Первоклассные однострочники

- Я мог бы помочь тебе, - говорит Чарльз, и Эрику хочется спросить: "Что, подержишь Шоу, пока я буду его убивать?" Он уверен, что Чарльз слышит его мысли, Чарльз кривит губы, Чарльз готов разразиться очередной проповедью. Эрик может придумать только один способ гарантированно заткнуть этот фонтан красноречия. Он пропитывает свои мысли самыми черными воспоминаниями, думает о лагере, боли и смерти, и пока Чарльз, морщась, пытается разобраться в том аду, что творится в его голове, широкими шагами подходит ближе, берет за подбородок и решительно целует, прижимает зубами нижнюю губу. Смесь чужой беспомощности и жажды отзывается где-то в затылке, дрожью проходит по позвоночнику, и еще, думает он, глаза у Ксавье невыносимо, невозможно голубые, широко и доверчиво распахнутые, и как вот объяснять ему такому что-то про мир и людей в нем, если он и сам прекрасно должен все понимать из их мыслей? Про тот разговор он вспоминает только на развороченной подводной лодке, когда металл шлема сдавливает виски, отсекая бесплотный голос, отчаянно зовущий его по имени. Он смотрит в глаза Шоу, в глаза Чарльза, и считает до трех, ну же, Чарли, выбирай - ведь ты можешь разморозить его в любой момент и посидеть в первом ряду с ведром попкорна. Ты еще можешь поставить не на меня - на него. Монета брошена - и ему кажется, что он слышит голос Чарльза, хотя это и невозможно, слышит, несмотря на тяжесть шлема. "Никогда," - говорит Чарльз Ксавье, совершая первое в своей жизни умышленное убийство - ради друга, отказавшегося от него. "Никогда".