Голубая устрица

Когда Макс краснеет так сильно, Филу неизменно кажется, что он и сам вот-вот пустит пар из ушей. — Как ты меня бесишь, — бормочет Макс, наворачивая окрошку. — Как бесишь, сил моих нет так беситься! Глаза б мои на тебя не смотрели! Фил широко улыбается, потому что когда Макс злится, то выглядит ужасно смешно: подстриженные волосы воинственно торчат колючим рыжим ежиком, красные пятна на щеках как две кляксы, а жесты, и без того торопливые и нервные, окончательно выходят из-под контроля. Макс ожесточенно жует и зыркает исподлобья, Батон трется возле Фила, и этот перебежчик явно станет последней каплей — «предательства» собственного любимца Макс точно вынести не сможет. — Ты! — невнятно бурчит он, тыча в Фила ложкой. — Невозможный, наглый… и лыбится еще! Что мы теперь делать-то будем? Настроение портится. Фил пожимает плечами, задумчиво поглядывая в раскрытое окно. Ветер ерошит кусты шиповника на улице, в вечернюю тишину вплетаются гудки проезжающих мимо автомобилей, крики детворы и смех прогуливающейся молодежи, чириканье воробьев и лай собак. «Что теперь делать» — вопрос актуальный, но Филу почему-то все равно. Рано или поздно что-то похожее случилось бы, так есть ли смысл переживать? Можно сделать хорошую мину при плохой игре, и теперь только остается сообразить — как. И стоит ли. Макс отставляет полупустую тарелку и нервно заламывает пальцы, но почему-то молчит — поглядывает тревожно и зло, но злость направлена не на Фила, а куда-то еще, в воздух. А может, даже на самого себя. Задрав пушистый хвост, Батон фланирует от Фила к Максу, трется о его ноги и забирается ему на колени, подставляя круглую голову под ладонь. Макс рассеянно гладит, не переставая молча смотреть на Фила, и это напряжение, недосказанность и испуг забивается в горло, закупоривает легкие и мешает жить. — Ладно, — говорит Фил. — Все будет нормально. Макс кривится. Он паникер, он нервничает, он психует, только теперь тихо, где-то внутри себя: по потолку и стенам он сегодня уже бегал, сразу после возвращения домой. Что за жизнь… Фил трет лицо обеими ладонями, потом шарит по подоконнику в поисках сигарет, прикуривает сразу две и отдает одну Максу. Тот жадно затягивается, выпускает через ноздри дым и запрокидывает голову, разглядывая потолок с потрескавшейся штукатуркой. — Знаешь, — непривычно спокойно произносит он. — Мы, кажется, попали. — Обойдется, — автоматически говорит Фил. И даже почти верит в это. Надо же быть такими идиотами: остаться в гостях у приятеля, где была куча народу, и утром, думая, что никто не видит, целоваться в ванной. И попасться на глаза хозяину квартиры, который тоже рано проснулся и решил умыться как раз в этот момент. Просто… черт. — Веник адекватный, он поймет, — говорит Фил. — Если ты будешь называть его Веником, когда он упорно кличет себя Вениамином, то нет, не поймет, — нервно хихикает Макс, смотрит на недоеденную окрошку и морщится. Видно, есть расхотелось. — Поймет, — упорствует Фил. — Я поговорю с ним. Батон басовито мурлычет, подставляя голову и шею под руки Макса, и вертится, пытаясь найти удобное положение. Фил невольно улыбается. Макс смотрит на него с жалостью — она прорывается как лавина, и вместе с ней наружу рвутся надежда, отчаяние и злость. Горячий ветер приносит с улицы порцию лета — концентрированного, жаркого, расплавляющего, — а у них нечем дышать от тяжелого понимания, что понять смогут далеко не все. Макс гладит кота одной рукой, а второй тушит тлеющую сигарету в пепельнице. У него на лбу морщина, и когда он хмурится, то кажется старше. Когда он поднимает взгляд, у Фила внутри что-то тонко звенит и рвется, и щемит, и болит. Макс улыбается — светло и спокойно, уверенно, знающе. — Знаешь… У нас есть мы, — говорит он. — И Сашка, и даже, так его, Ромео. Прорвемся. Фил не может не улыбнуться в ответ. Веник завтра утром при встрече понимающе кивнет и скажет, что ничего не видел. И все у них будет хорошо. И никак иначе.