"Faggot"

Мэтт даже не успевает нажать на кнопку звонка или постучать – дверь Джонни открывает сразу же, как только Мэтт появляется на лестничной площадке, словно всё это время стоял и ждал Мэтта у глазка. - И снова с Днём Рождения! – истерически кричит Мэтт, хлопая в ладоши. Взгляд его полон чего-то непонятного – то ли опьянения, то ли злобы, то ли страха. А может, всего сразу. Джонни описывает подобные взгляды фразой, ставшей его коронной репликой в узком кругу друзей – он всегда, всматриваясь в такие вот пьяные, с примесью положительно-негативных эмоций и чего-то ещё глаза, говорит своим тяжёлым басом: «В твоих зрачках пляшут негры и вокруг них кружатся сердечки». Только вот в этот раз Джонни молчит, да и Мэтту уже плевать. Его знобит и голос у него теряется в неуверенной и непривычной для него дрожи. Джордж молча пропускает его внутрь, пожимая плечами и тяжело вздыхая. Мэтта трясёт от непонятной ему самому ярости, и ему хочется побыстрее во всём разобраться… или обо всём забыть. Да, уж лучше забыть, забыть к чертям собачьим. Может у Джонни есть та штучка, как в «людях в чёрном», для стирания памяти? Ведь есть же бюст инопланетянина, значит, и эта хреновина есть?.. Только Мэтт об этом не спрашивает. Он хочет, но боится разочароваться, узнав очевидное. Память останется с ним, выпьет чаю с нервами и перережет эмоциональный диапазон – Мэтт знает, что его ждёт, и боится узнать наверняка, что этого ему никак не избежать. Лелея надежду спасти самого себя, он вдруг понимает – ему нужно спасти всех остальных, и в частности одного дорогого ему идиота. Джордж усаживает Мэтта на большой диван, быстрым шагом идёт на кухню, а возвращается уже с двумя стаканами воды. Если точнее – с двумя стаканами мятной воды, с кубиками льда и кусками замороженной клубники, как они оба любят после бурного пьянства и во время очередного предстоящего им наполненного смыслом разговора. Минуты две они просто сидят молча – Мэтт брызгает водой лицо и волосы, потом пьёт, сразу сгрызая лёд и глотая кусочки клубники, а Джонни просто вертит свой стакан в руках. У Мэтта в голове бардак – он придумал себе абсолютно неисчислимое множество сценариев, безысходных и грустных исходов всей этой истории, а ведь ещё и не знает об этой коробочке и её месте в жизни Джордана ничего. Может он просто взял её на хранение, или вроде того? Случайно спутал с другой коробкой, когда был пьяный в квартире какой-нибудь проститутки? Он ведь и не на такое способен… может, всё на самом деле в порядке, и Джонни сейчас уберёт это серьёзное выражение лица, перестанет задумчиво и печально смотреть в пол, засмеётся и закричит, что всё это розыгрыш? Может ведь, может так быть?.. Только вот Мэтту плевать, что он ни черта не знает – он боится, он до чёртов и колик боится и думает, думает, думает… …спасти – значит быть спасённым. Значит он должен, должен его спасти – даже если не от чего спасать. - Вот, - наконец нарушает тишину Мэтт, и, убрав стакан на невысокий кофейный столик, вытаскивает из кармана и отдаёт Джонни коробочку, - нашёл у него в спальне. Сегодня прям и нашёл. Джордж молчит – минуту, две, а то и тысячу, Мэтт не может понять. Джордж прикусывает нижнюю губу, вдыхает и выдыхает, выпучивает глаза – словно ищет ответа на незаданный ему вопрос. Он пытается найти что сказать – философского, успокаивающего, тёплого, но в итоге в ответ на слова Кёрлзза лишь качает головой и недовольно хмыкает: - Вот же поддонок, вот же сука. Ведь обещал же завязать, чтоб его. Мэтту делается не по себе – от мысли, что он ничегошеньки не знал, не слышал и даже не догадывался ни о чём. - Почему ты знал об этом? – тут же спрашивает у Джорджа Мэтт, делая явно слышимое ударение на второе слово, выделяя это «ты» своим неимоверно сильно выраженным недовольством так, словно местоимение это пришло из другого текста и к этому в целом спокойному предложению не имеет никакого отношения. Внутри у Сент Клера всё переворачивается от злости и от досады. - Потому что не знал ты, полагаю, - непринуждённо отвечает Джонни, и, впервые за их разговор делает глоток из своего стакана, и, допив, добавляет: - А когда никто не знает твоей самой страшной тайны, трудно жить, верно? Вот я и знаю. Я ведь лучший друг. Оно и видно, наверное, я ведь не проболтался никому, пока само не всплыло. Хотя я не хочу, конечно, хранить такие вот грёбаные тайны. Солнце слепит глаза, бросая свои лучи во все стороны, сквозь прозрачные стёкла попадая в гостиную. Джонни любит такое яркое летнее солнце, любит всем сердцем, и особенно любит наслаждаться им в одиночестве. И Кёрлзз знает это так хорошо, что ему вдруг становится дико стыдно – он портит это одиночество своим присутствием только потому, что сам испугался в какой-то момент остаться один. Как маленький глупый школьник, как ребёнок, не знающий, из какого угла в какой ему нужно идти. В гостиной пахнет маслом и хлебом – Джонни, наверное, как всегда нараспашку открыл окна в кухне, и из соседней пекарни аромат выпечки, ничуть не теряя по пути своей прелести, доносится аж до самой гостиной, если не дальше. Джонни чертовски любит этот запах – и Сент Клеру снова и снова становится стыдно. За себя и свою слабость. Мэтт часто-часто моргает – молчит, вытягивает руки вперёд, словно пытается что-то поймать, снова молчит, снова ловит что-то в летающей и незаметной для глаза пыли, а потом, будто поняв внезапно, что ему нечего ловить, спрашивает: - Как давно он вляпался в это дерьмо? Джордж закатывает глаза – словно прикидывает в голове, думает, складывает и вычитает числа, придумывает слова и ищет им объяснения, и, спустя утомительные и медленные семь с половиной (Мэтт считал) секунд молчания, выдаёт: - А о каком именно дерьме идёт речь? Мэтт недоумённо смотрит на друга – внутри у него что-то начинает болеть, словно змея сомнений, ужаса и безумия, тайком забравшаяся в него, начала жалить его, готовая вот-вот начать жрать его изнутри. Джонни всё понимает по его удивлённому взгляду – и хоть не знает ничего о змее внутри Мэтта, всё равно говорит именно то, что сейчас должен, пусть и нехотя, услышать Кёрлзз: - Кокаин и трава начались давно – причём в два периода. Ты ведь застал один из них, когда мы все курили эту гадость будучи подростками. И даже если окончив школу он бросил всё это, около года назад он решил снова начать. С "колёс" на морфий и наоборот, недели три назад он добрался и до героина. Джонни старается говорить как можно равнодушнее – но Мэтт слышит, как дрожит его голос, подобно последнему клёновому листику на ветру, слышит, как Джонни пытается сдержать ураган эмоций. И от этого Мэтту становится только хуже, ведь так тяжело осознавать, что рядом с тобой сидит человек настолько же бессильный как ты, и не способный ничего, абсолютно ничего предпринять. Змея внутри уже кажется исчерпала все запасы яда – и вот-вот начнёт есть его выдержку, силы и стойкость. Только вот Мэтту кажется, что она не сможет насытиться – в нём так мало осталось всего этого и без неё. - Какого чёрта? – чертыхается Мэтт, хватаясь за голову, - какого, чтоб вас всех, чёрта? Джордж откладывает в сторону стакан и отводит взгляд. Запах выпечки чувствуется чуть сильнее – кто-то на улице кричит благодарности хозяину пекарни, и Мэтту вдруг хочется забыть обо всём, убить эту чёртову змею внутри и съесть вместе с Джорданом пару булочек с вишней. Да только не выйдет – хотя бы потому, что если он съест их сейчас, его просто стошнит. - Зачем? – спрашивает Мэтт, качая головой в разные стороны и истерически смеясь над самим собой, - почему? Ему совсем нечего делать, или что, чёрт возьми, что?.. И потом – что-то непонятное и несвязное. Джонни объясняет что-то о чём-то, пытается втолковать, что к чему, говорит без умолку, уверяет, что всё будет в порядке. Да только вот Мэтт не верит – он слышит историю о том, что Джордан уже дважды вляпывался в драки за наркотики, и его дважды чуть ли не насмерть пырнули ножом, что он слышал угрозы от дилеров и думал о суициде чаще, чем о своей давней мечте слетать в Малайзию. Джордан убивает себя, всё чаще и чаще, в стельку пьяный и бесконтрольный, ворует иглы у больных невесть чем наркоманов и бредит, бредит, постоянно бредит, заваливаясь в гости к Джорджу. И, наверное, бредит, вновь и вновь признавая Мэтта смыслом своей жизни. Джонни говорит что-то успокаивающее, обещает помочь чем сможет – и Мэтт знает, что всё это правда. И ему даже становится легче, легче настолько, насколько вообще возможно в таких ситуациях. И он чувствует благодарность за то, что не остался один. Пусть и продолжает топить себя в собственном страхе, не в состоянии взять себя в руки. - Что для тебя горе, то для него счастье, - говорит Джонни, - хоть я и не знаю, почему всё именно так. Сам или с чьей-то помощью, но он выбрал эту дорогу, и теперь норовит с неё сойти – потому что всё-таки понимает, что счастье-то фальшивое. Счастье ведь только в наших руках, говорят все поэты и прозаики поголовно. И я считаю также. Вот для тебя, что для тебя счастье, кудрявый? А Мэтт молчит. Он не может переварить информацию. Думает о ком-то, кто подсадил Чарли на дурь, мысленно убивает этого идиота, убивающего физически Джордана. И вдруг в его голову ударяет бешеная мысль – его единственным счастьем с недавних пор стали властные и такие нежные губы Джордана. - Я спасу его, - заключает Мэтт, поднимаясь на ноги, и, бросая короткий взгляд на злосчастную коробку, лежащую на полу, добавляет: - Сожги, прошу тебя, сожги эту дрянь. И Джордж кивает. Пожимает Мэтту руку и больше ничего не говорит – понимая, что с них обоих хватит. Всё понято. Философия разговора впитана словно губкой, и выжата обратно, принята и отвергнута одновременно. Мэтт слышит вслед тихое «удачи», произнесённое неуместно легко и даже с усмешкой, хлопает дверью и медленно идёт вниз. Он не знает что должен сделать, но зато знает, что обязательно должен. Помочь, уберечь, отдать чуточку своих сил, а если нужно – больше. Мэтт не знает наверняка, есть в мире Бог или Дьявол, но зато знает абсолютно точно – если б и был кто-то, то давно бы уже всех спас. Может Бог наверху просто устал, состарился и ушёл на покой, а Дьявол уже потерял интерес к игре? Мэтт не знал, не хотел знать, тем не менее видя этих двоих в отражении повседневности. Мэтт видел Дьявола в том, что убивает его смысл идти вперёд, в том, что порочит и губит его весну, его единственное и неповторимое стремление жить и быть счастливым. И Мэтт видит Бога в запахе весны и выпечки, в свете слепящего летнего солнца и в помощи старого доброго Джонни. *** Мэтт не помнит, как долго просидел у Джорджа – но видимо достаточно для того, чтобы Чарли успел выспаться, проснуться, обнаружить пропажу и несколько раз позвонить кудрявому – и всё это Мэтт осознал лишь тогда, когда оказался у порога квартиры Джордана. Чарли впустил его, смеясь – мол, наконец ты вернулся, Мэтти, я сделал нам двойную порцию коктейлей со льдом. А Мэтт, слыша это, понимает, что ещё чуть-чуть, ещё хоть одно слово о чём-то съедобном – и его вывернет здесь и сейчас, он выблюет чёртову змею, жрущую его радость, выблюет торт Дилана и, наверное, свою душу тоже. И Джордан понимает, насколько Мэтту хреново с первого взгляда. Он берёт его, покорного и обмякшего, ничего не понимающего за руку, ведёт за собой на кухню, усаживает на стул, сам садится напротив и просто смотрит ему в глаза, ожидая чего-то; молчит и смотрит, пока не осознаёт, что если первым не прервёт это натянутое до безобразия молчание, желающее быть нарушенным, тишина будет длиться чуть дольше трёх вечностей. И он говорит – громко и искренне весело: - Всё-таки не удалось мне скрыть от тебя всю эту мерзость. Какой же я дурак! И коробку ту спрятать нужно было… и зачем ты только рылся в моих вещах… хотя, наверное, оно и к лучшему… Мэтт опускает глаза. Коктейли стоят на барной стойке, рядом – блендер и пачка чипсов. Стекло бокалов искрится в ярком солнечном свете, и блики играют друг с другом в прятки, то исчезая в тени, то снова появляясь там же. - И Джорджи, видимо, меня сдал, - Чарли неловко, до ужаса, и в первую очередь оттого, что он не чувствует вины. Его голос звучит неестественно, и хотя он знает, что Мэтт не может этого не заметить, он всё равно продолжает говорить: - Ну что ж, теперь и ты знаешь. Ах, вот досада, ты так волнуешься по пустякам. Мэтти, серьёзно, не стоит, это всего лишь увлечение, не больше, правда. Не зависимость, ни в коем случае не зависимость, я ведь не… - Тогда брось. Хватит идти к своей смерти в ускоренном темпе, прошу тебя, хватит спешить туда, куда попадёшь в любом случае. Хватит. И словно реквием по всем придуманным отговоркам, словно ножом по сухожилиям оправданий – в один миг Джордан забывает все придуманные им слова, и ком застревает в горле. И он только сейчас понимает, что за весь их разговор он ни на секунду не отпустил руку Мэтта – точнее, это Мэтт не хотел его отпускать, словно боялся, что стоит разжать пальцы – и Чарли тут же исчезнет, растает, и на его месте останется лишь маленькая горка белого порошка, который Мэтт засыплет в песочные часы и будет показывать каждому, кто спросит у него, что такое любовь и зачем мы живём. Но Мэтт отбрасывает эти мысли сразу же, как только они у него появляются – и всё равно не отпускает ладонь Чарли. Мэтт думает над чем-то, и понимая, что Джордан больше не намерен нести всякую чушь вроде неимения зависимости, говорит: - Бросай сейчас же, сию минуту. Хотя нет, не так, неправильно. Мы бросим. Ты и я, понимаешь? Я помогу, я клянусь, я смогу помочь. Пойдём в специальный центр, найдём врача, да хоть десять врачей, купим всё, что потребуется – хочешь, постараемся и слетаем в Малайзию, а? Чёртов идиот, чёртов придурок, ты хоть понимаешь, как мне дерьмово сейчас стало? И, спустя пять целых и две десятых секунды (на этот раз считал Чарли), Мэтт произносит: - Я с самого начала, с грёбаного нашего первого знакомства, снова и снова, каждый раз боюсь тебя потерять. И вдруг Джордан смеётся – неожиданно для самого себя заливается смехом, опуская глаза и жмурясь, словно довольный чем-то котёнок: - Если ты хочешь видеть меня живым, клянусь, я проживу достаточно долго, чтобы тебе надоесть. И, поймав на себе недоверчивый взгляд Мэтта, произносит вдогонку к своим словам: - Брошу. Мы вместе бросим, и это будет легче лёгкого, обещаю. А теперь хватит, ладно? Не люблю я эти длинные серьёзные разговоры. Пойдём лучше фильмец какой посмотрим, а? Никакого облегчения Кёрлзз не чувствует – ему напротив становится ещё хуже, чем было до этого. Он ведь знает, когда Чарли не уверен в своих словах, когда он врёт и когда просто не хочет признавать поражение. Спасти – значит быть спасённым, снова и снова думает Мэтт. И решает, что сможет, напрочь отрицая обратное. - Последний вопрос, - резко произносит Мэтт, отчего Чарли невольно вздрагивает. - Валяй, - говорит он, как-то странно усмехнувшись. Мэтт сначала медлит – а потом, словно одолеваемый неожиданно пришедшей уверенностью, говорит: - Мы с Джонни говорили о многом, и в частности – о счастье. Он сказал, что счастье в наших руках, и спросил, что для меня есть это чувство. И первое и последнее, о чём я подумал – о поцелуях с тобой и о твоих губах. Что, чёрт возьми, счастье для тебя, а, Джордан? И кто бы мог подумать, что именно этот вопрос станет первым золотым кирпичиком в длинной дороге куда-то в сторону, прочь от болей зависимости и печали, в дороге, полной агоний, тяжких как зимние рассветы, полной мучений и страха, таких сильных и непобедимых, что за тенью их не видно конца всему этому. Да и будет ли вообще конец?.. Джордан вновь улыбается, смеётся, и в свете солнца лицо его искрится и отдаёт золотым цветом пшеницы. - Ты подумал о моих губах, - повторяет он, не сдерживая нахлынувший на него смех, - ты как сопливая школьница, Мэтти, честное слово! И, поймав на себе недовольный и даже хмурый взгляд, Чарли произносит: - Я вот подумал о передозе в грязном сортире ночного клуба. Скорее бы в чистилище, чтобы надрать задницы всем, кто опустил этот мир до такого! И его смех доводит Кёрлзза до безумия. Джордан вырывает ладонь из хватки Мэтта, и тот в свою очередь думает, что просто обязан спасти свою весну, спасти её от того, что тянется погубить её запах, её свет, её вкус и её великолепие. Он хочет спасти свою весну, не желая впускать в свою жизнь дождливую и полную отчаяния осень. А ведь она ближе, чем кажется – но Мэтт хочет обойти её стороной. И Мэтт верит, что сможет, хотя не верит в себя. Ни капли. Безумие. Ничего не осталось больше. И съев кусочек этого безумия, змея внутри него пьёт свой яд и заглатывает собственный хвост.