Однострочники по Малевалю

      Быть человеком отвратительно. Быть на Топях летом отвратительно. Соответственно, мне было отвратительно.       Я застрял в безвыходном положении. Я не могу оставаться в рубашке — видимо, чем темнее одежда, тем сильнее печет беспощадное июльское солнце. Нельзя и снять её — я уже сделал это вчера, и теперь вся кожа покраснела и болела ужасно, стоило ей попасть под лучи. Нельзя оставаться на земле — тут душно, тут чувствуешь жар земли даже через ботинки, тут в воздухе летает пух с деревьев, от которых чешется клюв… нос… В общем, чешется. Нельзя и идти в воду — слишком глубоко, слишком опасно, слишком…       — Диаваль, долго ты будешь стоять? Иди в воду.       Она стоит по колени в воде, придерживая легкое платье. Она и летом не изменила своему новому образу и осталась в черном, а потому и мне, как единственному члену её команды, было положено носить тот же цвет. Не то чтобы я надевал черное из-за нее… Но вы удивитесь, если узнаете, что вороны не отказались бы на время побыть другого цвета. Разумеется, чёрный — самый красивый и благородный цвет, но ведь по сути-то вороны не такие уж и чёрные. Наши перья блестят зелёным и фиолетовым, когда на нас светит солнце. На Топях давно не было настоящего солнца, хотя жара стоит. Однако, думаю, зелёный мне бы пошёл. Но не стоит об этом заговаривать. Госпожа и без того даёт в качестве новых тряпок одежду мало того, что слишком открытую — она думает, я не вижу, что ни один мужчина так не оголяет грудь в рубашке? — но ещё и идентичную той, которую я получил в первый же день нашего знакомства. А стоит напомнить, что в тот раз я получил её от ни кого иного как от пугала с поля. До сих пор не могу поверить, что ворон вынужден носить одежду, принадлежавшую пугалу от воронов.       О чём я? Она стоит в воде, оглядываясь на меня из-за плеча. Надо сказать, она выглядела хорошо — по части той красоты, которую в существе её вида могла отметить птица. Вы же не можете с уверенностью сказать, красива ли какая-нибудь крыска. Она может и считаться королевой красоты среди своих сородичей, но вы об этом никогда не узнаете. Так что единственное, на основе чего я мог делать предположения — это её прекрасные волосы, так редко освобождённые из кожанных оков головного убора, и глаза. Когда мы только познакомились, я боялся смотреть ей в глаза. Но у нас и отношения были другие. Сейчас было немного легче. Теперь я мог видеть, как цвет её глаз сменяется от голубого к коричневому через зелёный. У воронов голубые глаза в детстве и черные по достижению возраста — смена цвета является одной из вещей, по которой мы судим, что кто-то вырос. У госпожи глаза были и голубые, и коричневые, и такие, какие я у воронов никогда не видел. Красиво.       — Иди в воду, Диаваль, иначе превращу. Нашла чем пугать. Прямо возьму и пойду во враждебную воду, только бы она не вернула меня к моему настоящему облику. Занятно: госпожа отчего-то думает, что мое истинное тело — наказание, но не буду её переубеждать. Это дает мне шанс нервировать её достаточно, чтобы становиться собой. Не думаю, что она знает, но быть человеком очень утомляет. Голова болит, кости ноют, кожа зудит, будто все перья выщипали, дышать трудно, потому что, видимо, люди ещё и дышат иначе. Я уже сказал, что болит голова? Мысли никогда раньше не строились у меня в голове в предложения и даже сейчас, после долгих лет, это всё ещё трудно. Особенно когда приходится превращать то, что обычно просто вспыхивает в голове, как картинка, молния, в длинные структурированные очерёдности слов. На самом деле, она сделала бы мне одолжение, превратив обратно. Я был человком с утра и у меня плавился мозг. В своём теле… в своём теле я мог бы даже попробовать искупаться. Хотя бы знаю, как сделать это безопасно, аккуратно. В человеческом теле ничего не аккуратно и ничего не безопасно.       — Рождённые летать не плавают, — говорю я с высоко поднятой головой. Не смотрю в сторону озера. Глубоко.       Малефисента улыбается.       — Правда? Я умею плавать.       Ну здорово же, что я ещё должен сказать. Ни разу не удивлен, что вы плаваете, госпожа, несмотря даже на прошлое существование крыльев. Разумеется, вы умеете плавать, госпожа. Вы умеете всё на свете, госпожа. Рад, что вы как уточка. Вот и плывите, куда хотите, а я останусь там, где сухо и ничего не угрожает. Уточек в воде подстреливают, ловят вместе с рыбками.       — И я умею, — говорю я. Даже верю. Приходилось же плавать пару раз! Во время нереста, когда только ленивый не ловит рыбу, — Но… но вы вчера отказались вернуть мне моё дупло, поэтому я могу отказаться от купания с вами в пользу сна.       Волшебная, прекрасная магия Малефисенты вчера вместе со всеми повреждениями коры заделала то, что было одним из моих мест ночлега. Да, она не знала, что я там живу. Вообще небезопасно рассказывать другим, где ты живёшь. Но мне пришлось рассекретить свои координаты, чтобы попросить её вернуть мне мой чёртов дом. Как ни странно, она отказалась и в принципе сочла ситуацию уморительной. Что ж. Получайте. Я, конечно, подданный, но не раб. Пусть этим бестолковым вассальством люди занимаются. Я как персонал, думается мне, заслуживаю адекватных условий труда. В первую очередь, сна.       Малефисента оглянулась. Могла бы она себе позволить, я уверен, она бы залилась смехом. Это было видно по её глазам. Но она лишь спокойно сказала:       — Злопамятная ты, однако, пташка, Диаваль, — в её голосе слышались прозрачные грустные нотки. Ну… надо же…       — Вы разочарованы? — в принципе… Если я буду просто сидеть в воде у самого берега… Это же озеро, не Ирландское море. Меня не смоет набежавшей волной. Да и я больше, я человек… я в человеческом теле… вода не сможет просто смыть меня. И я буду в воде, как она и хочет.       Фея набрала в лёгкие побольше воздуха и нырнула, как я, когда рыбачил в Бойне. Но я сразу выныривал и летел к берегу, чтобы разделать мечущуюся тушку. Или — такое случилось всего раз, но я навсегда запомнил — чтобы договориться с медведем. Мы помогали друг другу ловить рыбу, он брал себе жирную часть, ему скоро на спячку, а я мясную. Я бы назвал это командной работой, но я по сути мало что делал. Где я и где медведь.       Интересно, даже если Малефисента ещё свирепее и очевидно сильнее медведя, я помогаю ей хоть сколько-нибудь? Видит ли она мою службу как работу или уже устала от меня?       Она высовывает голову чуть поодаль. Я вижу только очертания рогов и блеск волос. Вокруг нее — темное облако приподнявшегося платья. Не оборачивается, но…       — Я лучше ракушки пособираю.       Слышу её смех, она снова ныряет. Уже ничего не видно. Смеялась. Все смеются над этим, а мне нравится собирать мелочь. В моём гнезде, в моём дупле было много всего красивого, блестящего, голубого и зеленого, камушков, ракушек, стеклышек, глины, перьев, когтей, мха и меха, зубов, костей, заколок, расчесок, цветов. А она его заделала. Мне надо восполнять убытки.       Вот я и собираю добро с берега целую минуту — жду возвращения. Почему она умеет плавать? Разве она не наполовину птица? Мне нравилось думать так. Так нас что-то связывало. Я тоже уже птица только наполовину, хоть и собираю мусор, ем что угодно и не лезу в воду. А может, её дальние предки-птицы, если они есть — лебеди? Всё может быть. Тогда её крылья белые? Я никогда их не видел. Но я видел рисунки людей с белыми крыльями в некоторых красивых зданиях. Думаю, ей бы пошло. Но у неё и рога. В тех домах есть и картинки с рогатыми существами, но они выглядят иначе. Кажется, они олицестворяют зло. Значит, она считается злом? Люди зовут зло дьяволом — меня тоже так зовут. Мы оба считаемся их врагами. Роднит ли нас это?       Она ещё не вынырнула? Наверняка плавает быстро, плыла бы уже обратно. Если не появится на счет десять, я пойду в воду. Раз. Два. Я ворон, не ворона какая-нибудь. Воды ещё какой-то бояться. Три. Четыре. Пять. Я рыбачил с медведем. Перелетел Ирландское море. Шесть. Семь. Стал подобием человека. Испытал магию. Восемь. Отдал свою жизнь прекрасной фее. Девять. Даже если она устала от меня. Должен помочь ей. Даже если она не… Десять.       Я ныряю под воду. Мокро. Холодно! Одежда прилипла. Потянет вниз. Руки… что делать ими? Её нет. Вода в клюве! Я птица! Не человек, не рыба, не медведь, не фея. Улететь! Как я помогу? Воздух. Мы оба утонем. Нет. Наверх! Я наверху.       Солнце… слепит. Хорошо.       Открой глаза, черт возьми.       Вижу зелень. Нет воды в носу. Прекрасно. Смотри по сторонам! Схватить. Валун. Держись. Залезть надо. Сверху виднее.       Гляжу наверх.       Она. Цела!       Картина маслом.       На этом самом валуне сидит наша многоуважаемая Малефисента: струйки воды стекают с рук, волосы от воды закручиваются кольцами. У неё вьются волосы? Никогда бы не подумал. А у меня вьются волосы? Я весь вымок. Но я жив! Боже, как страшно было. Но она смеется. Чёрт, надо мной! Нет, вы только посмотрите. Хочу смотреть. Но пусть улыбается, не смеется. Я хотел помочь, а она смеется.       — Что смешного? — птичья гордость берет своё. Вряд ли моя фраза выглядела уверенно, потому что Малефисента засмеялась ещё больше.       — Я знала, что затащу тебя в воду.       — Зачем?! — говорю я. Уши заложило, не знаю, насколько громко. Рубашка ужасная на ощупь, как будто кто-то липкий трогает меня под водой.       — Ты весь бы сгорел.       — А обязательно пропадать в воде?       — Тебя иначе в воду не загонишь, — победно улыбается она мне. Она всё-всё на свете знает, да? Знает, что я жизнь свою отдам, понадобится ей, и в воду полезу тоже? И пользуется этим — как будто это мне ничего не стоит. Зараза.       Я устал, и зол, и разочарован, и бесполезен, и выставлен на посмешище, и у меня больше нет дома, и теперь я замерз, и хочу сесть на сухое место.       Хлопаю руками по воде, как хлопал бы крыльями. Брызгаю в неё. Вот так вот. Месть моя страшна. Её лицо вытягивается. Прекрасно.       — Ах ты негодник, иди сюда! — и она прыгает в воду прямо с места. Валун свободен. Я пытаюсь как-то пристроиться, чтобы мокрыми ладонями схватиться и залезть наверх, но ноги скользят и что-то… кто-то…       Вода! Держат! Она? Открываю глаза. Я не задержал дыхание. Дергаю руки — отпусти меня! Крепко держит. Я птица. Что я здесь делаю? Я устал не понимать тебя. Разжимает мне пальцы. Не понимаю. Что-то в моей ладони. Пузыри перед лицом. Нет воздуха? Вдыха- вода! Что я делаю! Огонь внутри. наверхнаверхнаверх — отталкиваюсь ногами от пустоты. Машу руками, как птица, как человек. Пожалуйста, помоги мне.       Я на берегу. Чудо, но я жив. Пытаюсь откашляться, пока не отключился или ещё чего. Мама меня плавать не учила, а люди купаются дважды в жизни, за ними не подсмотришь. Надо всё это сказать ей. Боже, как я устал. Построю новое гнездо. Я хочу остаться в безопасности, неужели не ясно? Я уже потерял своё тело, у меня немного осталось. Можно ли остаться в безопасности в компании Малефисенты? Видимо, нет, если я хочу помочь ей.       — Ты не умеешь плавать.       — Правда? Забыл сказать, что я не оляпка, извините, госпожа, — огрызаюсь я, борясь с першением в горле. — Вам доставляет удовольствие унижать меня, госпожа?       — Над тобой легко смеяться, — заявляет фея. Вот уж приятно слышать. Кажется, до этого она стояла за моей спиной — теперь обходит со стороны. — Мог бы и спасибо сказать, — говорит строго. — Я спасла тебе жизнь.       — Вы чуть меня не утопили.       Невероятно, но, кажется, госпоже нечего возразить. В любой другой момент гордость и злорадство переполняли бы меня, но голова идёт кругом, будто вода всё так же обнимает меня в своих холодных бесчувственным объятиях.       У меня нет сил — нет и права — ругаться с нею. Я почти и не злюсь. Наверняка в её действиях есть какой-то смысл, ещё мне недоступный. Моя служба есть моё собственное решение, и с первого превращения в другое существо мне надлежало догадаться, что и впредь придётся претерпевать различные метаморфозы своей жизни.       Я служу ей, потому что хочу помочь. Мысли в человеческой голове очень вязкие, долгие, нудные, но эта другая — хлёсткая, ярче всех остальных, и всегда, с того самого дня, как её тёмная, худощавая, высокая, как сгоревшая спичка, одинокая фигура встретилась мне среди серых глыб и камней руин старого замка, гудит где-то под затылком, а значит, действительно принадлежит мне. Может, мысли эти — дерзкая мечта, если быть точнее, — и есть нечто стабильное, что будет вести меня дальше, несмотря на изменения в теле, образе жизни, моей собственной голове. Если для её достижения надо что-то менять… пусть.       Я смотрю на озеро, стараясь унять дрожь в теле. Мне нравится его цвет, грязно-голубой, с чем-то зелёный, как её глаза, нравится, как оно блестит в редких, будто скромных лучах неяркого солнца. Может, чуть позже… когда госпожи здесь не будет, когда не перед кем будет позориться, когда станет чуть теплее и я подсохну… Но пока не в теле человека. Я не доверяю ему. Пока…       — Госпожа, превратите меня обратно, прошу.       Она где-то сбоку от меня — стоит помотать головой, вылить воду, буду слышать лучше. Но чувствую, как госпожа приближается, стоит над моей наверняка жалостливой фигурой, как башня.       — Сможешь унести в когтях всё, что у тебя в руках?       И её голос снова удаляется. У меня что-то в руках? Разжимаю ладонь, только вспоминая о её существовании.       Ракушки — больше, чем на берегу, жемчужно-белые с желтоватым и розовым налётом, ещё влажные и немного скользкие, закрученные, как панцири улиток. Проверяю внутри — пусто, без признаков жизни. Но она всё равно слишком маленькая, чтобы слышать в ней, скажем, шум моря — я проверяю и убеждаюсь в своей правоте. Несколько камушков, все чёрные — возможно, высохнув, обернутся серыми, но и так очень даже ничего. Кусочек чего-то, что напоминает рыбные чешуйки. Я верчу крохотные кусочки между пальцев — цвет медленно переливается из оранжевого в розовый и обратно. Красиво.       Спасибо?       Я оборачиваюсь в её сторону с комом в голове — только не говорите мне, что для этого она и пропадала в воде — чтобы подарить мне — она знает, что значат для птиц подарки? — не принимать бы слишком близко к сердцу — хочу поблагодарить, но её и след простыл. Так часто бывает, что госпожа исчезает в тот один несчастный миг, когда я смею отвернуться и отвлечься, и неизвестно, в какой стороне её искать. Может, и не стоит: после купания надлежит провести некоторые процедуры в одиночестве. Мне тоже есть чем заняться.       Да, я не стал вороном. Прошлый план не сработает. Но я придумаю новый, пока обсохну. Точно.       Я оборачиваюсь на озеро, пытаясь найти в нём что-то общее с рекой, на которой рыбачил, и с морем, через которое перелетал. С цветом замурованных в дупле камней. С глазами госпожи.