Misery Loves My Company

На следующее утро я просыпаюсь довольно рано. Раньше обычного. Спать совершенно не хочется, а в запасе у меня есть еще около получаса, прежде чем мне нужно будет спуститься вниз, позавтракать и одеваться, чтобы идти в школу. Поэтому я решаю включить радио, в надежде услышать что-то хорошее и нарисовать что-нибудь под эту песню. Первым делом я достал из нижнего ящика стола свой маленький приемник, включил его, настроился на волну, которую обычно и прослушиваю, и стал ждать. Долго не пришлось. После какой-то трэшовой песенки (странно, что она играла на этой радиоволне) заиграла очень приятная спокойная мелодия. Начал петь мужчина. Что ж, голос сносный, я понадеялся, что мне понравится. «Well I hope that I don't fall in love with you» Я хмыкнул, услышав первые строчки песни. Почему-то я сразу подумал о Кастиэле. С чего бы это я? Нет, не подумайте, я не гомосексуалист. Никогда не засматривался на парней. Но если быть честным, то и на девушек не особенно. У меня, если быть до конца честным, никогда не возникало желания с кем-то встречаться, кого-то обнимать, целовать, касаться его. До 14 лет меня больше интересовали боевики, а после… ну, а после вы знаете. Никаких людей. «'Cause falling in love just makes me blue» Это следующая строчка. Да, я думаю, мне нравится эта песня. Влюбленность — это грусть, я считаю. Потому что все заканчивается. Я уйду или она уйдет… не важно. Это будет больно. А я не хочу больше чувствовать боль и разочарование. Уж лучше совсем ничего не чувствовать. Я закрываю глаза, стараясь представить какой-нибудь образ в голове, который бы ассоциировался у меня с этой песней. Но как бы я ни старался, в голову не приходило ничего, кроме… кроме Кастиэля. Мне это не нравилось. Это было странно. Я знакомился и общался со многими людьми, но я очень скоро о них забывал. Буквально на следующее утро. По крайней мере ни в одной из первых мыслей утром не появлялся мой новый знакомый или знакомая. Интересно, тот факт, что я довольно одинок и часто размышляю о том, что бесполезность бесполезностью, а простого человеческого тепла и понимания хочется каждому, мог повлиять на то, что, проснувшись утром, я думаю о новом знакомом и, слушая песню, которая ну никак не связана с ним, вспоминаю его лицо? Не уверен. Что ж, я могу попробовать нарисовать его. В школе подправлю рисунок, исправлю неточности, потому что рисовать образ из головы намного труднее, чем рисовать сидящего перед тобой человека. Я поднимаю рюкзак с пола, расстегиваю его, перебирая тетради и книги внутри, пытаясь откопать свой скетчбук среди всего этого. Но я не нахожу его. Я проверяю еще раз, достаю из рюкзака все тетрадки, перебираю каждую, но все тщетно. Нет его, исчез. Наверное, я где-то забыл его. Может, в школьной библиотеке? Я доставал его, я помню. Но так же я отлично помню, что когда я уходил, я взял абсолютно все со стола. Остается вариант с Кастиэлем. Вполне возможно, что он случайно взял его вместе со всеми тетрадками. Что ж, с кем не бывает. Просто подойду к нему перед уроками и спрошу про скэтчбук. Да и наверняка он сам заметил его пропажу и вернет мне его сам. А сейчас я могу нарисовать его в отдельном альбоме, который обычно не трогаю. Я роюсь в среднем ящике стола, достаю из-под кучи различных тетрадей и блокнотов свой альбом, достаю карандаши и пытаюсь как можно точнее воскресить лицо голубоглазого в своей голове. Когда я приступаю к рисунку, то слышу последнюю строчку песни: «And I think that I just fell in love with you» Я снова хмыкаю. Песня кончается. Нет, Кастиэль определенно не тот, в кого Дин Винчестер может влюбиться.

***

В школу я прихожу в приподнятом настроении. Не знаю, чем это вызвано. Я полагаю, тем, что за полчаса работы я успел сделать, сотворить что-то стоящее. Еще не законченное, но уже красивое. Это еще не законченная работа, но уже и не эскиз. И нужно отдать должное самому Кастиэлю. Если бы не его великолепная внешность, не факт, что получилось бы… это. Хотел назвать шедевром, но боюсь, что это не то слово. Какие шедевры могут быть у меня? Меня. Просто смешно. В любом случае, это чудесно. Сегодняшний день в каком-то смысле повторение предыдущего. До звонка опять десять минут. Я опять рисую под музыку. На этот раз это другая песня, но все-таки. Я снова поднимаю глаза и встречаюсь с взглядом синих глаз. В этот раз они не такие испуганные и потерянные. Хотя какое-то волнение в них проскальзывает. Наверное, он немного боится меня. Или не немного, не знаю. В этот раз в глазах читается не: «Ты поможешь мне?», а явное желание. По нему видно, что он чего-то хочет от меня. Только вот чего? Я вопросительно поднимаю левую бровь, как бы спрашивая: «Ну и?». Парень смущается и, глубоко вдохнув, все-таки подходит ко мне. Я быстро заслоняю рисунок тетрадью, чтобы он не заметил. Это было бы неловко. Как бы я это объяснил? Не знаю. — Здравствуй, Дин. Я оценивающе смотрю на него, мысленно сравнивая его настоящего со своей копией, простым карандашом нарисованной на альбомном листе, который заслонен тетрадью по математике и отчасти моими руками. Я непринужденно облокотился на парту, локтем отодвигая рисунок подальше. — Здравствуй, Кастиэль, — говорю я, хотя «здравствуй» для меня довольно непривычно. Кто вообще сейчас говорит «здравствуй»? Кастиэль, очевидно. — Чего-то хочешь? — Я случайно взял твой скэтчбук, когда вчера собирал вещи в библиотеке. — Отлично, — говорю я, — и где он? — Эм… я… кажется, забыл его дома, — сообщает мне парень, медленно краснея и опуская глаза. Интересно, он рассеянный, дурак или все вместе? — Что ж, молодец. И что ты мне предлагаешь тогда? — Я подумал, — начинает Кастиэль, теребя края пиджака и говоря все тише, — что ты мог бы зайти ко мне и… — последние слова он говорит совсем тихо, себе под нос. — Ка-ас, не умирай, — говорю я, убирая руку с парты и забывая про рисунок, — я так ничего не слышу. Он вздрагивает, когда я начинаю это говорить. Интересно, дело в том, что он начал засыпать, пока говорил, и я этим его разбудил, или в том, что я назвал его Касом? — П-прости, — мямлит он. — Так ты повторишь свою фразу? Кастиэль кивает и глубоко вдыхает. — Я подумал, что ты мог бы зайти ко мне после школы и забрать его, — на одном дыхании, но уже довольно четко произносит Кастиэль. — Окей, ладно. Ты далеко живешь? — Нет, пятнадцать минут ходьбы отсюда. — Ну, пересечемся тогда после уроков. Кастиэль снова кивает и уже собирается уйти, но тут его взгляд падает на рисунок. Когда я убрал руку, я задел тетрадь, тем самым отодвинув ее в сторону, поэтому половину рисунка было видно. Более того, ежику было ясно, что на рисунке не кто иной, как Кастиэль. — О, — выдыхает Кас. Это все, что он произносит. Наступает неловкая пауза. Я судорожно придумываю причины, по которым я нарисовал его. Какое оправдание могло бы его удовлетворить? Уж явно не «это не то, о чем ты подумал» и совершенно точно не «я не гей, влюбленный в тебя, просто так получилось». Я и не думаю о том, чтобы закрыть рисунок руками, бесполезно. Все равно он уже видел. И переубедить его, что на бумаге изображен не он, можно было бы только в том случае, если бы это и вправду был не он. Но под тетрадью лежит альбомный лист, на котором изображено именно его лицо, лицо Кастиэля. — Это… можно посмотреть? Я пожимаю плечами и отодвигаю тетрадь, позволяя Кастиэлю увидеть рисунок полностью. Чего уж, пусть смотрит. Хуже не будет. Если бы он хотел закатить скандал, он бы уже сделал это. Да и не в духе такого тихони скандал устраивать. Парень тем временем берет лист в руки и сосредоточенно рассматривает изображение. Я разглядываю его лицо. Да, вчера мне не показалось, он и вправду очень красив. Он хмурит брови. Они у него, кстати говоря, не особенно темные и густые, в отличие от волос на голове. Я обращаю на это внимание по той причине, что я запомнил почти все его лицо, кроме вот этой детали. Нарисовал я их наугад. Особенно густыми рисовать не стал, потому что легче просто сделать их больше, темнее, чем потом вот такие темные и густые брови делать светлыми и едва заметными. Угадал, в общем. Он хмурится, но в его взгляде заметна лишь сосредоточенность. Нет недоброжелательности или злости по тому поводу, что какой-то едва знакомый тебе парень осмелился изобразить тебя на бумаге. Волосы я изобразил в точности такими, какие они у него. Растрепанные. Но как-то очень аккуратно. Если такое вообще возможно. Нет ощущения неправильности, когда смотришь на такую прическу. Причем исключительно на его голове, а не на чьей-либо другой. Губы, как мне кажется, нужно немного исправить. Они у него чуть менее пухлые, хотя так ему даже больше идет. Я имею в виду, пухлые губы — не для него. А еще они у него довольно сухие, нужно добавить несколько трещинок. Это сделает его даже привлекательнее. А в остальном я, что удивительно, совершенно точно вспомнил (местами просто угадал) черты его лица. — Дин, это очень красиво, — произносит Кастиэль, поднимая на меня глаза. Он смотрит на меня так же, как смотрел на рисунок. — Спасибо, — говорю я без особой благодарности в голосе. — Как у тебя получилось настолько идеально передать мой образ на бумаге? — Да брось, — отмахиваюсь я, — так уж прям и идеально. Ты мне льстишь. — Я серьезно, — говорит Кастиэль. И по нему видно: он и правда серьезен. Звенит звонок на урок, что заставляет Кастиэля вернуть мне лист и занять свое место. Мне кажется, что делал он это очень и очень нехотя. Что ж, надо признаться, что чья-то похвала очень сильно меня порадовала. Особенно похвала того, кого я изобразил. Весь урок я пытался себя убедить в том, что глупая лесть этого стеснительного лохматого парня меня совсем не трогает, но получилось у меня плохо. За пару минут до звонка я сдаюсь. Да, черт возьми, парень на самом деле заставил меня испытывать некоторую гордость за свое… творение? Не знаю, как это правильно назвать. Весь следующий урок я просто заканчиваю рисунок. Времени практически хватило. Осталось несколько штрихов. Местами нужно подправить (или добавить) тени, где-то убрать неровности и рисунок будет готов. Именно этим я и занимаюсь всю перемену, даже не замечая, что за мной с интересом наблюдает пара серьезных голубых глаз. На большой перемене, когда все идут есть, я практически не прикасаюсь к еде, все время поправляя рисунок. Он как будто бы идеален, но мне все время кажется, что я мог бы лучше. Вот, скажем, здесь стоит еще немного теней добавить. А вот здесь их наоборот много. А вот тут ухо нужно чуть-чуть подправить. О еде я вспоминаю только через пятнадцать минут. И то лишь по той причине, что меня отвлекли. — Дин, зачем ты еще что-то делаешь? По-моему, это прекрасно. Я поднимаю глаза на говорящего и с удивлением вижу Кастиэля. Он не побоялся подойти ко мне? — Мне лучше знать, — решаю я буркнуть в ответ. Это, конечно, классно, что ему понравился мой рисунок, но это не значит, что нужно ходить за мной по пятам. Я одиночка, я ни с кем не общаюсь. И этот парень не исключение. — Да, конечно. Извини. Можно сесть рядом? — Зачем? — Хочу понаблюдать, как ты рисуешь. — А мне не нравится, когда на меня смотрят, — резко отвечаю я и поднимаю глаза, хмуро смотря на Кастиэля. Тот, кажется, растеряв всю свою уверенность, сглатывает. Он выглядит несколько потерянным и даже расстроенным. Я периферическим зрением вижу, как двигается его кадык. Он у него не очень ярко выраженный, но заметный. В самый раз, в общем. То, что нужно. Не то чтобы я был ценителем кадыков и вообще мужской красоты, но… черт, да зачем я вообще оправдываюсь? — Ладно. Прости. Парень разворачивается и уходит. Я вновь возвращаюсь к рисунку, но былая сосредоточенность куда-то пропадает. Я ощущаю острое чувство сожаления и стыда. В голове начинают появляться мысли вроде: «Зачем я с ним так грубо?» или «мог бы и не огрызаться, как будто его присутствие на самом деле сильно бы мне помешало». Я мотаю головой, стараясь не думать об этом, но лучше не становится. В голове теперь только этот взгляд раненого оленя в свете фар.