Бесконечный голод

      Он не мог спокойно сидеть в ожидании. Богдан перелистывал меню, ощущая жжение где-то внутри, которое могло испепелить его душу, разразившись одним залпом. Парень боялся этой встречи, но уйти бы он никуда не смог. Не позволил бы самому себе, даже если бы захотел. Это будет для него самого настоящим испытанием — ответить за свой малодушный поступок и прочие ошибки. Но признаться в них Алле было бы самоубийством. Богдан не мог придумать, как объясняться с ней. В итоге, он все-таки решил пустить все на самотек. «Будь что будет, хуже все равно уже некуда», — пытался приободриться парень.       Он никогда не обманывал ни Аллу, ни Милену, что любил младшую Романову. Эта любовь не была какой-то странной — именно она была самой настоящей, которая захватила его душу. А вот все остальные его увлечения были нездоровыми: эгоизм в купе с комплексом своей несостоятельности побуждали в нем эти бесконечные увлечения другими девушками. Милена не была для него той, с которой он бы переспал и выбросил из своей жизни. Чувства к ней тоже были особенными. Богдан не мог объяснить сам себе, как умудрялся любить их обоих, да еще и по-разному. Мила не оказывалась права, когда говорила, что «святости к чувствам у него нет», поэтому он и уехал. Сдался, не справился, возможно, не хотел, боясь потерять эту возможность: жить по своей прихоти.       Милена это поняла тогда. Но не считала произошедшее ошибкой, а глубоко в душе надеялась, что сестра сможет полюбить также сильно кого-то другого. Но этого не произошло. Алла сколько бы ни пыталась выстроить какие-то отношения — они все разбивались о неприступную холодную стену, которую выстраивала сама девушка. Холоднее этой стены оказался только сам Груц, который даже не пытался эту стену ломать, а просто ее не заметил.       Эти недоотношения и недоконфликты опостылели всем четверым, поэтому несколько повзрослевший Богдан хотел расставить все по местам и залатать те ямы, которые оставил как в собственной душе, так и в душе Аллы. Но одной переменной в этой истории стало меньше. Спасти душу Милены он не смог, хотя искренне переживал за ее болезненные недоотношения с Груцем. Методы спасения у него были странные, с какой стороны бы на это не смотреть, но… спасителей не выбирают.       Богдан долго раздумывал, как ему сидеть: напротив двери, чтобы увидеть, как она зайдет, или наоборот — спиной, чтобы ее появление оказалось эффектным. Он любил что-то пафосное и фееричное, чтобы захватывало дух от эмоций. Ему так нравилось, и он ничего не хотел менять в своих пристрастиях.       Для него не существовало извинений без бурных спецэффектов. Не существовало признаний любви без остроты в чувствах. Возможно, это и было той причиной, почему искру влечения он идентифицировал для себя как «любовь»… вторичную, но любовь. Этой искрой он и смог обратить внимание Милены, которая страдала от недостатка эмоций от Ильи. Богдан полностью смог заполнить этот недостающий элемент для нее. Ее необходимость в нем подкупала его настолько, что Богдан разрывался между двумя сестрами, не в силах оставить одну из них.       Когда Алла вошла в помещение, у него засосало под ложечкой от волнения, и вместе с этим сердце сделало кульбит. Он так и не смог унять волнение перед встречей, но его охватила буря эмоций при одном только взгляде на единственную по-настоящему любимую девушку.       Она быстро окинула все помещение цепким взглядом. Создалось впечатление, что Алла разом может до мелочей запомнить все в этом зале. Но, когда она заметила именно его, взгляд стал растерянным. Она сама не была готова к встрече, испытывая волнение. Романова все утро металась от злости до предвкушения в своих эмоциях. В конечном счете, томительное ожидание смыло с берега чувств всю раздраженность и озлобленность. Девушка не могла сопротивляться радости.       Она была рада его видеть, почти счастлива. Письмо, которое Богдан писал, говорило о том, что чувства томились в ожидании не только у нее. И он тоже испытал радость, завидев ее. Парень встал из-за стола, но, не потому что его так приучил этикет, а потому что не удержался порыву, чтобы ее обнять. В несколько шагов они сократили расстояние, которое их разделяло, и растворились в объятиях друг друга. Но большего Богдан себе позволить не мог, не решался и не рассчитывал на что-то еще, поэтому осторожно отпустил Аллу. Та, слегка смутившись, улыбнулась ему:       — Привет, блудный Богдан, — сыронизировала девушка.       — Привет, Аля, — с усмешкой проговорил он, не зная, что отвечать на шутку.       Они сидели напротив друг друга не больше минуты, а обоим казалось, что прошла вечность. Им было неловко находиться друг рядом, ни один из них не знал, о чем говорить. Но тут вовремя подоспел официант, переключит внимание на меню. Это дало несколько минут им обоим привыкнуть к обществу друг друга. Но за это время Богдан ничего не придумал умнее, как спросить:       — Ты как сама?       Не смотря на то, что парень участливо подался вперед, а в глазах плескалось беспокойство и забота, внутри Аллы вспыхнуло неукротимое желание огреть парня по голове, да чем-нибудь потяжелее, но, вместо этого, Романова выдавила из себя сухое: «в порядке». Богдан снова потерял нить общения, не в состоянии придумать, что он еще может сказать.       — А ты как? Что нового? — негромко спросила Аля, чтобы разрушить гнетущую тишину, и уйти подальше от обсуждения «как-ты-после-смерти-сестры».       Богдан сам слегка оживился, когда она перевела тему. Парень и сам не знал, как надо себя вести в таких ситуациях: что говорить, как говорить, о чем говорить, но девушка предусмотрительно перевела тему, чтобы не возникло какой-то неловкости в уже итак неловкой ситуации.       — Я вернул себе фамилию отца. Не знаю, зачем мать после их развода поменяла мне фамилию на собственную.       — Что же? Теперь ты — Богдан Кольский будешь? — беззлобно усмехнулась Романова.       — Получается, что так, — неловко улыбнулся собеседник.       Он кожей ощущал, что весь этот разговор и сама ситуация пропитаны неловкостью и абсурдностью. Но самое главное — они разговаривали так, как будто не было ни предательства, ни разлуки, ни трагедии. Наигранные чувства и эмоции были самой настоящей ложью, которая проникала в их сердце и разум, отравляя. И это только начало.       — Ты поступила на журналистику, как и хотела? — после короткой паузы спросил парень.       — Да, поступила… — нехотя ответила Алла. — Я долго готовилась к экзаменам, поэтому поступить проблемой не было, — Романова растягивала слова, чтобы ее скудный ответ казался объемнее.       Богдан кивнул, скорее даже самому себе, потому что решился поговорить о том, о чем нужно было поговорить. Но только он подался вперед, его оборвал приход официанта с заказанными пончиками и кофе. Алла раньше всегда их заказывала, а Богдан хотел показать, что он, как и раньше, готов всецело отдаваться ей. Но и это было ложью. Нельзя восстановить то, что было разбито. То, что происходит, остается в крови. И он сам уже не был тем наивным мальчиком, только не отдавал себе отчет, что повторить то, что было раньше он сам не захочет. Ему нравилось то, что у него есть сейчас.       Романова же заказала пончики с некоторой долей издевки, вырисовывая в мыслях забавную ассоциацию. Ей показалось забавным, что поведение Богдана сейчас было похоже на эти самые пончики: пустое безвкусное тесто, присыпанное сладкой сахарной пудрой, однозначно напоминало его пустые, но сладкие жесты и обещания, которыми он рассыплется сегодня. И Алла это знала наверняка.       Но глубоко внутри она все еще разрывалась между любовью, которая грела ее сердце, и озлобленностью за предательство, которое она не собиралась прощать. Принять окончательное решение она собиралась только после этой встречи, подведя итог своих тревог и страданий.       Они выпили свой кофе, болтая о всякой безделице, связанной с обучением. В основном, Кольский рассказывал какие-то нелепости о своем ВУЗе. Его родители, даже будучи в разводе, в состоянии были обеспечить ему обучение в любом учебном заведении страны, где бы тот сам не захотел, поэтому Богдан мог себе позволить вести сколь угодно разгульный образ жизни. Однако, несмотря на это, он был прилежным студентом, потому что долг и ответственность для него были важной составляющей его характера. Это было одним из его достоинств, которые привлекали обеих Романовых.       Те, несколько раз, когда он смог вызвать улыбку на лице девушки, давали ему надежду, что еще не все упущено, что есть возможность вернуть расположение когда-то горячо любимой девушки. Алла не без удивления заметила, что ее собственная радость или смех отзеркаливали совершенно противоположными эмоциями на лице собеседника. Над ним словно повисала туча. И, в конце концов, она поняла, что эта туча несла в себе: разочарование от собственного поступка (как она думала, только от одного), гулкую боль от просачивающегося прошлого, отчаяние от невозможности воскрешения чувств, и бесконечное горе утраты.       Для Романовой было удивлением понять, что Богдан испытывает столь же сильное чувство потери Милы, как и она сама. Сказать, что она задавалась она вопросом «почему», значило ничего не сказать. Очередная шарада, которую он ей подкинул без подсказок. И, осознав это, Алла не на шутку разозлилась. В груди бушевала ярость, выплескиваясь за пределы привычного раздражения и смывая на своем пути все хорошее, что появилось за эту непродолжительную встречу.       Девушка перебила парня, не желая слушать очередную забавно-тошную-чтобы-отвлечь историю, резко и грубо произнеся:       — Почему ты уехал?       Сердце Богдана рухнуло вниз, словно бетонная балка, которая пыталась висеть на тонкой нитке. Кольский чуть ли не подпрыгнул на месте от неожиданности слов, и тут же поник от того, потому что ожидал этот вопрос. Несколько мгновений, которые казались обоим минутами, часами, днями, вечностью, пока он пытался придумать, что ей все-таки отвечать, так и не дали плодов. Богдан лишь опустил голову, пряча свой растерянный взгляд, шепча себе что-то невразумительное под нос. Романова терпеливо ждала ответа. Она была готова поклясться самой себе, что просидит вечность, но дождется его, несмотря ни на что.       — Я… я не знаю… как это объяснить…       От прозвучавшего лепета Богдана Алла презрительно скривилась, но так ничего и не сказала.       Девушка раздраженно выдохнула, лениво покручивая чайную ложку перед глазами. Та всем своим видом давала понять, что пока она не услышит вразумительного ответа — не сдвинется с места, а Богдан, напротив, — что ничего не сможет сказать. Кольский не мог придумать ни одной причины, почему он мог так сделать, ровно так же, как и не придумал тогда, как с ней объясняться. Можно ли вообще как-то объяснить трусость и малодушие? Каждый бы из них сказал однозначное: «Нет!»       Алла сидела, словно сама не своя, сгорая внутри от накатывающей злобы. Презрение и отвращение отражалось в каждом жесте, взгляде, звуке. Романова, слегка подавшись вперед, едко произнесла, выплевывая желчь из себя:       — А ты думаешь, меня это хоть как-то волнует? Я столько раз говорила, что правду говорить легче, чем выдумывать оправдания.       «Нет, не говорила…» — недоуменно заметил Богдан. Он мысленно перебрал все их ссоры, но так и не вспомнил, когда бы она могла такое сказать. «Видимо, это уже недавно приобретенное мнение… Также как и вся эта демонстрация ненависти. Ты всегда любила играть, а теперь почему-то показываешь всю подноготную. Что еще изменилось?» — мысленно спрашивал себя парень. Приняв все происходящее, он понял, что теперь он может только лгать. И лгать надо настолько правдиво, чтобы даже самому поверить именно в эту ложь. И победить в этой партии он сможет, только перевернув шахматную доску и поменявшись фигурами.       — Накануне мы виделись с Миленой. Она сама позвала меня к себе о чем-то поговорить. Я сам не представлял, о чем, — монолог начался с правды, поэтому подхватить интонацию и манеру вещания этой самой правды уже не составило ему труда. Каждое его слово уже звучало как предыдущее. — Она потребовала, чтобы я тебя оставил. Чтобы я отказался от тебя сам, иначе она нас рассорит сама.       — И это стало причиной того, что ты меня бросил? — недоумевающее выражение застыло на лице Аллы. Она воспринимала эти слова не лучше, чем преподаватель ученика, который объяснял математическую гиперболу через литературный оборот.       — Да, — просто согласился Кольский. — Она была крайне убедительна…       Романова взорвалась, словно часовая бомба, у которой на таймере показались четыре нуля:       — Что ты несешь, Богдан? Чем она могла тебя убедить? — негодование было ощутимо в воздухе. Происходящее стало похоже на густую вязкую жидкость, которая облепляла со всех сторон и сжимала до боли все внутренности. Богдан нервно сглотнул, потому что лимит правды закончился.       — Она пригрозила, что если я не откажусь от тебя, то выставит меня сволочью с какой угодно стороны, гарантируя, что воспользуется статусом сестры. Я тогда стушевался… Она… — Богдан замялся. Он изо всех сил делал вид, что ему тяжело говорить то, что тогда происходило. Его актерская игра была изумительно искусной. Ему поверил бы любой и любая… кроме нее, которая умела чувствовать Голодных, которая знала, как звучит фальшь, которая чувствовала его обман кожей. — Она сказала, что подделать какие бы то ни было доказательства, не составит труда…       Последнее предложение было брошено наугад, потому что он не знал о ее работе ровным счетом ничего, однако, в суть ее деятельности, конечно, попадало. Однако, Богдана это никак не спасло. Романова лишь на мгновение искривила губы в презрительной усмешке, но тут же взяла себя в руки, решив поиграть в эту «забавную игру». Алла легко превратила презрение в сомнение на своем лице, а затем просто опустила голову.       Кольский замолчал, опасаясь ляпнуть чего-то еще, чтобы не запутаться в собственной придуманной наспех истории. Его обеспокоенной взгляд вперился напротив, скользя по плечам, волосам, очертаниям лица Аллы. Богдан каждой клеточкой тела вбирал в себя все, что она излучает, в глубине души опасаясь, что это станет их последней встречей. Романова же, не поднимая головы, тихо и прерывисто ответила:       — Мне нужно подумать… потому что это странно и непонятно…       — Мы еще встретимся? — слишком быстро выпалил парень, боясь упустить возможность это узнать.       — Не знаю, Богдан… — она подняла голову, позволяя Богдану запомнить ее взгляд, в котором выразила ложную надежду на чувства. — Я пойду…       Романова ушла, не жалея о состоявшемся разговоре, не жалея о том, что сделала. Она пришла одним человеком, а ушла — другим. Богдан же как был трусом, предателем и лжецом, так и остался. Все, что думалось ему, когда Алла уходила без оглядки: «У меня получилось…»; все, что крутилось в ее голове: «Мне понравилась эта игра, дорогой».