в руки наполненный стакан. — Но помните, что Филипп приезжает завтра, а я хотел бы покончить со всеми делами.       — Господин граф будет гордиться вами, господин Рауль, — заверил его Порто и исчез за дверью.       Кристина замерла на несколько секунд, ошеломлённая тем, как легко и буднично эти двое решили судьбу человека, потом опомнилась и поспешила в обратный путь.       В тепле спальни она неожиданно размякла: ноги отказались держать её, и Кристина сползла на пол прямо возле окна. На глаза сами собой навернулись слёзы, но лишь когда на грудь упали тёплые капли, Кристина осознала, что плачет.       Это несправедливо, несправедливо!       Да, он был виноват во многом, но он же отпустил их. Как Рауль мог?! Как он мог?! Зачем он пошел на поводу у брата? Что хотел доказать и кому? А теперь…       Они убьют его.       Убьют, и снова будут вести себя так, будто ничего особенного не случилось. Лживые высокомерные твари, возомнившие о себе невесть что, считающие себя единственными человеческими существами. Единственными, кто достоин жить. А все прочие — чернь, грязь под ногами, личинки, рождённые лишь для того, чтобы ублажать истинных хозяев мира.       И она так стремилась стать одной из них?       Кристине стало противно от самой себя.       Подстёгиваемая гневом и стыдом, она вытерла слёзы и, ощутив невиданный прилив сил, встала на ноги. Сейчас она проберётся в подвал и предупредит Призрака. И вместе они что-нибудь придумают. Кристина заметалась по спальне, одеваясь на скорую руку. Бельё, корсет… к чёрту корсет! Домашнее платье и туфли, волосы заплести, чтобы не мешали. Всё.       Кристина на цыпочках вышла в коридор.

* * * * *

      Долгое время он сидел неподвижно. Это помогало: чем меньше тратишь энергии, тем слабее голод. Эту нехитрую науку он выучил ещё в детстве, тогда она помогала ему выжить.       Да, никогда бы не подумал, что полученные давным-давно уроки могут пригодиться сейчас…       Он тряхнул головой и приказал себе не засыпать. Каким-то шестым чувством он понимал, что всё решится в ближайшие часы. Он не мог объяснить себе, откуда взялось это знание, но точно так же он чувствовал себя накануне премьеры «Дон Жуана». А ведь тогда и в самом деле решилось всё: кому жить дальше, радоваться каждому новому дню, кому — подыхать, корчась от невыносимой душевной муки, задыхаясь от боли в сердце и призывая смерть. А кто-то действительно умёр.       Возможно, это заточение, это унижение — плата за беспечность? За небрежно взятое на себя право выбирать, кому жить, а кому умереть в одном отдельно взятом театре? Как бы то ни было, но ноша оказалась не по плечу. Великоват вышел пеплос Фемиды. И тяжёл.       Не так уж много жизней он отнял, но все его, не отвертишься. И Святому Петру есть за что сердито позвенеть ключами и отказать заблудшей душе в райском блаженстве. Странно, он никогда прежде не думал о боге. О душе. Вбил себе в голову, что навеки проклят, и вёл себя так, будто, по меньшей мере, бессмертен.       Поразительное заблуждение!       Он слегка пошевелился, звякнув цепью. К нему так никто и не спустился, хотя пришло и ушло время ужина… и «визитов» господина виконта. Сопляк, слабак, думал, что его не видят, притаился в закутке и смотрел. А у самого кишка тонка. Но де Шаньи победил, теперь Кристина его жена, и каждую ночь…Он коротко взвыл и вцепился в ладонь зубами. Не хватало только, чтобы кто-нибудь услышал, как он страдает. Да, думай об этом, привыкай: даже если она по своему великодушию освободит тебя, всё равно — каждую ночь и всю жизнь… пока смерть не разлучит их. И не тебе быть её вестником.       В коридоре послышался шорох.       Он напрягся, вытянулся, как струна, и вгляделся в такой родной и привычный полумрак.