Искупление

Мигель де Эспиноса задумчиво смотрел в огонь. В доме стало ощутимо прохладнее, но не до такой степени, чтобы возникла нужда в разжигании камина. Но когда он приказал Хосе сделать это, тот не стал удивляться очередной причуде хозяина, а предпочел по-быстрому отправиться за дровами на кухню. В тропическом климате Эспаньолы вообще не было необходимости в каминах, однако в некоторых старинных домах они, скорее по привычке, были построены – в том числе и в особняке де Эспиносы.  Пламя золотило развешенные на стенах зала портреты и старинное оружие, в его отсветах глаза славных предков казались зрячими, неодобрительно следящими за странным поведением потомка. Обычно живой огонь благотворно влиял на дона Мигеля, помогая собраться с мыслями. Но сейчас это получалось из рук вон плохо. Как и в целом в последнее время. Он редко испытывал страх, но сегодня он испугался за Беатрис, очень испугался. Жуткие картины ее падения успели промелькнуть в его голове, пока он преследовал Олу. Треклятая кобыла! Воспоминание о прижавшейся к нему жене было почти мучительным: обнять Беатрис крепче, попробовать наконец вкус ее губ, запустить пальцы в густые волнистые волосы... Не без труда он разжал объятия.  Похоже, жена то ли все еще боится его, то ли просто не желает его прикосновений, раз предпочла сесть на лошадь, которая только что заставила её пережить весьма неприятные минуты. Он знал, какой действие оказывает подобное происшествие на неопытного наездника. За это время он успел лучше узнать Беатрис, попав под очарование ее живого характера и независимого ума. Книгам она обрадовалась гораздо больше, чем драгоценностям, и была готова защитить от его гнева лошадь, к которой, по-видимому, привязана. Де Эспиноса не мог отрицать, что Беатрис влекла его, и влекла с каждым днем все сильнее. И это несмотря на все его старания держаться от нее на расстоянии! Узнай кто-то о его метаниях, он стал бы персонажем не одной, а многих пьес, из тех, что так нравятся его жене... Дон Мигель горько усмехнулся. Ему, что, впору завидовать Оле? Или презреть данное Беатрис обещание и войти к ней в спальню? И вновь увидеть ужас в ее глазах. Да уж... Переплетаясь с влечением, еще одно чувство с упорством сильного побега прорастало сквозь каменистую почву его души. Иначе, совсем иначе , чем это было с доньей Арабеллой... Позади раздались легкие шаги и шелест юбок, но де Эспиноса подумал, что это кто-то из служанок, зачем-то решивших потревожить его, и поэтому обернулся не сразу. *** Слова Лусии запали Беатрис в душу, и чем дольше она думала о случившемся на прогулке, тем больше ей казалось, что служанка права. А когда муж прижал ее к себе... Ноги Беатрис подкосились, ей захотелось положить голову ему на плечо и надолго застыть так, ни о чем больше не думая и не сомневаясь... «А почему ты не поехала с ним?» «И в самом деле, почему? Наверно, я опасалась за Олу, у него был такой вид, будто он хотел прикончить кобылу на месте...» «Чего ради? В крайнем случае продал бы кому-то. Лошади слишком ценны в Новом Свете» «Раньше ты где была со своими советами?» – спросила Беатрис разумничавщуюся вторую ипостась. «Мы ведь с тобой одно, просто ты не хочешь слушать себя...» – неожиданно философски отозвалась вредина. И она же видела в глазах дона Мигеля искреннее беспокойство. Потом он отошел от нее и вновь принял свой отстранено-ироничный вид – момент был упущен. И весь оставшийся вечер прошел у них подобно другим таким же вечерам, когда сразу после ужина сеньора де Эспиноса желала мужу доброй ночи и уходила к себе... Последовать совету Лусии и сделать первый шаг? Однако это казалось Беатрис вопиющей непристойностью. Как ей отважиться на подобное? А если дон Мигель просто рассмеется ей в лицо? Такого позора ей не пережить. Взгляд ее упал на книги, которые он был так любезен привезти ей, и в голову пришла одна мысль. Почему бы ей не закончить чтение романа сеньора Сервантеса, ведь ее муж признавался, что увлекся историей идальго из Ламанчи. Осталось не так уж много. Время еще не позднее, не прошло и часа, как она поднялась в свою гостиную, вряд ли дон Мигель, любивший после ужина проводить некоторое время в зале, уже ушел оттуда. Глубоко вздохнув несколько раз, Беатрис взяла толстый фолиант и спустилась вниз. В камине потрескивало пламя, дон Мигель неподвижно сидел в кресле, глядя в огонь, и не сразу повернул к ней голову. – Вы желаете чего-то, донья Беатрис? – удивленно спросил он. – Нет... то есть да... – решимость оставила ее, но она собрала всю свою волю, и ей удалось произнести довольно непринужденным тоном: – Роман о доне Кихоте остался недочитанным. Я могла бы почитать вам, если, конечно, у вас нет других важных дел. Де Эспиноса свел густые брови, о чем-то раздумывая. «Он откажется... И что тогда? Больше я никогда не посмею тревожить его». – Хорошо... – медленно проговорил он, – если вас это развлечет. Это было не совсем то, что надеялась услышать Беатрис — но во всяком случае, он не отослал ее. Напротив стояло еще одно кресло. Так близко, что она могла бы коснуться мужа, протянув руку. Беатрис устроилась поудобнее и раскрыла книгу — она хорошо помнила, где они остановились в последний раз. Постепенно уверенность вернулась к ней.  «...Ничто на земле не вечно, все с самого начала и до последнего мгновения клонится к закату, в особенности жизнь человеческая, а как небо не наделило жизнь Дон Кихота особым даром замедлять свое течение, то смерть его и кончина последовала совершенно для него неожиданно...»   Беатрис перевернула последнюю страницу и, точно почувствовав что-то, взглянула на мужа. И остановилась на полуслове, потому что голос перестал повиноваться ей. Дон Мигель смотрел на нее в упор и в его глазах была непонятная ей жажда. Она сглотнула, не в силах отвести от него взгляда, ее вдруг бросило в жар. Де Эспиноса поспешно отвернулся, откинувшись в кресле. В зале повисло молчание. «Самое время уйти, не так ли?» «Нет!» – Дон Мигель... – выдохнула Беатрис, – мне... Я хочу вам сказать... Спросить, – она запнулась и замолкла. – Спрашивайте, донья Беатрис, – глухо ответил он, не поворачивая головы. Пламя камина необыкновенно четко высвечивало его гордый профиль и у Беатрис кольнуло сердце: как же он одинок! И тогда она сбивчиво заговорила, обмирая от собственной смелости: – В Ла Романе, когда вы предложили мне стать вашей женой... вы сказали, что не будете докучать мне, но... разве таинство освященного церковью брака не подразумевает продолжение рода? Он резко обернулся и повторил: – Продолжения рода? – Да, – страха больше не было, наоборот, какое-то пьянящее чувство охватило ее. – Разве вам бы не хотелось наследника рода де Эспиноса? Сына? Глаза дона Мигеля вспыхнули при этих словах. – Я люблю вас, хотя вы и не признаете это чувство, — проговорила Беатрис, соскользнув со своего кресла и гибко опускаясь перед мужем на колени. В его глазах отразилось удивление и недоверие. Помедлив, он склонился к ней и взял ее руки в свои, затем поднес их к своему лицу и глубоко вздохнул. Едва касаясь, его губы скользнули по ее ладоням, нежной коже запястий. – Беатрис? – казалось, он не был уверен, что правильно понял ее и она не отшатнется в испуге. – Да, муж мой, – прошептала она, не пряча глаз от его пронзительного взгляда.  Тогда де Эспиноса обхватил жену за талию и, легко приподняв ее, притянул к себе на колени. Прижавшись к нему, Беатрис услышала как бешено колотится его сердце, а в следующий миг он прильнул к ней в поцелуе — сперва нежно, лаская ее губы своими, затем все более страстно, побуждая ее разжать их. Она робко попробовала ответить на поцелуй мужа. Голова кружилась, Беатрис будто оказалась где-то вне стен зала, вне времени и пространства. – Какие сладкие... – оторвавшись от ее губ, Мигель начал целовать ее шею, затем нетерпеливо дернул шнуровку строгого платья. – Черт бы побрал эти женские наряды, – с коротким смешком сказал он, – а с вами, дорогая жена, и тем более надо всегда быть во всеоружии. Потянувшись к поясу, он извлек из ножен кинжал и попросту разрезал прочные шнурки, потом медленно спустил платье с плеч, обнажая тяжелые упругие груди с темными крупными сосками. Когда его губы сомкнулись на затвердевшем соске, у нее перехватило дыхание, а низ живота словно омыло горячей волной. Дон Мигель вдруг остановился и посмотрел ей прямо в глаза: – Пойдем, – негромко сказал он, – зал не самое подходящее место для первой ночи. Она кивнула, завороженно глядя на него, ошеломленная, оглушенная новыми, никогда прежде не испытываемыми ощущениями, захватившими ее. *** Углы спальни терялись во мраке, на столике возле кровати горела одинокая свеча, оставленная Лусией. В тишине было слышно лишь дыхание мужчины и женщины, да шелест одежды. Пальцы де Эспиносы быстро расправлялись с уцелевшей шнуровкой, и вскоре платье, а затем сорочка и нижние юбки упали к ногам Беатрис. Оставшись полностью обнаженной, она задрожала, непроизвольно прикрывая руками темные завитки меж своих бедер. – Тебе холодно? Или стыдно? – муж продолжал внимательно изучать ее лицо.  – Стыдно... Очень, – призналась Беатрис. – Не надо смущаться. Дай мне полюбоваться на тебя, сердце мое. Нет ничего постыдного в первозданной красоте твоего тела... – дрогнувшим голосом сказал он, отступая на шаг. – Сколько в тебе жизни... Как можно было бы упрятать такую роскошь под монашеское одеяние? «Он так говорит... слышал бы его отец Игнасио, так точно бы обвинил в ереси», – на миг Беатрис почувствовала почти страх, и тут же поняла, что больше не стесняется своего супруга. Не сводя с жены восхищенного взгляда, де Эспиноса сел на край кровати. Он был абсолютно прав, сравнивая ее с древней богиней, угадав не только гармоничные линии тела под строгими одеждами, но по наитию ощутив властный и вполне земной призыв, исходящий от нее. Беатрис переступила с ноги на ногу, не зная куда деть руки. Кажется, она и не подозревает своей спящей силы... «Мне следует получше стеречь сокровище, обладателем которого я неожиданно стал» – язвительно и вместе с тем ревниво подумал он. – Иди ко мне...  Вновь усадив жену к себе на колени, де Эспиноса стал целовать ее шею , его руки скользили по телу Беатрис. Тихо застонав, она запрокинула голову. В этот миг он опрокинул ее на постель. Она ахнула от неожиданности, но муж уже был рядом с ней, лаская ее и заставляя ее извиваться от наслаждения, которое ей дарили его ласки. Затем он коснулся губами ее живота, и она снова попыталась закрыться от него, однако он мягко убрал ее руку. – Не надо, Беатрис, – терпеливо повторил он, а потом немного иронично спросил: – Ты что-то знаешь о том, как происходит… продолжение рода? – Инесс... рассказала мне, – ответила Беатрис, тщетно пытаясь унять дрожь. – Очень предусмотрительно с ее стороны. Де Эспиноса выпрямился и быстро скинул камзол и рубаху.  – В отличие от большинства новобрачных, тебе уже знакомо мое тело, моя прекрасная сиделка, – улыбнулся он, – Я все еще пугаю тебя? – Нет, – храбро ответила она и на всякий случай закрыла глаза. – Никто не сравниться в храбрости с доньей Беатрис. Она не убоится ни отвратительной игуаны, ни грозного мужа... – де Эспиноса вытянулся рядом, и Беатрис поняла, что он совершенно обнажен. И конечно же, ей было знакомо его тело — ее руки касались плотной горячей кожи, безошибочно находя твердые рубцы старых ран на его плечах и спине. – Моя храбрая жена позволит мне ласкать ее? – прошептал де Эспиноса ей на ухо. – А до сих пор вы чем занимались, дон Мигель? – неожиданно дерзко отозвалась она. – Как мне нравится ваша дерзость, маленькая сеньорита Сантана... ну раз так, пеняйте на себя. Беатрис почувствовала, как пальцы мужа проникают меж ее бедер и судорожно вздохнула, инстинктивно сдвигая колени. – Позволь мне... – де Эспиноса дразнящие коснулся ее губ. Беатрис открыла глаза и на этот раз во взгляде склоняющегося над ней самого непостижимого для нее мужчины, увидела восхищение и еще что-то, от чего по всему телу разлилась истома. Она развела бедра, и муж тут же воспользовался ее уступкой.  Ее поразило, каким нежным и пылким может быть суровый и язвительный сеньор де Эспиноса. Волны наслаждения накатывали одна за одной, и Беатрис отбросила всякий стыд, полностью открываясь ему. И вот сладкая судорога пронзила ее, и она вскрикнула, откидываясь на подушки: – Мигель! – Тише... тише, сердце мое... Прерывисто дыша, она обхватила голову мужа руками, запустила пальцы в короткие жесткие волосы. На этот раз она желала ощутить тяжесть его тела, желала господства над собой.  То, как Беатрис откликалась на его ласки, наполняло Мигеля де Эспиносу всепоглощающей радостью, кровь все быстрее бежала по его жилам, однако заставляя себя помнить, что перед ним его невинная жена, а не очередная любовница, он прилагал усилия, чтобы держать в узде свой бурный темперамент – и это давалось ему все с большим трудом. Но заглянув в ее широко распахнутые глаза, дон Мигель понял, что в ней тоже пылает огонь желания, и тогда, прижавшись к жене, он настойчиво толкнулся в нее, сразу почувствовав, как напряглась Беатрис. – Больно... – прошептала она. – Боль пройдет... твое тело должно привыкнуть ко мне. Не зажимайся так, – хрипло пробормотал де Эспиноса, снова и снова целуя ее губы. Беатрис немного расслабилась, и он двинулся вперед, раздвигая жаркую плоть.  Опущенные ресницы Беатрис намокли от слез, но постепенно резь и жжение становились глуше, терпимее, хотя и не прошли до конца. Муж сказал, она привыкнет, и сестра упоминала о чем-то таком. Она и в самом деле чувствовала, что привыкает, и вскоре к боли неожиданно начало примешиваться удовольствие. Наслаждение было столь острым, что уже не в силах сдержаться, де Эспиноса глубоко входил в нее сильными, все убыстряющимися толчками. – Беатрис, сердце мое... жена моя! ...Мигель де Эспиноса проснулся со странным ему чувством умиротворения и не вполне уверенный, наяву ли он обнимал свою жену, или это привиделось ему во сне, навеянном вчерашними раздумьями возле камина. Но открыв глаза, он обнаружил себя в другой, не своей спальне, а рядом с ним спала Беатрис, его нежная жена. Все это наглядно доказывало дону Мигелю, что произошедшее — не плод его воспаленного воображения. При условии, что он не продолжает грезить — саркастично заметил он себе. Словно желая убедиться, что жена не растворится в воздухе, он провел рукой по крутому изгибу ее бедра, затем его пальцы пробежали по чуть выпуклому животу Беатрис, и ладонь наполнилась упругой тяжестью ее груди. Молодая женщина почувствовала его прикосновения и пошевелилась. – Глупец... – прошептал дон Мигель. – М-м-м? – сонно отозвалась Беатрис. – Подобно тому несчастному идальго из Ламанчи гонялся я за миражами и сражался с мельницами, принимая их за ужасных великанов. И подобно ему, соорудил в своей душе алтарь, где поклонялся неведомому кумиру, – муж говорил медленно и очень тихо, будто обращался к себе, но окончательно проснувшаяся Беатрис жадно ловила каждое слово. Он приподнялся на локте и заглянул ей в лицо: – Моя Дульсинея из плоти и крови, ты столько времени была рядом со мной, а я, не понимая своего счастья, хотел отказаться от сокровища, которым Небо благословило меня...