Закладки

Он смотрел настороженно, почти осуждающе, с эдаким Ленинским прищуром, гипнотизируя. Когда стало совсем невтерпёж, Нацуме передёрнул плечами, словно желая скинуть с себя тяжелый взгляд. Нянко сидел напротив, надувшийся и сосредоточенный до подрагивающих кончиков ушей. — В чём дело, сенсей? — Что это у тебя, Нацуме? Вопрос прозвучал больше как упрёк — мол, какого чёрта ты с такой любовью смотришь на какую-то коробочку с красным бантиком, а не на меня, великолепного и лучезарного? Нацуме лишь улыбнулся, оглаживая подарок, кончиками пальцев скользнул ты вышитым на атласной ленте узорам — золотым, немного неряшливым, но очень милым. — Это подарок Таки на День Святого Валентина, — и по его губам скользнула мягкая, почти любовная улыбка, от которой по спине кота пробежали мурашки. Ему очень не нравилось, как Нацуме реагирует на этот, с позволения сказать, подарок. — Знаешь, сенсей, — продолжил юноша как ни в чём не бывало, — мне ещё никогда не дарили шоколад, даже обязательный. Если хочешь, — он поднял на Нянко глаза, улыбаясь, — я тебе тоже подарю. Обязательный — можно? Кот прикрыл глаза, делая вид, что обдумывает предложение, но на деле он мечтал, как будет раздирать когтями бархатную коробочку, рвать этот мерзкого цвета бант и топтать шоколад, горьковатый аромат которого дразнил. — Больно мне нужны твои смертные подарочки, — и, вздёрнув хвост, сенсей вышел в окно. Нацуме не притронулся к подарку. Странное щемящее чувство поселилось в его груди, согревало, словно ладони — замёрзшую птаху. Он старался запоминать каждые моменты такого редкого для себя счастье, яркие, порою внезапные, но желанные. Очередной день для него как борьба с собой и внешним миром, отторгавшим на протяжении многих лет. И этот небольшой обязательный шоколад был таким же искристым и слепящим, как предложение семьи Фудживара переехать к ним насовсем. Он так и заснул, сжимая коробочку в руке, и не отреагировал, когда сенсей плюхнулся на пол, с кряхтением перевалившись через подоконник, и осторожно стащил подарок Таки, уволок на кухню, где заменил горький шоколад другим, молочно-белым и сладким, вязким, добытым специально. Он старался не хихикать слишком громко, колдуя своими человеческими руками над бантом, который никак не хотел завязываться. Нацуме не понравится, стоит ему прознать, а потому нужно быть аккуратным. Когда сёдзи с шорохом разъехались, длинная тень, окутанная белесым свечением, скользнула в комнату. Мадара силуэтом замер возле кровати, его взгляд блуждал по безмятежному лицу мальчишки, и на смену абсурдности пришло собственничество — никакая смертная девка не смеет притрагиваться к тому, что принадлежит Мадаре. Особенно Таки. Он положил коробочку в раскрытую ладонь, и пальцы тут же сжались, а сам опустился рядом, встал на колени и склонился, касаясь губами лба, пробуя на вкус кожу и вдыхая запах. Утром Нацуме ничего не заметит, Мадара в этом уверен, а пока он спит, некая дымка вседозволенности уже покалывала кончик языка, и рука аккуратно скользнула по щеке и чуть ниже, очертив линию ключицы. — Ты мой, Нацуме. И Тетрадь моя.