Глава 4.
9 сентября 2014 г., 00:03
***
Конец главы был написан под влиянием очаровательной песни «Coldplay — Charlie Brown».***
Я никогда не думал, что мое поведение будет вызывать у меня стыд. Искреннее сожаление. Вот честно. Но именно это я испытывал, сидя в кабинете математики и наблюдая за Кастиэлем, сосредоточенно записывающим в тетрадь то, что писал на доске учитель. Хорошо ему, он в состоянии сосредоточиться. А я сижу и не могу подавить в себе жгучее чувство вины. Хочется встать, подойти к нему и, глядя в глаза, искреннее раскаяться. Но если хорошенько подумать: что я сделал? Ничего такого. Я ему сразу сказал, что я одиночка, что мне никто не нужен, и он — не исключение. К тому же он сам не выглядит особенно обеспокоенным тем, что произошло. Сосредоточен на учебе как никогда. Все, Дин Винчестер, хватит. Ты ничего не сделал. Ни-че-го. Он сам нарвался, пусть не жалуется. Да он и не жалуется… так что все нормально, пора бы поступить так же, как он. А если точнее, то заняться учебой. Выпускной класс — это не шутки. Я собираю всю свою волю в кулак, чтобы наконец начать вникать в то, что говорит учитель. Получается с трудом, но все-таки что-то выходит. За математикой следуют английский и история. После истории должна была быть литература, но по какой-то причине ее отменили, так что все могли быть свободны. Я бы и рад облегченно выдохнуть и порадоваться вместе с остальными, но это значило, что на один урок раньше я должен был подойти к Кастиэлю. Как-никак мне все еще нужен мой скэтчбук. Парня я нахожу на лестнице между вторым и первым этажом. — Кас! Он поворачивается, с выражением удивления и то ли волнения, то ли недовольства. Странно, наверное, но точно определить у меня не получилось. — Да, Дин? — говорит он, останавливаясь. Меня такое обращение очень радует, несмотря на ледяной тон. По крайней мере он не стал корчить из себя отвергнутую девицу и не ушел от меня, гордо подняв к потолку свой красивый носик. — Я… эм… Мне очень хотелось извиниться, но это противоречило бы всем моим принципам и устоям, это было бы трещиной на той стене, что я воздвиг вокруг себя после смерти Сэмми. Но также мне нужно было забрать у Кастиэля мой скэтчбук, а без извинений я почти наверняка мог забыть об этом. Он бы наверняка просто послал меня, если бы я сейчас сказал: «Ну что, идем к тебе?» или что-то вроде этого. Потому что это было бы некрасиво с моей стороны. Я имею в виду, делать вид, что в столовой ничего такого не произошло. — Я бы хотел… эм… из… эм… попросить…. Я никак не мог выдавить из себя ни одной вменяемой фразы. Но Кастиэль все-таки смог понять, что я пытаюсь сказать. — Тебе не нужно извиняться просто потому, что я влез туда, куда ты никому не позволяешь. И скэтчбук я тебе верну. Если ты не хочешь тратить свое время, то я могу принести его завтра. Обещаю, что не забуду. — Было бы неплохо вернуть его сегодня, — говорю я. Это чистой воды вранье. В скэтчбуке нет ничего важного для меня в данное время, никаких незаконченных рисунков, которые мне бы очень хотелось завершить. А если приспичит порисовать — всегда есть альбом. Но по какой-то причине мне захотелось пойти с Кастиэлем. Увидеть, как он живет. Поговорить с ним о чем-нибудь, пока мы идем. И тем самым немного искупить свою вину. Это ведь все-таки доверие с моей стороны. Отчасти. Мне кажется, он сможет это оценить. — Хорошо, тогда пойдем, — отвечает Кастиэль, пожимает плечами и спускается по лестнице. Зачем я это делаю? Не знаю. Честно. Просто порыв, внезапное побуждение. Как это правильно назвать? Черт знает, я просто иду за Кастиэлем, чувствуя, что мне все еще стыдно и что я… волнуюсь. Почти боюсь. С чего бы это я? Мы вместе выходим из школы, но никто по-прежнему не проронил ни слова. Я судорожно перебираю в голове все темы на свете, все, о чем бы сейчас можно было бы поговорить, но любая тема казалась неправильной и неуместной, а все из-за чувства вины. Мне казалось, что если я сейчас заговорю об искусстве или литературе, то он посмотрит на меня как на идиота. Я практически видел его взгляд, в котором четко читалась непроизнесенная фраза: «Ты меня очень обидел, а сейчас как ни в чем не бывало говоришь об искусстве? Ну ты и козел, Винчестер!» И вдруг я делаю то, чего сам от себя не ожидал. Резко останавливаюсь, хватаю Кастиэля за локоть и разворачиваю его к себе, заставляя смотреть мне в глаза. В его взгляде читается явное недоумение и легкий испуг. Кажется, он меня немного боится. Дурак, я же не ударю. Хотя откуда ему это знать? — Извини меня, — говорю я. У Кастиэля приоткрывается рот, и он смотрит на меня так, словно я сказал что-то невероятное. — Дин, — практически шепотом говорит он, быстро моргая. Я смотрю на это лицо и ловлю себя на том, что откровенно разглядываю его. Каждую черточку. И в этот раз дело совсем не в рисунке, о котором я уже забыл. Дело в том, что я нахожу каждую клеточку этого лица очаровательной, непередаваемо красивой. Я резко отпускаю его, мысленно ударяя себя по голове бесчисленное множество раз. Дурак, дурак, дурак! С ума сошел, с катушек слетел, ненормальный! Какого черта этот парень со мной делает? Да нет, он тут вообще не причем… все я. Только я. Псих. Сумасшедший. Лечиться нужно. Мало того, что извинился за свои принципы и стену, которую этот парень пытался пробить ладошкой, так еще и только что смотрел на него, как будто я влюблен по уши. Это, черт возьми, не так. Почему я вообще нахожу его красивым? Настолько красивым. В смысле, это нормально считать кого-то красивым, я считаю. Да ведь? Но вот чтобы находить каждую точечку, каждую черточку, каждую клеточку идеальной… это уже попахивает «розовыми очками». Но я не влюблен! Не могу я быть влюбленным в кого бы то ни было. — Я… ты не должен извиняться, — произносит, наконец, Кастиэль, как будто отойдя от шока. А может и не «как будто». — Да, я знаю, — зачем-то говорю я, потирая шею, и не закрывая свой рот, — но я чувствовал себя виноватым. Почему-то. Вот. Я чувствую, что еще немного — и я покраснею. Я. Покраснею. Ну смешно же? Дорогие дамы и господа, сейчас вы можете наблюдать, как быстро и резко меняется поведение одного homo sapiens всего лишь из-за другого, ничем не примечательного, кроме опьяняющей красоты, такого же homo sapiens. — Ох, ну… не нужно, — Кастиэль начинает краснеть, и это забавляет меня. Я сдерживаюсь, чтобы не засмеяться. Нервное, пожалуй. — Я… я не обижался. — Ну и хорошо, — говорю я и иду вперед, как бы предлагая идти дальше. Кастиэль, ни слова не говоря, идет следом. Мы снова молчим, но теперь я чувствую себя неловко. Все из-за того, как я себя повел. Кастиэль, кажется, не менее смущен, чем я. На его щеках все еще проступает румянец, хоть и не такой заметный. Путь до его дома занял около 10 минут, но они показались мне вечностью. Голос Кастиэля, задающего мне вопрос, доносился как будто бы откуда-то издалека: — Дин, ты зайдешь или мне самому зайти и вынести? — А? .. А, да, давай зайду, если ты не против. — Я не против, — снова смущаясь и краснея, говорит Кастиэль, опуская взгляд и разворачиваясь ко мне спиной, лицом к дому. Мы вместе заходим к нему. У него очень уютный коридор, хоть и небольшой. В доме порядок, все выглядит чистым и опрятным. Все явно на своих местах. Слева висит зеркало в полный рост, под ним расположена обувь. Две пары мужских ботинок, две пары довольно строгого делового вида женских туфель. Видимо, мама у него серьезная. Хотя и по обуви папы не скажешь, что он разгильдяй. — Кроссовки можешь поставить вот сюда, рядом с моими, — говорит Кастиэль, показывая мне именно туда, где были расположена обувь, и где уже появилась новая пара мужских ботинок. Я только сейчас заметил, что Кастиэль, в отличие от большинства старшеклассников, ходит в делового вида мужских туфлях, а не кедах и кроссовках. — Родителей не будет до позднего вечера, так что не волнуйся на этот счет, — продолжает он. — А они где-то задержатся? — чисто из любопытства и немного из вежливости спрашиваю я, дабы поддержать беседу. Очередную неловкую паузу мне совсем не хотелось создавать. Кастиэль становится заметно грустнее. Он отвечает мне, но смотрит куда-то вперед себя. Не на меня. Он погружен в свои мысли. Со стороны кажется, будто меня здесь не существует для него. Впрочем, такое на самом деле возможно. — Они работают до позднего вечера. Папа судья в городском суде, а мама высокоуважаемый юрист. Большие шишки. Всё свое время проводят на работе. Уходят рано утром, от них остается только завтрак на плите и иногда записка на столе, с приложенными к ней деньгами, если нужно сходить в магазин. А возвращаются они поздно вечером. Иногда это девять вечера, а иногда двенадцать часов ночи. Иногда у меня появляется возможность хотя бы полчаса поговорить с ними, но не всегда. Да и возвращаются они очень уставшие, разговаривают со мной чисто на автомате, думая только о том, как поскорее пойти спать. Хотя они ни разу не ответили мне грубостью, когда я что-то рассказывал. А если я и говорил что-то вроде: «Мама, тебе стоит пойти спать, я не хочу надоедать тебе», она всегда отвечает: «Нет, это очень интересно, милый, я тебя слушаю», хотя по ней видно, что это не так. Я знаю, они меня любят, но очень часто мне кажется, что работа все-таки на первом месте, что бы они там ни говорили о моем обеспечении. Он замолкает и еще какое-то время смотрит в никуда. Я стою и не знаю, что ответить. С одной стороны, я поражен его откровенностью, с другой, я очень заинтересован его рассказом. И мне его немного жаль. Впрочем, я могу его понять. У него все равно что нет родителей. И не факт, что тяжелее: иметь их, но не иметь возможности с ними поговорить, видеть их очень редко и осознавать, что им сейчас не до тебя, или же просто не иметь их? Мне вдруг захотелось обнять его и сказать, что все будет хорошо. — Извини, — говорит он, словно оживая. — Тебе, наверное, наплевать, а я тут вывалил на тебя свои переживания и личную жизнь. — Нет, — говорю я. Выходит немного резко, Кастиэль вздрагивает. Я тут же поправляюсь, — Совсем нет, Кастиэль, то, что ты рассказал мне… я понимаю тебя в некоторой степени. Я бы не хотел сейчас углубляться в это, но я могу тебя понять. Я ожидал, что, несмотря на мою фразу о том, что я не хотел бы об этом говорить, Кастиэль задаст какой-нибудь вопрос о моих родителях, но нет. Он молча кивнул, как бы говоря: «понимаю». Я, признаться, удивился и немного обрадовался. — Пойдем в мою комнату? — спрашивает Кастиэль. Я киваю, и мы вместе отправляемся к лестнице на второй этаж. Комната Кастиэля средних размеров. Она немного не такая, какой я себе ее представлял… более уютная что ли. Я ожидал увидеть логово ботаника-перфекциониста, где каждая пылинка лежит исключительно на своем месте. А вместо этого я увидел двухэтажную кровать, где на «первом» этаже был письменный стол, вместо второй кровати. На столе четко посередине располагался ноутбук. Прямо за ним стопками стояли учебники, рядом с ними стоял специальный стаканчик для карандашей, в который было запихано бесчисленное количество различных ручек, маркеров и непосредственно карандашей. По столу в различных местах лежали различного вида и размера листки. Часть из них была смята в комочки, но, видимо, не докинута до урны. Кстати говоря об урне, небольшая корзина для мусора располагалась прямо под столом. Я заметил, что подобные комочки смятой бумаги лежали рядом с ней. Видимо, Кастиэль не такой ж большой чистюля, каким я его почему-то посчитал. На подоконнике так же были свалены книги, но эти явно не имели никакого отношения к школе, эти, я так предположил, Кастиэль читал для собственного удовольствия. На подоконнике лежал голубой плед. Я представил, как в какой-нибудь зимний вечер Кастиэль надевает свитер, берет в руки чашку с горячим чаем или какао, берет в руки интересную ему книгу, залезает на этот подоконник и читает, периодически переводя взгляд за окно, рассматривая пейзаж и переосмысливая прочитанное. Сама кровать была застелена, но наполовину завалена подушками различных размеров и… — Господи, это что, плюшевый медведь? — говорю я, поворачивая голову к Кастиэлю и глупо улыбаясь. — Ну… да… я… — он краснеет и заикается, что делает его необычайно милым. — Не волнуйся, никто не узнает об этом. По-моему, это мило. Кастиэль еще сильнее заливается краской после моих слов. — А теперь хватит краснеть и возвращай мне скэтчбук, — без тени иронии или злобы говорю я. Кастиэль кивает, смущенно поджимая губы, и подходит к столу. В столе располагаются три ящика, он открывает средний. Там стопками сложены различные тетради, а сверху лежит мой скэтчбук. Кастиэль достает его и протягивает мне. — Я… я посмотрел твои рисунки, — признается он. — Извини, пожалуйста. Удивительно, но я не чувствую раздражения по этому поводу. Обычно я не люблю, когда на мои рисунки смотрят. Более того, однажды Эллен подошла ко мне, когда я рисовал, и сказала, что это очень красиво. Тогда я накричал на нее и надолго заперся в комнате. Мне немного стыдно за этот поступок, но в то время я считал себя единственным, кто здесь прав. «Как она посмела влезть в мое личное пространство?» — думал я тогда. Ну и дурак, правда? Теперь я реагирую иначе. Просто прошу людей не лезть. Иногда злюсь, если не понимают с первого раза. Но сейчас… сейчас ни капли раздражения. — И что скажешь? — говорю я. — Ч-что? .. — не понимает Кастиэль. — Рисунки, — поясняю я. — Что ты о них думаешь? Кастиэль явно нервничает. И он определенно озадачен такой реакцией. Наверное, он ждал повторения того же, что было в столовой, но уже в более резкой форме. Думаю, я и вправду бы повел себя именно так, не будь Кастиэль Кастиэлем. Он какой-то особенный. — Я считаю, — говорит он, нервно сглатывая, — что это очень красиво. У тебя явный талант. — Что ж, спасибо, — отвечаю я. — Хотя про талант ты загнул. Кастиэль хмурится и качает головой. — Совершенно нет! Я абсолютно честен, Дин. Его серьезность заставляет меня улыбнуться. Господи, что он со мной творит? Я улыбаюсь, я не злюсь. Мне просто не хочется злиться на него. — Ладно, Кас. Спасибо. Он в нерешительности смотрит на меня, как будто хочет что-то спросить. — Ну? — говорю я. — Что еще? — Я… я хотел бы…. Мог бы ты мне позволить… посмотреть… на мой портрет. Который ты рисовал сегодня в школе. Я пожимаю плечами и расстегиваю рюкзак. Роюсь в нем, нахожу нужный листок, протягиваю его Кастиэлю. Тот заворожено смотрит на него, разглядывая и… восхищаясь? Если я не ошибаюсь, то он явно восхищен. — Дин, — он опускает листок и смотрит мне прямо в глаза. Он выглядит очень серьезным. — Это великолепно. Ты изобразил меня более красивым, чем я есть. Не знаю, плохо ли это, но мне очень нравится. Я прикусываю язык, чтобы не сказать: «Это невозможно, потому что ты идеален». Вот дурень, что лезет в твою голову, а, Винчестер? — Ну… спасибо, я думаю, — говорю я, и тут в мою голову приходит гениальная идея. — Можешь оставить его себе, если хочешь. Кастиэль смотрит на меня так, словно я Бог. И, кажется, он не верит своим ушам и… своему счастью? — Ты серьезно? — спрашивает он. — Почему бы и нет? — я пожимаю плечами. — Это… спасибо тебе. Огромное спасибо, Дин. Я снова пожимаю плечами. Ничего такого. Кастиэль как-то странно смотрит на меня, я не понимаю этого взгляда. Но я думаю, что все в порядке. Мы смотрим друг на друга какое-то время, после чего я, наконец, говорю: — Что ж, мне, пожалуй, пора? Кастиэль выглядит немного разочарованным от этой фразы. Я и сам бы рад остаться, но мы даже не друзья. С чего бы мне это делать? Нет, Дин Винчестер и так опустился сегодня до самых своих низов. Нет и еще раз нет. На сегодня странностей хватит. Мы вместе спускаемся вниз по лестнице, Кастиэль наблюдает, как я надеваю кроссовки и завязываю шнурки. Потом натягиваю свою синюю ветровку, закидываю рюкзак на плечи и поворачиваюсь к нему: — Ну, Кас, спасибо за гостеприимство, всех благ. Я поднимаю руку, прощаясь, Кастиэль кивает. Я, признаться, слегка разочарован таким холодным прощанием, но я уже сказал себе, что странностей на сегодня хватит. Я улыбаюсь ему уголками губ и выхожу за дверь. После того, как я спустился с крыльца и сделал пару шагов, я услышал, что Кастиэль зовет меня по имени. — Да? — я оборачиваюсь. — Дин… — Кас смущенно опускает взгляд, но потом берет себя в руки, сжимает кулаки и продолжает, — ты не хотел бы погулять на этой неделе? Я удивлен таким предложением. Забывая про все мои обещания самому себе, я отвечаю: — А давай. Кастиэль не может сдержать победной улыбки, кивая, машет мне на прощание рукой и закрывает дверь. Я продолжаю свой путь домой, чувствуя себе крайне… странно. Только спустя некоторое время я понимаю, что тоже улыбаюсь. Господи боже мой, этот парень сведет меня с ума. Но почему-то я не хочу спасаться. Все, вот теперь точно хватит странностей.
