Голубая устрица

— Ваня, окно закрыть не забудь, — наставительно произносит мама, заглядывая в спальню. — Одеяла нашли? Замечательно. Окидывает их с Максом строгим взглядом и, убедившись, что все хорошо, удовлетворенно кивает и добавляет: — Спокойной ночи. — Ночи, мам, — отзывается Фил, дисциплинированно прикрывая распахнутую форточку. Холодная металлическая задвижка на миг обжигает кончики пальцев, воздух пахнет озоном и скошенной травой — перед грозой отец как раз успел газон подстричь, и теперь хочется дышать, дышать и дышать, забыв о бензиновом городском воздухе и шуме проезжающих мимо дома машин. Когда он оборачивается, Макс смотрит на него, непривычно широко улыбаясь. — Что? — настороженно спрашивает Фил. — Сто лет уже не слышал, чтобы тебя по имени звали, — поясняет тот, разглядывая его. Волосы у Макса немного отросли после зимы и теперь уже не топорщатся воинственными колючками, но и послушно лежать отказываются. Одна огненная прядь торчит под странным углом, и Фил приглаживает ее ладонью. Макс замирает, будто даже дышать перестает, а потом вздыхает и кидает на него взгляд исподлобья: — Они ведь не знают, да? Фил качает головой, и Макс ощутимо расслабляется. Их не особо тяготит то, что при родных приходится вести себя так, словно между ними нет ничего, кроме крепкой дружбы, но иногда Фил ловит себя на шальной мысли: а что, если... Он бы смог, наверное, и его бы даже поняли. Но не сегодня. — Как я устал, — тянет Макс, двигаясь к стенке, пока Фил выключает свет и устраивается на своем краю кровати. — Может, не поедем завтра никуда? Фил нащупывает в темноте его лицо, гладит большими пальцами потеплевшие щеки и медленно, неторопливо целует, чувствуя, как Макс немедленно начинает отвечать, заводясь с пол оборота. Как поворачивается, наклоняя голову, чтобы было удобнее, с жадностью проводит языком по его губам, горячо выдыхает и привычно хватает за задницу, собирая в комок мягкие пижамные штаны. Наверное, тоже скучал, думает Фил. Осознание обдает жидким огнем, перехватывает дыхание, и он наваливается на Макса, трется об него, почти забывая об осторожности, вылизывает его рот, заглушая готовые сорваться с губ звуки. А потом слышит отчетливый скрип, и спустя секунду раздается стук в дверь. Макс мгновенно каменеет под ним, напрягается и сталкивает с себя. Фил облизывает пересохшие губы и садится на кровати, набрасывая на ноги одеяло — прикрыться. — Забыла спросить, — дверь скрипит, слегка приоткрываясь, и мама осторожно заглядывает в комнату. Хорошо, что темно, иначе Фил сгорел бы со стыда. И Макс, подозрительно притихший за его спиной, тоже. — Вы завтра с нами поедете в город? — она щурится в темноту, ореол неяркого коридорного света подсвечивает распущенные вьющиеся волосы. — Не знаю, — отвечает Фил ровно, в то время как ладонь Макса все еще лежит на его животе, горячая и чуть подрагивающая. — Давай утром скажу? — Хорошо, — отвечает мама и уходит. Ее шаги медленно удаляются и растворяются в скрипе и шорохах большого дома, и Фил длинно выдыхает, падая на спину. Ладонь Макса утешающе хлопает его по бедру. — Спокойной ночи, — произносит он подозрительно подрагивающим голосом, и когда Фил разворачивается к нему, обхватывая трясущиеся плечи, тот не выдерживает и начинает тихо ржать. — Штирлиц еще никогда, — придушенно выдает он, утыкаясь ему в шею, и Фил улыбается, чувствуя, как начинают болеть уголки губ. Штирлиц еще никогда. Но когда-нибудь — точно.