Голубая устрица

Кружащиеся в тусклом свете одинокого фонаря снежинки навевают уныние и мрачные мысли. Темно — хоть глаз выколи, поэтому единственный источник света кажется Максу едва ли не оплотом спасения. Сам Макс стоит посреди ночной улицы, прячет руки в карманы и старается не стучать зубами. Пальцы давно потеряли чувствительность, нос перестал казаться родной частью тела, об ушах и говорить нечего — их как будто вообще нет, отвалились. Шапка безмятежно валяется дома в недрах прихожей, потеря перчаток обнаружилась вчера, а кеды, в которых он самонадеянно вышел на улицу, промерзли, не успел он выскочить из подъезда. Шарфа — и того у Макса нет, хотя сестра и обещает каждый раз сделать полезный подарок. Шарф, ну да, конечно. Не носит он такое, а поэтому отбивается от причинения доброты всеми силами — когда громким словом, а когда суровыми взглядами. Макс хочет в тепло, обжигающего чаю с лимоном и обматерить придурка Фила, который и заставляет его топтаться на морозе уже, черт бы их побрал, пятнадцать минут. Одного, в сраной темноте, в дурацкой легкой куртке, потому что «да чего там, всего-то диски передать, недолго» (наивный Макс!), в кедах (по этой же причине), и в домашних трениках с оттянутыми коленками, которые на заднице держатся чудом и молитвами. Сам дурак, что так оделся. Макс развлекает себя, придумывая новые обидные прозвища для Фила. Морозец подстегивает фантазию как нельзя лучше, так что дело идет на лад, хотя стоять и ждать с каждой минутой становится все сложнее. И чаю хочется… Филу точно не жить. Макс яростно шмыгает носом, достает из кармана телефон, прожигает дисплей ненавидящим взглядом и принимается ходить взад-вперед, кругами, зигзагами, по диагонали, лишь бы не останавливаться и не чувствовать, как холод добирается до костей. Он бы и на месте попрыгал, если бы был уверен, что не поскользнется на льду и не загремит башкой о тротуар. Да чего там: он бы и домой уже ушел, да только опасается, что этот придурочный явится с минуты на минуту. — Если ты сейчас же не придешь, — злобно шипит он, обращаясь к фонарю, — то тебе не жить, и дебильным твоим дискам — тоже. Слова вырываются изо рта вместе с облачками пара, и Макс хочет уже не орать и бегать, а тихо сесть прямо на ледяной асфальт и заскулить. — Фил, скотина, где тебя носит, голубая ты устрица?! — страдальчески выдыхает он, вновь начиная стучать зубами, и неожиданно слышит позади: — Заждался? Макс подпрыгивает и, поскользнувшись, машет руками, случайно задев длинный нос слишком близко вставшего Фила. Ладони у него уже совсем нечувствительные, так что ему плевать, а вот Филу — нет: с горестным вздохом хватаясь за нос, он укоризненно смотрит на Макса и корчит жалобную рожу. — Нос сломал, придурок, — недовольно выдает он (пиздеж чистой воды), и Макс злорадно упирает руки в бока, улыбаясь, будто врезал ему специально: — Так тебе и надо! На часы смотрел? Ты в курсе, сколько я тут задницу морожу? — Понятия не имею, — ровно отзывается Фил, трет нос и закидывает на плечи рюкзак. — Пошли. — Чего! — задыхается Макс, и ему все равно, слышит их кто-нибудь или нет: отмороженная задница и отвалившиеся уши требуют, чтобы он побегал по потолку, повопил и поизвергал изо рта огонь, а еще — хотя бы десяток раз назвал лучшего друга дебилом в самых разных вариациях. Филу давно плевать на энтузиазм, с которым Макс подходит к столь ответственному занятию, как придумывание синонимов к слову «дебил». — Диски взял? — спокойно интересуется он, неторопливо разворачиваясь и направляясь к дому. Макс сначала кивает, а потом, опомнившись, заводится сильнее прежнего: — Нет бы поинтересоваться, не отморозил ли я что-нибудь важное, или как я тут ждал — почти у твоего дома, кстати! — или спросить, не хочу ли я чаю! Нет, ты, бессердечная скотина, интересуешься только своими драгоценными дисками! Фил шагает вперед, искоса посматривая на Макса, так что тот, топающий намеренно недовольно, рассерженный и бормочущий ругательства, почти не замечает этого. У Макса бледное лицо и красные от мороза щеки и нос. Глаза тоже яркие: синие, не какие-то там тусклые голубые. А еще он без шапки, так что Фил искренне не понимает, почему уши все еще с ним: по его прикидкам, Макс торчал на морозе около двадцати минут. Вообще-то, Фил и рад бы подойти пораньше. Но в магазине на кассе была километровая очередь, а в холодильнике хоть шаром покати. Мышь запусти — от голода сдохнет (или повесится). Кормить Макса тоже чем-то надо: с него станется по приходе быстрее скинуть куртку, выпрыгнуть из… что это на нем, кеды?.. и помчаться на кухню в поисках съестного. Когда он так делает, Фила раздирает желание отвесить ему хороший пинок и целиком затолкать в холодильник. Потому что нечего тут. — Ты что молчишь? — подозрительно интересуется Макс, не дождавшись ответа на причитания, и Фил, продолжающий разглядывать его, вздрагивает. Резко остановившись, Макс обличительно тычет в него пальцем: — Я знаю, о чем ты думаешь! Нет, хренушки, не надо меня рассматривать, я все о тебе знаю! Фил закатывает глаза и отвешивает придурку подзатыльник. — Шагай, — досадливо бурчит он, и Макс разражается обличительной тирадой на тему того, как его достали «друзья», которые только прикидываются таковыми, а на деле думают лишь о том, как бы на него, несчастного, покуситься. Фил давно успел пожалеть, что открылся ему: знал, что вряд ли эта язвительная сволочь бросится в его в объятия. Однако общаться они по-другому не стали: все так же были лучшими друзьями, везде появлялись вместе и отовсюду уходили тоже вдвоем. Макс не перестал таскаться к нему в гости и оставаться с ночевкой. Изменились разве что ядовитые подколы, приобретшие явные намеки на ориентацию Фила. Пока Макс наворачивает возле него круги, непрестанно жалуясь на судьбу и во всем обвиняя «голубую устрицу», то есть Фила, тот успевает набрать код на двери, подтянуть за лямки рюкзак с едой и втолкнуть разошедшегося приятеля в подъезд. Лифт в доме вечно не работает, так что на восьмой этаж приходится подниматься пешком: Фил идет молча, привыкший к постоянным подъемам и спускам, Макс — ругая каждый пролет, хотя он тоже должен был приспособиться. Филу кажется, Макс делает и это специально: просто чтобы его позлить. — Давно мог бы мне дубликат сделать, — бормочет Макс сердито, когда им удается добраться до нужной квартиры. — Чтобы ты у меня поселился? — насмешливо интересуется Фил, и тут же хмуро отворачивается, доставая из кармана собственный комплект ключей. — Не дождешься, и так охренел. Еще чего, проносится в голове сердитое: этот-то поселится, а хватит ли у него, у Фила, сил терпеть чужое присутствие? Макс будет из банального исследовательского интереса намеренно провоцировать и заигрывать с ним, делая вид, что не имеет в виду ничего такого (плавали, знаем), а Филу придется улыбаться и уверять, что все нормально. Ну уж нет, такого испытания на хрен не надо. — Это я-то?! — мгновенно взвивается Макс, и Фил вздыхает, отработанным движением вталкивая его в тесную прихожую. Не светиться же прямо на лестничной площадке, когда у каждого из соседей в двери есть «глазок», а напротив живет слишком уж любопытная бабуля. Макс по инерции делает пару шагов, но тут же оборачивается и возмущенно уточняет: — То есть тебе не нравится, что я прихожу? — Все мне нравится, — отмахивается Фил, закрывая дверь. — Порядок, Макс. Макс молчит целых десять секунд, а после вкрадчиво интересуется, делая маленький шаг вперед и ехидно растягивая слова: — Уже и соседи, наверное, подозрительно посматривают?.. Кинув на него быстрый взгляд, Фил скидывает на пол рюкзак и расстегивает куртку. Насчет соседей Макс и сам прекрасно знает: многим плевать, у кого что происходит, но находятся и те, кому до всего есть дело. — Не то чтобы очень, — сдержанно отвечает Фил, надеясь, что Макс наконец умчит на кухню, хотя в холодильнике до сих пор пусто. — Я разгадал твой секрет! — восклицает Макс победно, стаскивая с себя попеременно то кеды, то куртку, и уходить, кажется, не планирует. Из внутреннего кармана падают диски, Макс торопливо подбирает их. Фил стоит в дверях в расстегнутой куртке, зная, что с «гадов» успела натечь лужица талой воды, и терпеливо ждет, пока Макс перестанет перекрывать проход. Но Макс и не думает становиться таким щедрым: картинно кладя руку на сердце, двусмысленно двигает бровями и стреляет глазами в его сторону: — Ты, устрица, ко мне неравнодушен, я знаю, как ты на меня смотришь! — издевается он, и Филу только остается вздыхать, поскольку Макс никогда не прекратит делать из этого повод для веселья. — Пройти дай, — спокойно говорит он, зная, что Макс тоже осознает: он подходит к черте, когда напряжение достигает критических отметок, и лучше замолчать самому, чем дождаться, пока заткнет кто-то другой. Макс продолжает кривляться, зная, что ему ничего не будет: они не дрались со времен младших классов школы, поругаться всерьез у них не получалось даже тогда, да и обидеть Фила нужно постараться, он для этого слишком уравновешенный. Но он не переходит грань, зная, что его тоже заносит, а у Фила могут отказать тормоза. Единственное, что между ними было — пара поцелуев и несколько не очень дружеских объятий, хотя после Макс резко терял гонор, вел себя задумчиво и переводил все в шутку. За это Филу хотелось его прибить. — Не, я серьезно, — продолжает пафосно вещать Макс, не замечая, каким становится взгляд Фила. — Давай девушку тебе найдем. Если я тебе так нравлюсь — у меня сестра есть, мы похо… Фил смотрит на него, на наглые синие глаза, на встрепанные рыжие волосы, на хаотичные движения рук — Макс бурно жестикулирует, когда разговаривает, — смотрит и понимает: вот она, грань, и Макс только что переступил ее. Фил не выдерживает. Как есть, в расстегнутой куртке, в тяжелых «гадах», в дурацкой кепке, — он делает шаг вперед, резко подтягивает к себе и хватает за ворот легкой футболки. Подтаскивает ближе и целует, прямо на середине очередной дурацкой фразы, не обращая внимания на мелькнувший на миг страх в глазах Макса и на то, что тот возмущенно мычит, не в силах орать, и упирается, как сволочь. — Сам говорил, я нос тебе сломал, ушле… — на мгновение сумев отстраниться, испуганно верещит Макс, но Фил четко осознает: ему все равно. Плевать, что нос еще побаливает, и что Макс скажет ради спасения своей призрачной гетеросексуальности. Пока он хватается за его руки, не отталкивая, а скорее удерживая их на месте, продолжается давнишняя игра со смутными правилами — «я успокаиваю свою совесть тем, что отбивался, а ты на пару минут слетаешь с катушек», хотя Макса это не оправдывает. Снова падают собранные Максом диски, кто-то из них наступает на пластиковые коробочки, слышится поминальный хруст — но никому нет дела. Фил жадно прикусывает губы Макса, хватает его за отросшие волосы, не позволяя отодвинуться, притискивает к стене — еще бы немного правее, и Максу не повезло бы впечататься спиной в вешалку, — и вжимает колено между худых бедер, удерживая на месте. Макс неглубоко дышит, цепляется то за его руки, то подтягивает ближе за задницу, обхватывая по-хозяйски, будто делал это уже много раз. Сопротивление сходит на нет, а внутри разгорается желание, заволакивает мутной пеленой и мешает дышать. — Сними, — раздраженно бормочет Макс, когда удается глотнуть немного воздуха, и тянет с плеч Фила расстегнутую куртку, а потом возвращает ладони на задницу и сжимает пальцы — так, что у Фила возникает смутное подозрение: будут синяки. Фил присасывается к его шее и сильно кусает вспотевшую кожу, надеясь создать личный шедевр: такого засоса он не оставлял никому. Макс шипит, но не отстраняется, только задирает голову, рассматривая тускло светящуюся на потолке лампочку, и взглядом как бы вопрошает: «а зачем мне все это вообще надо?». Максу явно и хочется, и страшно, и непонятно, то ли страшно хочется, то ли страшно хотеть. Фил осознанно добавляет масла в огонь, когда, так и не оторвавшись от шеи, тянет руку вниз и пытается спустить его дурацкие легкие треники. Когда воздух касается уже обнаженной кожи, а Макса встряхивает от сомкнувшихся на члене пальцев, в голову робко стучится здравая мысль: не слишком ли далеко все заходит. Фил на миг застывает, гладя полувозбужденный член, приятно улегшийся в ладонь. — Фил, тупое ты животное, — хрипит прижатый к стене Макс и дергает бедрами, пытаясь получить немного трения. Фил медлит. Тоскливо думает, что шея у Макса будет синяя, и никому не скажешь, что это работа его лучшего друга, который просто чуть-чуть слетел с катушек. Становится стыдно. — Фи-ил, — тоскливо ноет Макс, и Фил отпускает его волосы. Касается ладонью лица, но только для того, чтобы пихнуть ему в рот два пальца, которые Макс не иначе как от неожиданности кусает. От этой негаданной податливости в Филе сгорают остатки сомнений и совести: как можно думать о чем-то постороннем, когда в одной руке твердый под нежной натянутой кожей член Макса, а пальцы второй обхватывают ярко-красные губы. Судя по виду, Макс совсем теряется от ощущений: взгляд плывет, лицо красное, дыхание тяжелое. Его ноги дрожат, и если бы Фил не прижимал его к стене, то Макс давно сполз бы на пол. Он все еще впивается пальцами в ягодицы Фила, хотя и сам вряд ли помнит, когда начал. «Слишком далеко заходим» все еще вяло трепыхается в голове, но быстро вытесняется ощущениями: хорошо настолько, что ноги подкашиваются. — Макс… — хрипит Фил, обжигая горячим дыханием шею, вытаскивает у него изо рта основательно покусанные пальцы и тянется к губам, на мгновение останавливаясь, замирая. Макс целует его грубо, сам, кусает, а потом, понимая, что сконцентрировавшись на поцелуе, Фил совсем забыл об остальном, шипит: — Чего остановился? Рукой двигай давай!.. Ладонь возвращается туда, где по-прежнему очень нужно ее присутствие, и Макс, довольно облизывая губы, явно в который раз за сегодня договаривается со своей совестью: во всяком случае, лицо у него именно такое. — Черт… — выдыхает в его шею Фил, вжимая в стену так, что из Макса выбивает воздух, а потом того встряхивает, словно через тело разряд тока пропустили. Макс сжимает многострадальный зад Фила так, что теперь на нем совершенно точно останутся синяки с отпечатками пальцев. Некоторое время Макс пребывает в блаженной эйфории, едва дыша. — Мог бы и потерпеть еще, — скептически произносит Фил, и Макс сыто улыбается: — Не ломай кайф. Фил тяжко вздыхает, с непередаваемым выражением смотрит на запачканную ладонь, а потом переводит взгляд вниз — он так и не кончил, хотя по ощущениям ему осталось совсем немного. Макс глядит туда же, и на его лице читаются лихорадочные мысли о том, что придется оказывать ответную услугу, и желательно сделать это до того, как его развернут лицом к стене. — Может, сам? — растерянно спрашивает он, зная, что не прокатит. — А я тебя целовать буду. — Романтик хренов, — недовольно бормочет Фил, резко дергает замок на так и не расстегнутых джинсах и шипит, когда смирившийся Макс опускает руку и сжимает его, за несколько движений доводя до разрядки. Фил кончает, уткнувшись лицом в плечо Макса, больно прикусив через ткань футболки, и Макс еле слышно верещит, когда он сжимает челюсти сильнее. Некоторое время они стоят на месте, а потом у кого-то подкашиваются ноги, и они все-таки сползают на пол, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Макс растерянно сжимает и разжимает липкую ладонь и, пока Фил не опомнился, вытирает ее о его джинсы. — Мне в жопу что-то впивается, — слабым голосом жалуется он. Фил тяжко вздыхает, снова хватает его волосы в горсть и притягивает ближе, чтобы поцеловать. Макс лениво целует в ответ и безуспешно пытается сдвинуться с того, что ему там впивается в филей. Спустя минуту Фил тяжело, не с первой попытки, поднимается на ноги, подтягивает и застегивает джинсы, а потом смотрит вниз и его глаза становятся круглыми, как у белки: — Твою-то мать… — Что? — устало интересуется Макс, переводя взгляд. Им открывается чудесный вид на сломанные и растоптанные диски. Видимо, у Фила настолько несчастные глаза, что Макс не выдерживает: начинает хохотать, как припадочный, и Фил раздраженно пинает его в голень. — Кабзда твоим игрушкам, — хихикая, шепчет Макс, наблюдая, с каким горестным лицом он собирает куски пластика. И мстительно добавляет: — Голубая устрица.