"Faggot"

- Передоз, значит, - выдыхает Мэтт, глядя на Джордана так, словно видит его впервые, - отлично. Удачи. И Мэтт решает для себя, что всё – поиграли и хватит. Мэтт молча машет Чарли на прощание рукой и просто выходит из комнаты, ничего больше не сказав. В прихожей Мэтт оборачивается, словно ждёт, что Чарли побежит за ним, остановит его, упадёт ему в ноги или ударит в лицо, да что угодно сделает, но пойдёт, чёрт возьми, за ним – но этого не происходит. Не слышно ни криков, ни шагов, ничего – словно квартира вообще пуста. И Мэтт понимает, что на этом и вправду всё. Финишная черта, точка невозвращения. Он натягивает на ноги обувь, последний раз бросает взгляд назад и уходит, тихонько закрыв за собой дверь. Внутри у него что-то переворачивается – будто Мэтт целый мир покинул, и остался где-то на грани между нескольких реальностей. Мэтту в голову бьют ключом мысли. Он думает, что нужно, чёрт возьми, выломать эту дверь и обломками избить самого себя до полусмерти, чтобы Чарли хотя бы что-то сделал, чтобы хоть обратил внимание. Мэтт смеётся беззвучно самому себе – ему вдруг представляется, что он из обломков сломанной уже в его мыслях двери делает огромный крест и сам себя на нём распинает. Мэтту до колик хочется сделать что-то безумное. Но вместо этого он просто стоит перед дверью минут пять, пока не осознаёт, что сам её и закрыл, что он не стучал в неё, а уж тем более не ломал, и что ему никто не откроет. Мимо него по лестнице кто-то поднимается, громко стуча каблуками. Повеяло запахом дешёвых духов и, как ни странно, дорогих сигарет – и Мэтта этот запах словно выдернул из транса. Мэтт уходит, едва сдерживаясь, чтобы не разбить кулаки о первый попавшийся предмет, не закричать, или, что хуже всего, не вернуться назад, как одержимый – и самым сильным ударом, словно ножом в спину становится то, что Чарли даже не пытается его остановить. Не кричит из окна, не звонит, не бежит за ним, падая и спотыкаясь. Мэтт понимает, что это и вправду всё. Мэтт понимает, но не может принять. Мэтту хочется забыть обо всём, просто забыть и начать всё заново – да только вот он не может. Не может пересилить свою обиду, не может пересилить самого себя и ещё чёрт знает что. Ему словно стало тесно в своём теле, и в голове молью сомнений закопошилась мысль о том, что ему хочется из своего тела вырваться. Кёрлззу вдруг захотелось поскорее сбежать из самого себя. А на грани нескольких миров, чужих и таких далёких, на которой он как раз и оказался, это желание вполне оправдано. Чарли вышвырнул его из своей жизни, ничего не сказав – и Мэтт понял, что потерял нечто большее, чем мог бы потерять. Его не волнует, что на улице ещё светло и что сейчас лучше бы пойти домой и отоспаться после дня рождения Джонни, привести в порядок мысли и заодно себя. Мэтт быстрым шагом идёт к дороге. Недолго думая, он садится в первое попавшееся такси, что дежурит возле какого-то кафе. - Не заняты? – даже не нуждаясь в ответе спрашивает Мэтт; так, из приличия. - Вы мистер Блэк? – недоверчиво спрашивает в ответ водитель, рыжий мужчина около пятидесяти. - Нет. - У меня заказ, - холодно говорит водитель, но как только Мэтт бросает ему две сотни зелёных, тут же меняет тон и услужливо спрашивает: - Куда вам нужно? Мэтт отключает мобильник и называет адрес. *** В Лос-Анджелесе много ночных клубов, баров и пабов вроде «Tiki Ti» или «The Improw», но самым лучшим подобным заведением своего города Мэтт всегда считал «Saturn’s back». Во-первых потому, что о его существовании мало кто знает, а во-вторых – из-за лучшего в Лос-Анджелесе алкоголя. Однако в этот раз Мэтт приехал сюда не за тем, чего искал здесь обычно. Непримечательная серая лестница, ведущая словно в какой-то бункер, встречает Мэтта привычным запахом сырости и лекарств. Мэтт быстро спускается по ней вниз, про себя как обычно считая ступеньки, и миновав последнюю, тринадцатую ступеньку (количество ступеней всегда почему-то насчитывалось разное) оказывается перед красной дверью с неоновой надписью «Saturn’s back»; обе буквы «s» и «а» в слове «Saturn» перегорели, так что не знающий название клуба человек прочитал бы на двери «Turn back»*. Мэтт хмыкает, подумав про себя, что это, в общем-то, даже символично. Улыбаясь, Мэтт открывает дверь. Пахнуло лимонным соком, текилой и чипсами. Запах лекарств и сырости внезапно пропал. Мэтту в глаза ударяет яркий белый свет, струящийся с потолка, и Кёрлззу нужно чуть меньше минуты, чтобы к нему привыкнуть и разглядеть круглую лампочку, встроенную в потолок. В окружении обитых синим бархатом стен небольшой прихожей, какие бывают обычно в квартирах, Мэтта встречает охранник по имени Гарри со шрамом на щеке и обклеенными пластырями пальцами. Вид у него грозный, а взгляд его направлен в никуда, словно он спит с открытыми глазами. И Мэтт знает, что для Гарри, способного за минуту сложить пополам десять человек, скорее всего уже нормально спать так, и ненормально – лёжа в кровати и прикрыв веки хотя бы наполовину. - Здравствуй, - хмыкает, окликая охранника Мэтт. Гарри, тут же очнувшись, переводит взгляд на Кёрлзза и кивает. - Можешь войти, - голос Гарри как обычно обрушивается на Мэтта камнепадом, - давно тебя здесь не было. Мэтт пожимает плечами; Гарри быстро проверяет его карманы на наличие опасных или запрещённых вещей (запрещённых лишь потому, что на них зарабатывает клуб, не разрешая поэтому приходить «со своим») и пропускает Мэтта внутрь, раскрывая перед ним тяжёлую чёрную дверь. Сент Клер отмечает про себя, что атмосфера в клубе не изменилась с последнего его визита; как только за Мэттом закрывается дверь, на него веет холодком, и Мэтт погружается в приятный полумрак. В огромной комнате, стены которой переливаются всеми оттенками синего, Мэтт почувствовал себя как дома. Кругом – его любимые лавовые лампы, флуоресцентные узоры на мебели, сцена, на которой в космических костюмах танцуют прекраснейшие из всех девушек Лос-Анджелеса. А на потолке – огромный круг, расписанный как звёздное небо, и окружённый маленькими белыми лампами. У Мэтта, как обычно, создаётся ощущение, что подняв голову он смотрит в огромный иллюминатор. Мэтт словно очутился в гигантском космическом корабле-борделе, куда собирались самые грустные существа вселенной для того, чтобы развеяться. Музыка здесь играет громко, но не оглушает, как в других клубах. Людей много, но не так, чтобы не хватало места. Всё в этом месте с самого начала было продумано. До мельчайших деталей – и выбор посетителей, и Гарри с феноменальной фотографической памятью, не пускающий в это место кого попало. Мэтт всегда ходил сюда один, без друзей и знакомых, потому что в это место пускали только особенных, и никто, наверное, кроме владельца «Saturn’s back» не знал, как проводится этот отбор. Никакого криминала, - не считая продажи марихуаны, - ничего плохого или запретного. Просто клуб, в который Мэтту однажды посчастливилось попасть. Просто место, которое должно быть у каждого – место, придя в которое чувствуешь себя иначе, чем за его пределами. Нагромождённое самыми разными мирами самых разных людей, словно сгусток нескольких вселенных, это место сейчас было нужно Мэтту как никогда раньше. Мэтт садится на большой тёмно-синий диван, ручки которого светятся белым светом. К Мэтту тут же подбегает официант. - Виски со льдом, - делает заказ Мэтт, даже не раздумывая. Ждать виски приходится совсем недолго. Как только официант ставит на небольшой стеклянный столик стакан с виски, к Мэтту подсаживается симпатичная девушка лет двадцати пяти с короткими чёрными волосами и большими, словно у совы, зелёными глазами. В темноте Мэтту даже начинает казаться, что они светятся. А потом Мэтту кажется, что он уже видел этот самый свет, и не раз. - Линда? – то ли вопросом, то ли утверждением. Она, улыбаясь, кивает, смущённо отводит взгляд. Мэтт самому себе отказывается верить – но вот она, сидит перед ним, так же, как сидела пару лет назад. - Сотню лет тебя не видел, - говорит Мэтт, обнимая её; получается как-то неловко и даже по-детски. Линда заливается звонким смехом, и Мэтт подумав, добавляет: -Я раньше тебя тут не видел… как ты здесь оказалась? - Расскажу как-нибудь, - отмахивается она, и Мэтт понимает, что не ошибся: пусть он и никогда не общался с Линдой очень близко, он в первую же с ней встречу понял, что она всегда откладывает все неинтересные ей разговоры. Мэтт вдруг начинает осознавать, что Линде можно доверить всё, что угодно. Даже самого себя. Линда была одной из тех немногих проституток, с которой Мэтт провёл больше одной ночи. Если быть точнее, он спал с ней около двух с половиной месяцев, пока они оба друг от друга не устали. Она не была его девушкой, но часто ночевала у него дома, о ней никто не знал, хотя она была одним из самых ярких событий в жизни Мэтта за тот период. В самом конце их совместной жизни Линда уехала в университет, Мэтт с головой ушёл в музыку. Никаких писем, звонков и прочего – обыкновенное прощание за чашечкой кофе и обещание оставаться хорошими друзьями. Связь оборвалась, Мэтт вернулся к привычной жизни, Линда начала учиться рисованию. Нельзя было с уверенностью сказать, что между ними была любовь, но точно так же нельзя было сказать, что её между ними не было. В Линде было что-то такое, что Мэтт любил до невозможного – словно в ней был какой-то отдельный, огромный и всепоглощающий мир, который обволакивал Мэтта с ног до головы. И в этом самом мире Мэтт нуждался сейчас больше всего на свете. Почти так же, как в те два с половиной месяца – только чуточку больше. - Что, стареем? – между тем Линда бросает взгляд на стакан виски и улыбается во весь рот, - помнится, было время, когда ты хлестал эту хрень из горла… - Будто ты так не делала, - ухмыляется Мэтт, разом осушая стакан, и ему вдруг становится до чёртиков хорошо. Он не знает и знать не желает, что местные бармены подмешивают в алкоголь, но пьянеет он от здешней выпивки почти сразу, а похмелья после неё никогда не бывает, сколько бы он ни пил. Вот так и сейчас – Мэтту здорово, нереально здорово, он заказывает что-то ещё, угощает Линду, а она сидит рядом с ним и молчит, как это бывало раньше. С Линдой не нужно разговаривать, потому что не имеет смысла. Линда прекрасна сама по себе, но Мэтт понимает, что Джордана ей не заменить даже на одну ночь – и поэтому, чтобы самого себя же переубедить, он решает, что должен что-то сделать. - Поехали ко мне? – в итоге выдаёт Мэтт, весело улыбаясь. Он не отдаёт себе отчёта в том, что делает – ему хочется к Чарли, но он заставляет себя забыть об этом, словно Чарли – худшее, что может с ним случиться. Ему хочется вырваться из своего тела и найти себе пристанище. - Ты не переехал? – как-то неохотно, лениво даже спрашивает в ответ Линда. - Не-а, - протягивает Мэтт, пожимая плечами. - Тогда не поедем, - твёрдо заявляет Линда и, попробовав уже третий по счёту коктейль, добавляет: - Я живу в двух минутах ходьбы отсюда. Пойдём ко мне. Мэтту вдруг становится до одури легко и весело. Он на мгновение даже верит, что может взять и отвлечься от всего. Мэтт решает, что это уже точно всё – и, взяв Линду за руку, тащит её на выход, попутно кидая деньги на свой стол. С Гарри он не прощается – так уж у них заведено. Они с Линдой молча поднимаются вверх по серой, пропахшей сыростью лестнице (Мэтт насчитывает одиннадцать ступеней ровно), и идут в сторону ряда одинаковых пятиэтажек. Фонари светят ярким, жёлтым светом, Мэтт идёт за Линдой, едва поспевает, а перед его глазами то и дело всплывают круги разных размеров, цветов и форм. Первый этаж её дома они минуют быстро, следующие три – ещё быстрее. Когда Мэтт оказывается перед синей дверью её квартиры на пятом этаже, Мэтту кажется, что он пролетел расстояние от первой до последней ступени на невесомых, но в то же время ощутимых крыльях. Стоит Линде открыть дверь, как Мэтт буквально в прошлое возвращается. Запах выпечки, масла и апельсинового джема – так пахла его квартира, когда Линда жила с ним. В темноте Мэтт не может различить очертания мебели или даже стен, но вот Линда своими кошачьими глазками как обычно видит абсолютно всё – она тянет Мэтта за руку и ведёт его в свою спальню, где в бледном свете луны Мэтту удаётся разглядеть хотя бы силуэт кровати. Линда усаживает его на кровать и садится на него сверху. Мэтту даже не хочется сопротивляться – он просто позволяет ей обнимать себя, тереться о себя и даже целовать себя, хотя чёрт возьми, они не виделись очень и очень долго. Поцелуи выходят приятные, но пустые, и Мэтт невольно вспоминает о поцелуях с Джорданом – горячих, страстных, разных и волнующих. Почти сразу же, в противовес мыслям о Чарли Мэтт вспоминает, что до безумия хочет выйти из своего тела, забыться, умереть и родиться, по возможности, заново. Мэтт забывается: виски бьёт в голову, Линда снимает с него футболку, а он словно борется с собой, борется, пытается себя из себя же выгнать, и у него, вроде как, даже получается. У Линды тонкая талия, узкие плечи и нежные губы; Линда стонет под ним, извивается, как рыбка, пойманная в сеть, и кричит, а Мэтту плевать, Мэтт не слышит, не хочет слышать. Мэтт пытается себя самого от себя же спасти. *** Они лежат вдвоём на кровати, застелённой мягким шёлковым бельём, оба курят и оба молчат. Тишину первой осмеливается нарушить Линда, улыбаясь самой себе: - Я, оказывается, по тебе скучала. Пепел она смахивает прямо на пол, да и Мэтт, собственно, делает так же. Ему хорошо, ему, вроде, по-настоящему хорошо - только вот как-то неестественно и надуманно. Мэтт на минуту задумывается, зачем он всё это делает - а потом просто отгоняет эти мысли прочь. Пусть вот так и будет, думает он, в моём мире и дальше – строгий профиль, сигарета, пепел на полу и свет луны, освещающий ровно столько, сколько нужно. Только поверхность, оболочку и ничего больше. Мэтт боится признаться себе в том, чего ему не хватает. А точнее кого. - Как ты попала в «Saturn’s»? – пытаясь отвлечь себя от ненужных мыслей спрашивает Сент Клер и поворачивается в сторону Линды, чтобы видеть её, когда она будет ему отвечать. - В первый день, как сюда переехала, зашла туда и попросила одолжить туалетную бумагу, - сказала Линда, пожав плечами, - было за полночь, соседей будить не хотелось, а до ближайшего магазина я бы не добежала. Мэтту хочется засмеяться, и он, в общем-то, себя не сдерживает – смеётся в голос, зная, что Линда может быть только такой. В темноте силуэт её тела светел, словно догорающая звезда. Мэтт думает, что это волшебно, а ещё думает, что никогда бы не смог полюбить такую девчонку хотя бы потому, что таких как она любить не получается, как ни крути. Мэтту хочется поговорить с ней ещё, но он чувствует, что проваливается в сон – и позволяет себе не отвечать на её вопросы, позволяет себе закрыть глаза и убежать от самого себя. Одолеваемый сном, но ещё не заснувший полностью, Мэтт чувствует, как его заботливо накрывают одеялом и целуют в макушку. Ему до ужаса хочется вырваться и убежать, но не хватает сил заставить себя просто пошевелиться. Мэтту чудится Джордан, и от этого внутри у него всё сжимается до невыносимой боли, от которой даже не получается закричать. *** Утром Мэтт просыпается от запаха корицы и горячего хлеба. Он не сразу понимает, где он и кто он, а когда понимает, расплывается в глупой счастливой улыбке. Линда по-прежнему любит всякое ненужное барахло – и это Кёрлзза умиляет. Он вновь будто возвращается в прошлое, в свете дня разглядев на стенах кучу каких-то маленьких рисунков, картинок, календарей и плакатов, даже один с Hollywood Undead. Но стоит ему посмотреть взгляд на этот плакат, как его передёргивает – на фотографии рядом с Мэттом стоит Чарли. Мэтту дурно становится от этого, и он, стараясь отвлечься, вскакивает с кровати и выходит из комнаты. - Ванная в конце коридора слева, - кричит ему из соседней комнаты Линда, и Мэтт качает головой, понимая, что вот она, его Линда – с прекрасным слухом и отличным зрением, его Линда, которая чувствует его шаги, но не чувствует его самого. Умывшись, Мэтт идёт к комнате, из которой Линда кричала, и оказывается в небольшой уютной кухоньке с голубыми стенами. Линда, как и в «их время», встала раньше Мэтта и сделала на двоих отличный завтрак. Мэтт сразу замечает панкейки, приготовленные по её фирменному рецепту, омлет, сделанный специально для него (и Мэтт знает это наверняка, потому что Линда – вегетарианка, и не ест яйца), булочки с корицей и, конечно же, кофе, да такой, какой не во всяких кофейнях подают. - Как спалось? – садясь напротив Мэтта, спрашивает Линда. Мэтт пробует свой омлет – и нарочно закатывает глаза, показывая ей, насколько он ему понравился. - Это восхитительно! – кричит Мэтт, хватаясь за голову, - боги, столько времени прошло, а ты всё так же шикарно готовишь, чертовка! - Да иди ты, - смущаясь, отвечает Линда, и Мэтт про себя отмечает, что она ни капли не изменилась с их последней встречи. Всё такая же робкая и вместе с тем смелая, всё так же любит обтягивающие майки и рваные шорты, всё такая же пустая и переполненная одновременно. - Если бы я мог, я бы, возможно, тебя полюбил, - говорит внезапно для самого себя Мэтт. Линда удивлённо смотрит на него, делает невероятно серьёзный взгляд. Мэтту вдруг начинает казаться, что он сболтнул лишнего. - Если бы я могла, - говорит она, и у Мэтта внутри всё сжимается от строгости её тона, - я бы родилась богомолом. - Чего? – выпучив глаза, переспрашивает Мэтт. - Я бы хотела отрывать мужикам головы после секса, - пожимает плечами Линда, вмиг теряя всю свою серьёзность, и, замечая обеспокоенный взгляд Мэтта, тут же добавляет: - Чёрт возьми, да я ж пошутила! Мэтт секунд десять пытается переварить то, что она сказала, а как только ему это удаётся, чуть ли не падает лицом в свой кофе от смеха. Да, это точно его Линда. Говорить такие глупости не способен даже тот, о ком Мэтт предпочёл бы забыть навсегда. Мэтт ловит себя на мысли, что ему надоело сравнивать. *** Мэтт уходит от Линды так же, как в своё время ушла от него она – попрощавшись с ней за чашечкой кофе, не оставив ни номера, ни электронного адреса, не записав даже номера её дома и её квартиры. Если им и было суждено встретиться ещё раз, то они встретятся – это Мэтт точно знал. Никаких обид и обязательств – переполненность и опустошённость, сплетённые между собой. Кёрлзз снова садится в первое попавшееся такси. На этот раз водителем оказывается белобрысый паренёк на вид даже младше Мэтта. Он плохо знает город, и поэтому Мэтту всю дорогу приходится объяснять ему, как и в какую сторону ехать. - Я за городом живу, - оправдывается паренёк, пропуская очередной поворот, - у меня там мама, бабушка… Мэтт думает о богомолах, и ему хотелось бы, почему-то, думать о них вечно. Но вместо этого он продолжает показывать парню дорогу, а когда наконец такси останавливается возле его дома, Мэтт выходит и вспоминает вдруг, что почти сутки держал выключенным мобильник. Поднимаясь к себе, Мэтт думает, что надо бы поскорее включить телефон, а может, и не надо, ведь без него тоже вполне себе неплохо. Богомолы же как-то живут… Мэтт останавливается как вкопанный – его от его же квартиры отделяют какие-то семь ступенек. И Джордан. С синяками под глазами, тяжёло дышащий и злобно уставившийся на Мэтта Джордан. - Где тебя носит, мать твою?! – не дав Мэтту опомниться, Чарли вскакивает на ноги и за пару секунд преодолевает те семь ступенек, что их разделяли, - я просидел здесь полночи, грёбаный ты кретин, а остальные полночи пытался тебя найти! Мэтт молчит, пытаясь держать себя в руках. Получается хорошо – Мэтт вдруг вспоминает, что из него неплохой актёр бы вышел, он давно это выяснил. Чарли стоит перед ним и тяжело дышит, сверкая полными ярости и негодования глазами. В этих глазах – вселенная, тысячи солнц и полнота, не граничащая с пустотой вообще. Мэтту хочется в этих глазах тонуть, и вместе с тем хочется забыть эти глаза навсегда. - Придурок, - заключает Чарли, хватая Мэтта за шкирку, - блять, ты понимаешь, как я переживал?! - Стоило ли, - выдаёт, не сдержавшись, Мэтт, - тебе на меня всё равно наплевать, признайся. В эту же секунду Мэтт начинает жалеть о сказанном и вместе с тем радоваться тому, что не промолчал. Чарли со всей силы прижимает его к стене – больно, но терпимо. У Чарли глаза навыкате и он едва сдерживается, чтобы не врезать Мэтту со всей дури. - Выдумал сам себе хрен пойми что, - выдыхает Мэтту в лицо Чарли, улыбаясь, - ушёл, блять. А я ждал, когда ты вернёшься. На звонки ты не отвечал, сволочь. Я не выдержал и сам сюда пришёл. Где тебя носит, твою ж мать?! Мэтт прикусывает губу, пытаясь себя сдержать – но внутренних сил не хватает. Ему хочется плюнуть Чарли в лицо и заорать на него, высказать всё, что он о нём думает – но вместо этого он просто медленно, по слогам почти произносит: - Я всю ночь трахался. И, воспользовавшись удивлением Чарли, не знающим, что сказать, Мэтт, сам себя не контролируя, добавляет: - Ты и рядом с ней не стоял. Конечно же, это ложь, и Мэтт это знает. Линде до Чарли было как Луне до Плутона, если не дальше, конечно. Тем не менее он не сразу осознаёт, что сказал, а когда осознаёт, становится слишком поздно. Джордан ударяет Мэтта кулаком в нос, а потом впечатывает Мэтта лицом в стенку, да так, что у Кёрлзза в ушах звенит от боли. Мэтт пинается, пытается ударить Джордана в ответ, но Чарли легко заламывает его руки, будто не замечая сопротивления, и лезет в карманы его брюк. Достав ключи от квартиры, Чарли, всё так же прижимая Мэтта к стене, шепчет ему на ухо: - Ты пожалеешь о том что сказал, Мэтти. Мэтта пронзает адская боль от удара в спину. Он понимает, что шевелиться сил нет – Чарли тащит его в сторону его же квартиры, и как только они вваливаются в прихожую, Мэтт понимает, что Джордан настроен серьёзно. Мэтт едва сдерживает крик, когда Чарли, хватая его за волосы, кусает его нижнюю губу, вовлекая в рваный, полный непреодолимого желания поцелуй. Мэтт вдруг понимает, что всё, в чём он пытался убедить себя за эти сутки – всё просто пыль по сравнению с поцелуями Джордана. На мгновение Мэтт ненавидит себя за слабость, а потом поддаётся. В его маленьком мире его личная весна снова решила установить свои порядки. Джордан тянет Мэтта за волосы, впивается в его губы так, словно не может без них жить, словно в них только его спасение. Они оба падают на пол, обнимая друг друга так сильно, насколько это вообще возможно. Джордан тянется ногой к входной двери, толкая её. Дверь закрывается с глухим стуком. *turn back - здесь имеется ввиду "поверни назад"